Больше, чем...

      Они ввалились на студию, замерзшие и обескураженные. Марат, даже не сняв куртки, сразу ринулся в комнату отдыха ставить чайник. Эдмунд тихонько прошел вслед за ним, присел в кресло.       Марат искренне считал, что чашка хорошего горячего чая, предложенная в нужную минуту, способна решить если не все, то половину проблем. Он любил и умел заваривать чай, делал это быстро и ловко. Но сейчас у него дрожали руки. И причиной тому был не столько пережитый стресс, сколько молчаливое, электризующее воздух присутствие Эдмунда в паре метров от него. Электрические сполохи проникали под одежду, царапали кожу, поселяя в мыслях Марата полный сумбур. Он отчаянно хотел и при этом не знал, как заговорить с человеком, которого он однажды так сильно ранил.       Он носился вокруг стола, звеня посудой и поминутно просыпая заварку. Эдмунд же, казалось, пришел в свое стандартное состояние и был отрешенно-спокоен. Он нарушил свое молчание, только когда Корчемный развернулся к нему, держа по полной кружке чая в каждой руке:       - Марат, как же ты все-таки…?       - Держи, - перебил его Марат, протягивая ему дымящуюся кружку. Он знал, какой вопрос хочет задать ему Шклярский. И был не готов на него ответить.       Они пили чай в молчании, сидя друг напротив друга. Эд, втянув голову в плечи, согревал о кружку ладони, и в этом было что-то до дрожи невинное, почти детское. Марат смотрел на него, пытаясь угадать его мысли, и все отчетливей понимал, как же соскучился. Изящные пальцы притягивали взгляд, вызывая неутолимое желание прикоснуться к ним, переплести их со своими… Но взгляд Эдмунда был холоден, и сам он, молчаливый и бесстрастный, казался бесконечно далеким, неприступным, словно огороженным невидимой стеной, которую Марат сам же и построил.       - Слушай, по-моему, я тебе жизнью обязан, - наконец заговорил он. – Спасибо тебе большое.       - Да брось, не за что! – отмахнулся Корчемный.       - И все же, как ты оказался здесь?       Марат нервно усмехнулся, разводя руками.       - А ты не понимаешь?       Он понимал. Прекрасно понимал. Глаза белокурого басиста говорили обо всем, они всегда были действительно зеркалом его души, ничего не скрывавшим и не таившим. И именно это сбивало Шклярского с толку. Слишком хорошо он помнил твердый, решительный взгляд и безапелляционный тон Марата в день, когда все рухнуло:       «Я должен уйти».       Как же хочется забыть это все, как хочется вновь поверить в ту нежность, которой светятся сейчас голубые очи. Но…       - Спасибо за чай, - будто со стороны услышал Эдмунд собственный голос и стук пустой кружки о стол.       Он поднялся и быстро вышел из комнаты.