Wisteria

Цветы – это нечто удивительное. Никогда не ожидаешь, что они смогут расти внутри горшка, в ловушке. Никогда не ждешь, что они начнут прекрасно цвести. Они должны были расти в дикой среде, самостоятельно бороться с сорняками. Тем не менее, они каким-то образом делают это. Они живут в неволе. Они не просто живут – я еще не встречал ни один цветок, который не был бы по-своему совершенен. И даже с последним лучиком света, который вы можете дать, растение все равно будет пытаться жить. Однажды мне пришло в голову, что люди чем-то похожи на растения. В темноте или на солнце, но мы продолжаем расти. Разница лишь в том, что мы можем выбрать, где расти, сколько света нам необходимо, сколько воды можем принять. И да, нам не нужно заниматься сексом посредством фотосинтеза, ветра или еще-чего. Я слишком много думал об этом. Не о сексе с помощью ветра. Эта мысль рассеяно пришла ко мне, когда я отвлекся. Такое часто бывало. Я стоял в центре своего магазина цветов, тщательно проверяя, пытаясь вспомнить, все ли цветы были укрыты, прежде чем я пораньше ушел бы из магазина. Я вспомнил о подсолнухах. Каждый вечер я закрывал магазин в девять и переставлял подсолнухи с витрины на окно магазина, поворачивая их и отрывая засохшие и мертвые листочки. Это предоставляло им возможность на получение большего количества света, когда солнце попадало на эту часть улицы в оставшиеся несколько часов. С тех пор, как я купил этот магазин полтора года назад, я впервые покидал его раньше обычного. Когда я передвинул высокие ведра с подсолнухами из одной части длинного помещения магазина в другую, я вдруг понял, что цветы проведут на солнце намного больше времени. Может быть, они подрастут или станут лучше и красивее, но только в том случае, если я почаще буду закрывать магазин раньше, хотя бы на два часа… И снова меня посетили глубокие философские мысли о цветах. – Я не сумасшедший, – сказал я ведру с гортензиями возле моих ног. Оно не ответило. Все равно в вечернее время солнца оказывалось недостаточно. Октябрь прижимался лицом к витрине моего магазина и обдал холодом, когда я ударился рукой о стекло, переставляя подсолнухи на место рядом с крошечными декоративными тыквами, которые я выращивал. Да. Я взрослый мужик, который украшал цветочный магазин крошечными тыковками, говорил цветам, чтобы они не судили меня, и чувствовал себя виноватым, уходя из магазина не в девять вечера, а в шесть. Все равно в магазине не было покупателей в последние часы, а это значило, что на полу между рядами не валялась почва, и не было слышно критических замечаний, когда пенсионер, пытающийся заплатить, поднимал с пола упавшую пени. Только тишина и покой, нарушаемые лишь низким гулом охладителей, которые стояли возле стены, и шум нью-йоркских пробок за дверью. Никто и не заметил бы, если бы я закрылся раньше. Правда. Вина, сжимающая мою грудь, была абсолютно бессмысленной. Я взглянул на настенные часы, решив уйти ровно в шесть. Сейчас было пять пятьдесят три. Я медленно обошел ряды, осматривая то одни полки, то другие, пока не оказался возле прилавка. Развязка тугих узлов передника заняла у меня целую минуту. Я не торопился, так же снимая запятнанную черную футболку с облупившимся логотипом магазина на груди. Самая хорошая рубашка, которая у меня была, лежала сложенной глубоко в ящике под прилавком. Специальная рубашка. Для вечеринок. Потому что я, очевидно, постоянно ходил на вечеринки. В единственной рубашке. Пять пятьдесят четыре. Медленно натягивая рубашку, я застегивал пуговицы, начав с нижней, потому что где-то читал, что это занимало больше времени. Только таким идиотским способом я мог объяснить, каково это – быть начальником самому себе и кричать на себя за то, каким паршивым работником я был. – Никто не умрет, если я закроюсь