Внутри

— Ма-ам? — Ошарашенный Джонг присаживается на постели. — Что это было? Ты действительно думаешь, что я поверю во всю эту чушь? — Комкая тонкую ткань пододеяльника побелевшими от напряжения пальцами, парень жмурится, пережидая накатившую волну боли. — Сколько ты заплатила ему, чтобы этот хитрожопый докторишка сочинил для меня всю эту ахинею? — Милый, о чем ты? — Женщина предполагала, что будет нелегко, но такой агрессивной реакции от сына она совсем не ожидала. — Ты до сих пор не смирилась с тем, что твой сын — гей. Я об этом. — Аджжума отрицательно качает головой, но парень продолжает: — Я подозревал, что твое примирение с моей гомосексуальностью — это не по-настоящему. Ты просто делала вид, что приняла меня таким. А сама за моей спиной строила эту гадкую интригу? Женщина сжимает дрожащими пальцами свою шею: ей трудно дышать. — Нет, Джонхен… Парень не дает договорить: — Это просто смешно. Как вы могли подумать, что это жалкое представление, которое вы здесь устроили, разлучит меня с Кибомом. Я люблю его. — Джонг улыбается при воспоминании о рыжем веснушчатом соседе. — Я люблю его так же сильно, как ты любишь отца. Когда же ты поймешь, что мои чувства ничем не отличаются от твоих. И это не моя подростковая прихоть, как ты выражаешься. — Джонхен, дорогой, выслушай меня. Это не так. Ты же знаешь, что это не так! — Я не буду слушать этот бред, который вы придумали на пару с этим продажным человеком. Если вы сейчас же не приведете сюда Кибома — я сам к нему пойду. — Нервно дергаясь в сторону так, что игла капельницы выскакивает из вены, парень свешивает с кровати ослабевшие ноги, пытаясь встать. — Милый, остановись, прошу тебя! Я говорю правду. Кибом — всего лишь плод твоего больного мозга… — Замолчи! Замолчи сейчас же! Как ты можешь так? — Парень закрывает лицо руками, пряча за ними свое отчаяние, осознавая, что слишком слаб, чтобы самостоятельно дойти до соседней палаты, но тут же отдергивает их от глаз, ослепленный страшной догадкой. — С ним что-то случилось? Ведь у него была такая же опухоль, как у меня. Мама, скажи мне, что с ним? Ему сделали операцию, и он умер? — Господи, сыночек, что же мне сделать, чтобы ты поверил мне? — Он умер?! Мама, умоляю, скажи мне правду! — Он не умер… — Вот как? Так ты уже не отрицаешь его существование? — Горящие глаза Джонга пылают такой концентрированной ненавистью, что у женщины сжимается сердце. Ее милый котенок превращается на глазах в дикого неуправляемого зверя, готового разорвать любого, вставшего на пути к его фантомной любви. — Кибом! Что они сказали тебе, что ты не приходишь ко мне? Кибом! Кибом!! Хриплый голос сына разрывает сердце бедной женщине, когда она, будто выйдя из оцепенения, принимает единственно верное решение и, срываясь с места, спешит за помощью в ординаторскую. В палату врывается доктор с двумя медсестрами и, крепко сжимая мечущегося Джонга за запястья, вводят в его вену успокоительное пополам со снотворным. *** Что-то чудовищно сильное разом обрывает сон, и Джонхен в ужасе распахивает глаза. Бездонная дыра разом заполняет все внутренности, воздуха не хватает, и осознание неизбежного привычно оплетает язык вязкой горечью. Воспоминания последних дней в клинике режут ночной сон черными всполохами: вот он, еле стоящий на ногах, мечется по соседним палатам, пугая своим безумным видом многочисленных пациентов; вот он, добираясь в ночной час до рецепции клиники вскрывает шкаф с историями болезней, судорожно листая многочисленные папки с непростыми диагнозами; вот он, сидящий на полу пустой квартиры, впервые допускает в свое сознание слова доктора о галлюцинациях, сказанные в тот злополучный день; вот он судорожно сжимает края подушки, уткнувшись в нее мокрым от слез лицом, старается сдержать клокочущее в горле отчаяние — слишком много доказательств, слишком много «против». Утро врывается резко, обрывая