Я тебя никогда не забуду

— И чтобы я тебя тут больше не видела, драная сучка! Еще раз попадешься, пожалеешь, что твоя проблядь-мать вообще тебя родила!       Именно с этого мне и хотелось бы начать. Как раз-таки после этой фразы, обозначавшей, что теперь мне еще и негде жить, я пришла к весьма оптимистичному выводу — хуже уже не будет, это самое дно. Судьба вообще никогда особо меня не любила, если уж на то пошло.       Родилась я в семье конченных алкоголиков, мать пила и нещадно смолила на протяжении всей беременности, наделив меня хронической астмой и общей слабостью здоровья. Постоянное пребывание на воздухе (периодически меня просто выгоняли на пару дней из дома) и активные игры со сверстниками, конечно, способствовали укреплению иммунитета, но — кого я обманываю? — невозможно излечиться от болезни, за которую дают инвалидность, беготней наперегонки с пацанами. Случались и обострения, я попадала в больницу, и, черт меня дери, это были самые приятные моменты моего детства. Обычно скорая забирала меня из школы во время приступа (почему-то там меня "накрывало" чаще всего), затем молоденькие санитарки оформляли в палату с необычайно мягкими подушками, а из школы сообщали родителям. Мать приводила себя в человеческий вид, переставала пить на этот период, приносила дешевые мягкие игрушки ядовитых цветов и шоколадные конфеты, которыми я не могла насладиться, потому что врач категорически запрещал сладкое. И она плакала, сидя подле больничной кушетки, извинялась за то, что не смогла родить свою дочь здоровой, что обрекла на нищенское и убогое существование. Приходил и отец, но обычно подшофе и говорил мало и сухо, боясь выдать свое состояние; на прощание я получала от него скупое чмоканье в макушку и пожелание скорейшего выздоровления. О, как же я молила бога, в которого тогда еще верила, чтобы его пожелание не сбывалось! Я хотела как можно дольше оставаться здесь, в больнице — сказочном мире сытной еды, чистоты и трезвых доброжелательных родителей. Приходили и друзья, дети таких же родителей, как мои, веселили рассказами про продолжавшуюся и без меня дворовую жизнь, съедали принесенные матерью конфеты, травили матерные анекдоты во весь голос, за что и выгонялись персоналом больницы с угрозами дальнейшего "невпускания" их в здание. Пацаны традиционно прощались со мной крепким ударом кулаком о кулак, девочки же легонько целовали в щечку, щекоча и без того хорошую фантазию.       Тут-то мы и подобрались ко второй Большой Подставе в жизни. Видимо решив, что родителей-алкашей, херового здоровья и отсутствия каких-либо условий для развития мне мало, природа сделала меня, что называется, "не той ориентации". Испытывала ли я терзания по этому поводу? В самый пик полового созревания мальчишки из моей компании во всех красках любили рассказывать друг другу о том, какие "сучки им уже дали", а какие "собираются дать", и я не отставала от них в этом занятии; о том, что я должна бы рассказывать, какие брутальные мужики меня "уже поимели", а какие "собираются поиметь", мне сказать забыли. Воспринималось это в порядке вещей — за девчонку в компании меня никто не считал. Неоднократно я слышала от старших друзей нелицеприятные высказывания о "пидорасах", которых нужно "убить нахуй", но особенно в подробности не вдавалась, и знала лишь то, что речь идет о мужчинах, занимающихся сексом с мужчинами. О лесбиянках (я позже выяснила, как это называется) я подобного не слышала и жила себе спокойно лет до шестнадцати. Да-да, вы угадали. Тогда я встретила ее.        Как сказал бы Набоков: "Свет моей жизни, огонь моих чресел; грех мой, душу мою". Но я не Набоков, и скажу проще: в тот вечер, когда в очередной раз бухой отец вышвырнул меня из дома, я встретила ту самую, которую полюбила на всю оставшуюся жизнь. Это не была ошеломляющая любовь с первого взгляда, даже страсти, и то не было. Эмма — так ее звали, — спросила у меня, сидящей на обхарканной ступеньке и теребящей дотлевающую сигарету, как пройти к дому номер двадцать шесть. В тот день она решила пройти другой дорогой, желая сократить время пути, и не нашла свой дом, в который только-только переехала от родителей. Погода была не совсем уж отвратительная, и я предложила проводить ее, ибо еще не стемнело, и