раньше, – рассуждал я, повернувшись к вазе с розами на прилавке. Да, черт возьми, я мог уйти, когда захотел бы, и никто не остановил бы меня. Я мог уйти прямо сейчас… Ключи. Я нащупал их в кармане, зашел в служебное помещение, взял куртку и закрыл за собой дверь. Пять пятьдесят семь. Интересно, что сказали бы мои бабушка и дедушка, которые всю свою жизнь работали каждый день, а затем они увидели бы, что я рано уходил с работы ради вечеринки. О, Боже. Я даже никогда их не знал. Наверное, они были итальянцами. Пять пятьдесят восемь. Висевшая над входной дверью связка колокольчиков зазвенела, когда внутрь вошел клиент. Парень быстро передвигался, сразу исчезая в одном из рядов, но я заметил темно-синюю форму, заправленную в ремень, на котором висели пистолет и тщательно отполированный значок. Я понял, что он работал полицейским, и у меня образовался ком в горле. Не потому, что я подумал, что он арестует меня за уклоны от своих обязанностей или что-то в этом роде, а потому… Иногда цветы растут не в тех направлениях, в которых хотелось бы нам. В сторону цветочные пословицы – этот парень дал мне повод остаться. Я был признателен ему. – Сегодня мы рано закрываемся, – довольно крикнул я ему в переднюю часть магазина. – Я покойник, если не куплю эти цветы, – голос был более низким и настойчивым, чем я ожидал, для того, кто был… не так высок. Единственное, что я видел над проходом, так это взъерошенные от ветра светло-коричневые волосы. По крайней мере, я мог отчасти видеть его сверху. – Вы последний, – ответил я. – Спасибо, – он хотя бы пытался казаться дружелюбным. Я повесил куртку на ручку двери служебного помещения и снова нацепил фартук через голову, плотно завязывая его вокруг талии и прикрывая большую часть своей хорошей рубашки. Не стоило рисковать, если не было желания платить за химчистку. Офицер постепенно передвигался через ряды, быстро осматривая цветы, переходя от одних к другим. Я мельком взглянул на его нахмуренные, сведенные к переносице в самом великом нахмурении, брови. – Вам помочь? – спросил я. – Нет, – фыркнул он. – Я и сам справлюсь с этой романтической херней. Ясно. – Ну, я могу сделать что-то на заказ, если хотите. Я видел, как он снова нахмурил брови, обдумывая. Наконец, он произнес: – Да. Да, хорошо. Я повернулся к полицейскому спиной и собрал инструменты, которые лежали разбросанные на рабочем столе: ножницы, степлер, плоскогубцы и кусачки. Для «романтической херни», как он выразился, использование тематической бумаги для Хэллоуина в качестве упаковки цветов было неуместно, но я все равно вытащил один лист. Хотелось бы увидеть, что скажет этот парень, растерявшись от гнева. Позади меня разнесся звук шагов по линолеуму, затем последовал шелест пластика и цветов, когда он положил взятый с полки букет. – Только эти, – его голос прозвучал неожиданно тихо. – Пожалуйста. Я повернулся к офицеру, держа бумагу хэллоуинской раскраски в руках. – Какую… Я осекся. Я запнулся. Я не произносил его имя очень долгое время. – Марко? – полицейский настолько удивленно улыбнулся, задыхаясь, что улыбка изменила выражение его лица. – Жан, – наконец удалось мне выговорить. – Не могу поверить, что это ты, – продолжил Жан. Я ни слова не мог произнести. Тишина продолжалась несколько секунд; в моих ушах с бешеной скоростью стучал пульс, а пространство между нами… Мы просто смотрели друг на друга. Его взгляд изучал каждый сантиметр меня, начиная с темных волос, которых я не мог видеть, и ниже. Я покраснел, но его взгляд был таким пристальным и сквозным, что я пришел в бешенство. Я не знал, на что мне смотреть в первую очередь. Я разглядывал тканевые нашивки на его плечах, покрытые шрамами суставы на руках, узнал взъерошенные светлые и темные за ушами и на затылке короткие волосы, которые, должно