ниточки изматывающего сновидения одним махом. Одиночество обрушивается многотонной глыбой, и парень еле успевает добежать до раковины — его снова выворачивает наизнанку. Сознание вопит «нет», но реальность бьет без сожаления: Кибома не было и нет в этой жизни. Прошло полгода с момента его выписки из клиники, и парень понемногу привыкает жить без жесткого режима белых больничных стен, но бывают дни, когда хочется забиться в угол и скулить от отчаяния. Все происходящее кажется жутко неправильным — ведь так не может быть, чтобы это щемящее чувство, вытеснившее изнутри все живое, было ненастоящим? Он надеется, что боль уйдет в прошлое, но она упрямо цепляется за него рыжими веснушками и теплыми губами, мешая жить дальше и строить планы на будущее. Джонг не работает и не спешит восстанавливаться в университет, болтаясь целыми днями по огромному городу, кишащему людьми, и, жадно всматриваясь в лица прохожих, надеется увидеть в них знакомые черты. Он прекрасно осознает, что это утопия, но преодолеть это странное желание внутри себя — пока не в его силах. Эпилог — Кибом, — губы сами шепчут то, что давно под жестким запретом. — Кибом… Темный пешеходный переход озаряется вспышками одиноко мигающего светильника, выдергивая из темноты черты человека, который давно перестал ему сниться. Темная длинная челка парня качается в такт тяжелым басам, вырывающимся из драной гитары, от которой тянется длинный желтый шнур. Джонг трясет головой, зажмуривая глаза, — он, наверное, сходит с ума… Его покоцанные мозги по заказу проецируют на сетчатку глаз желаемую картинку — вот и весь ответ. Но перед ним его хрупкий сосед по палате с лисьими глазами, и лишь жгуче-черные волосы и отсутствие веснушек отличают его от любимого рыжика. «Я всегда знал, что это неправда», — в груди взрываются миллионы фейерверков, и Джонг на ватных ногах двигается ближе. «Нет сомнения, что это он» — сердце ноет за грудиной, расползаясь пылающей болью между лопатками. «Как же глупо было верить в то, что говорил доктор». Черноволосый парень феерично берет последний аккорд, красиво изгибаясь в паре с инструментом, и знакомым, теплым тенором пропевает последние слова незнакомой песни. — Кибом… — на выдохе произносит Джонхен, прислоняясь к гладкой колонне: ноги будто налиты свинцом. — Кибом, родной… — Извини, мы знакомы? — Красавчик отставляет гитару в сторону, подходя вплотную к ошарашенному парню. — Эй, ты глухой? Немой? — Усмехаясь, вокалист щелкает перед его носом пальцами и, перехватывая насмешливые взгляды своих согруппников, оголяет белоснежные зубы в широкой улыбке: подошедший парень действительно выглядит потерянным. — Тебя так впечатлило мое пение, что ты потерял дар речи? — Извините, я, наверное, обознался. — Джонг медленно разворачивается и идет дальше, растирая ладонью лицо. «Опять галлюцинации», — обреченно констатирует он, перебирая короткие шаги вялыми ногами. — Эй, парень. — Знакомый голос рвет душу в лохмотья, но Джонг, не оборачиваясь, упрямо идет вперед. Нет, он не позволит вползти в свою голову очередному глюку. Как же это жестоко — у него даже голос Кибома. Джонг заметно ускоряет шаг — надо бежать из этого ужасного места, наверх, к солнечному свету, но на его плечо неожиданно ложатся длинные тонкие пальцы. — Да подожди же ты! Какой же ты шустрый, еле догнал. — Черноволосый сгибается пополам и, опираясь на свои колени, пытается отдышаться. — Знаешь, мне, кажется, я и вправду тебя где-то видел. Ты как, не очень спешишь? Может, по кофе? *** Я снова смотрю в тебя — туда, где всегда темно, Надеясь на чудо — вдруг, откроешь сегодня дверь. Но темное покрывало вновь, как когда-то совсем давно, Завешивает настоящее на большой засов. Тропинками параллельными мы с тобой идем, Привычно играя роль: только не быть собой, Но где-то над нами кружит неподвластный рок: Я знаю — мы скоро встретимся на одной.