мне не нужно было торопиться в гараж, в котором ребята из моей компании ночевали, когда их выгоняли родители. Она приняла мое предложение, я встала с импровизированной лавочки, отряхнула джинсы и затянулась, желая уже выкинуть окурок. Затяжка вышла более глубокой, чем ожидалось, я закашлялась. Эмили чуть не подпрыгнула от моего неожиданно громкого "гавкающего" кашля. Она постучала меня по спине своей маленькой, но крепкой ладошкой, потом достала из пластикового пакета стеклянную бутылочку с водой и протянула ее мне. Я сделала большой глоток, шумно проглотила. В нос ударили пузырьки. Второй раз за пять минут я закашлялась, но в этот раз Эмма лишь усмехнулась. Отдышавшись, я поблагодарила ее за воду и напомнила, что должна проводить ее до дома. Настолько необычной она показалась мне тогда для нашего криминального района, что я решилась расспросить ее, что же она делает в этом месте (чего я обычно не делаю). До сих пор вспоминаю с улыбкой, как она начала рассказывать о себе с самого рождения прямо в первую встречу. Прелестная незнакомка родилась в семье врача и учительницы, училась на все пятерки в престижной школе города, потом, как только получила письмо о зачислении в университет, стала подыскивать недорогую квартирку, чтобы жить отдельно. Родители, несмотря на то, что не хотели расставаться с дочерью, ее инициативу поддержали и согласились оплачивать ренту. Сейчас же она учится в университете на юриста и является старостой группы. Что меня удивило, ни слова о личной жизни не было сказано. Потом случилось то, чего не хотелось мне больше всего: она спросила о моей жизни. Мне не хотелось представать перед этой милой девочкой отбросом из неблагополучной семьи, и первым моим желанием было соврать. Почему я сказала ей тогда всю правду? И про родителей, и про то, куда отправлюсь после того как провожу ее, и про вечные болезни? Не знаю, но не сделай я этого, жизнь бы сложилась совершенно иначе. Эмма бы не заставила остаться у нее "пока дома все не образуется", не провожала и не встречала бы со школы каждый день, не приказывала делать уроки. Потом, после моего недолго продлившегося переезда домой, она бы не просила меня вернуться к ней, не целовала под проливным дождем и не клялась в любви.       Тем утром, когда я вышла на улицу, уже не помню, зачем, был ужасный ливень. Я прошла пару шагов и услышала ее голос. Она тогда показалась мне особенно прекрасной. Ах, черт возьми, простите мне мой сбивчивый рассказ, в котором я забываю все главное. Забыть рассказать, какой же она была, непростительно, пожалуй. Сборный образ модели: длинные светлые прямые волосы, светлые брови и слегка коричневатые ресницы, которые она густо красила черной тушью; глаза были у нее зеленые, но не такие, каким представляют себе обычно зеленый цвет — хвойно-зеленый мешался с цветом хаки, присутствовал маленький крап охры, и вся радужка обведена черным контуром. Маленький рот с пухленькими губами розово-кораллового цвета, который она зачем-то каждый день красила в светло-шоколадный. Единственное, что отличало ее от красотулечек с обложек модных журналов — маленький рост. Днем она носила каблуки и видимой разницы у нас не было, но дома, босиком и в домашней одежде я не могла поверить, что ей больше восемнадцати — со спины Эм выглядела ребенком. Итак, тем утром я услышала оклик и увидела ее, стоящую под старым подъездным козырьком. Наши взгляды встретились, она подбежала ко мне — без ее обычной грации, ведь мокрые дороги не способствуют пробежкам на высоких каблуках, — и, не говоря ни слова, прижалась своими губами к моим. Готова поклясться, в тот момент она ожидала чего угодно: толчка, удара, отстранения, но точно не ответа. Мы целовались страстно, пылко, импульсивно — словно это был первый и последний раз; мы не думали, что кто-то может нас увидеть, отдавались друг другу до конца. Спустя почти вечность она отстранилась и сказала: "Я люблю тебя. Люблю!".        Мы прожили вместе долгих четыре года. Ее стараниями я поступила в университет на филолога. Четыре года бесчисленных поцелуев, страсти, любви, незабываемых ночей.       Пьяный мудак избил и изнасиловал Эмму, когда она шла домой из университета. Она не дожила ровно неделю до своего двадцать третьего дня рождения.