быть, мягкие, как мех. Я разглядывал форму, заметив металлический значок на груди, на котором было написано «Кирштайн», рассмотрел неизменную знакомую форму рта и встретился с его янтарными глазами. – Это безумие, – наконец ответил Жан. – Я не знал, что ты здесь работаешь. – Магазин называется «Цветы у Ботта», – я слегка улыбнулся, а сердце в груди тяжело забилось. – Знаю, поэтому я и зашел сюда… – его лицо сразу покраснело, прямо как у меня. – Я часто здесь хожу, работаю по соседству. Как твои дела, чувак? Сколько лет прошло, пять? – У меня замечательно, – ответил я. Прошло шесть лет. – Дела вот налаживаю... – Здорово, – он не переставал пялиться на меня, ни разу. – А ты… коп, да? – я пытался говорить естественно. – Ага, полиция Нью-Йорка. К сожалению, я вырос, чтобы стать крутым, – Жан сделал неопределенный жест в сторону своего пистолета. – Приходится часто его использовать, особенно эти парковочные талоны. Он снова робко мне улыбнулся; его лицо полностью покраснело. Я не мог слишком долго смотреть на него, поэтому я отвернулся, положив инструменты, и взялся за упаковку цветов, которые он выбрал. – И для кого же они? – безразлично спросил я. – Хочешь извиниться перед тем, кого арестовал? Помню, видел такое однажды в шоу про копов. – О… – Жан выглядел взволнованно, вспомнив о цветах, и снова нахмурил брови. – Нет, нет. Парни, которых я арестовываю, присылают мне цветы за то, что я не сломал им руки. Это для моей невесты. Невеста. – Боже, ты женишься? – Не будь таким удивленным. – Если кто-то и должен быть удивленным, так это я, – ответил я. Я сразу пожалел об этом. Жан открывал и закрывал рот, не зная, что сказать; его лицо было темно-красным – до корней волос. – Поздравляю, Жан, – оживленно продолжил я. Буквы его имени живо и ритмично плясали на моем языке. – Спасибо. И за цветы тоже, – он кивнул на букет, который я завернул для него, завязав бант из ленты там, где цветы начинали цвести. – Надеюсь, они помогут. Мне понадобится любая помощь, блядь, все, что угодно. Я засмеялся, когда кассовый аппарат звякнул на прилавке между нами. – Ты хорошо выглядишь, – тихо произнес Жан. – Правда, очень хорошо, Марко. Я взглянул на него, но только на секунду; его глаза блестели. Мне стало страшно, что, если я буду смотреть на него слишком долго? – Спасибо, – сказал я. – С тебя восемнадцать долларов и девяносто девять центов. – Что ты делаешь сегодня вечером? – выпалил он. – Я, эм… Я, вообще-то, иду на вечеринку. Один из моих друзей недавно вернулся с боевой службы из Афганистана, так что мы празднуем… Вот поэтому я рано закрываюсь. – О. Я подумал, – Жан потер шею. – Нет. Все здорово. Да. Он выглядел старше, но говорил точно так же, подумал я. Я выкинул мысль о его шее из головы, пока она не заняла в мозгу все пространство. – Что? – спросил я, слегка улыбаясь. – Я просто подумал, было бы здорово, чтобы… наверстать упущенное, – произнес он наконец. Я взглянул на часы – шесть пятнадцать – стал ждать, пока кассовый аппарат закончит печатать чек, вручил Жану прежде, чем что-либо сказать. Затем я улыбнулся; лицо Жана порозовело. – Пойдем со мной на вечеринку, если тебе не нужно занести цветы сразу домой. – Что… А, нет. Она может подождать. Я, наверное, был не прав, – мрачно сказал он, – но я не собираюсь возвращаться к ней на коленях. «Ты совсем не изменился», – вдруг яростно подумал я. – Пошли, – произнес я, прогоняя эту мысль. Я схватил куртку и бросил фартук на прилавок. Вместе мы вышли из магазина на освещенную вечерним светом улицу и разговаривали, пока я запирал дверь. – Так… что за вечеринка? – нерешительно спросил Жан. – Такая вечеринка, на которую приводишь копа и ждешь, когда он пустится в пляс, – небрежно ответил я. – Что за… – Шучу. Мой приятель Эрвин только что вернулся из второй боевой службы в Ираке, он служил в армии. Он не был дома почти два года и потерял руку в бою… У него было тяжелое время. Поэтому решили собраться, чтобы он почувствовал себя как прежде. – Вроде неплохо. А можно где-то оставить свою форму? А то если будет коп на вечеринке, то меня примут либо за стриптизера, либо это все испортит, – из-за мысли, появившейся у него слишком поздно, он неосознанным движением сжал букет в кулаке. – И эти гребанные цветы. – Оставь их в моей машине, – предложил я. – Я всегда там что-то оставляю. Бар находится в нескольких кварталах отсюда. Мы подошли к моему автомобилю, припаркованному чуть дальше по улице от магазина – мой маленький экономичный малыш, к которому я привык за пару лет. Жан фыркнул. – Давай, валяй, осуждай мою машину, – засмеялся я. – А ты что водишь? Хаммер? – Ты прочитал мне столько лекций о том, что нужно беречь окружающую среду, что я перестал обращать внимание на такие вещи. Когда я разблокировал двери, Жан открыл дверь с пассажирской стороны и бросил цветы на сиденье. Он расстегнул достаточно пуговиц на полицейской рубашке, чтобы снять ее через голову, задирая белую футболку, которую он носил под ней, и обнажая плоский живот и выпирающие ребра, покрытые мурашками от холода. Во рту пересохло. Я не знал, какой автомобиль он водил. Я не знал, кто купил ему это черное пальто, которое он накинул поверх белой футболки, или кто знал его размеры для покупки одежды. Я не видел его шесть лет. Но он был до головокружения знакомым мне, настолько, что на миг у меня ушла земля из-под ног. – Ты идешь? – Жан посмотрел на меня поверх автомобиля, вскинув брови. – Я… Да, – я бросил куртку на сиденье водителя, запер дверь и, отступив на тротуар, зашагал рядом с ним. Как может незнакомец быть таким знакомым? Какое-то время мы шли молча. Город был живым и продолжал жить даже в это время дня, рядом с нами было очень плотное движение автотранспорта, пока мы не свернули на тихую улочку с домами. Где-то на полпути по этой улице я заметил, что он смотрел на меня, не стесняясь. – Все еще так непривычно, – произнес наконец я, встретившись с ним взглядом. – Что, я действительно выгляжу по-другому? – Ага, – ответил он. – И да, и нет. – Насколько? – Ты избавился от этой дурацкой стрижки под горшок, – рассмеялся Жан. – Неужели тебе настолько нравилась моя прическа, что ты сделал себе такую же? Я коснулся затылка, где парикмахер сбрил часть волос. – Парень сам сделал, – я засмеялся, – так что я оставил. Ушам только холодно. Смех и дыхание Жана превратились в пар, выдыхаемые на мороз. – Ты все так же постоянно улыбаешься. Это не изменилось. И ты до сих держишь в запасе на крайний случай одну чистую рубашку. – Что… Откуда ты знаешь… Он снова засмеялся. Мы перешли улицу. После очередной длинной минуты молчания на улице стало темнее, и Жан снова заговорил. Он никогда не был одним из тех людей, кто всячески пытался продолжить разговор, чтобы не чувствовать неловкость в отсутствии беседы, но вот сейчас он заставлял меня говорить с ним. – Получается, ты владеешь собственным магазином? – Ага, – улыбнулся я. – Меня наняли в качестве помощника старому мужику, которому принадлежал магазин, и когда он решил отойти от дел, я купил это маленькое предприятие у него. Полтора года назад. – Я думал, ты станешь художником, – тихо сказал он. Я взглянул на него. – Я думал, ты станешь. Он внимательно глядел на меня, не отводя глаз; я смотрел на него в ответ. Было столько всяких мыслей, которые я мог бы сказать вслух, но не сделал этого. – Все меняются, – сказал он и замолчал. – Так кто же эта счастливица? – я задал вопрос, стараясь, чтобы он прозвучал случайно, легко… Затем пробормотал: – Это… Это женщина, так… Жан округлил глаза и густо покраснел. – Да. Конечно… «Конечно», – сказал он. На улице все темнело и темнело, над нашими головами загорелись уличные фонари. – Ее зовут Саша, – продолжил он. – Я познакомился с ней, когда начал работать в полиции. Тебе бы она понравилась. Она только и делает, что стебется надо мной. – Значит, она тот человек, которого стоит удержать. Он слегка улыбнулся. – Когда она не ведет себя, как упрямое маленькое дерьмо, она действительно замечательная. – Здорово. Рад за тебя. Впервые Жан не смотрел на меня, когда я говорил. – Она отлично готовит, – выпалил он на пустом месте. – О… Саша? – Да. Тебе стоит прийти как-нибудь, она любит готовить для гостей. Все, что захочешь – она найдет необходимые ингредиенты, Богом клянусь. Да хоть мерзкое дерьмо. Я рассмеялся. – Звучит очень вкусно. – Нет… Она правда хорошо готовит, просто находит какие-то странные вещи, чтобы приготовить. Например, бизона, гремучую змею… кучу всего странного. – А насекомых не жарила? – Нет, но ее так и подмывало, – поморщился Жан. – Я сказал ей, что, черт возьми, нет. – Круто, – искренне ответил я. – Я бы хотел встретиться с ней. Мысль о том, как он сидел за кухонным столом, который он купил с кем-то еще, казалась мне более странной. Эта извращенная, неясная параллельная вселенная, в которой я существовал, шагая рядом с Жаном, которого я не видел последние годы, не знал, где он жил, не знал его вообще. – Как далеко это место? – спросил Жан, засовывая руки в карманы пальто. – Не далеко. Два-три квартала осталось, – после мы немного дольше шли молча, выдыхая наружу пар. Пронзительная мелодия звонка до чертиков удивила нас; я оставил его на полной громкости, когда на утро ставил будильник, и звонок старого телефона эхом, как сирена, разнесся на улице. Я резко вытащил телефон и сразу ответил, только остановившись, чтобы проверить имя звонящего, когда мелодия прекратилась. – Леви, – сказал я с удивлением. – Привет. Жан отошел от места, где мы остановились, нахмурившись. – Бойфренд Эрвина, – объяснил я ему шепотом. Голос Леви тихо прозвучал на другом конце провода: – Он не придет. – Почему? – Мы отменили вечеринку. Эрвин не пойдет. Он не будет выходить из дома. – Боже, – ответил я. – Что случилось? – Он не скажет. Я думаю, у него приступ паники, но он не говорит, – Леви всегда был спокойным и собранным, даже в чрезвычайной ситуации, но я слышал напряжение в его голосе. – И что мне сделать? – спросил я. – Хочешь, чтобы я пошел в бар и сказал им, или поговорить с ним? – С баром я все уладил. Сегодня он не будет ни с кем говорить. – Я могу прийти завтра. Какое-то время на том конце провода молчали. Я взглянул на Жана и обнаружил, что тот с мрачным выражением лица наблюдал за мной. Он не отводил глаз от моего лица; они блестели в белом свете уличного фонаря – глаза желтые, как крылья у совы, сверкали, словно тусклое золото. Я не осознал, что Леви уже говорил что-то около минуты. Я просто продолжал думать об этом слове – золотистые. Оно крутилось на языке и застряло в моей голове. – Сделаешь это? – спросил Леви. – Прости, что сделать? – Завтра. Не поднимай тему о его руке, или я убью тебя, – Леви повесил трубку. Я опустил руку и взглянул на телефон, экран которого почернел после того, как закончился звонок. Я взглянул на Жана и сказал: – Вечеринка отменена, чувак. Его ответная реакция подкачала. Через минуту он вскинул брови. – Что случилось? – Думаю, для него это было слишком. Вечеринка, люди, после всего, что было с ним, – меня захлестнула жалость, я переживал за своего друга, но пытаться помочь ему – это было бы еще хуже. – Эрвину просто нужно снова почувствовать себя в безопасности. И рука… – И что ты будешь сейчас делать? – тихо спросил Жан. Это пришло не мне в голову. Без надобности похода в бар, мы стояли на тротуаре, глядя друг на друга, бессмысленно оказавшись вместе. Мы в недоумении пялились друг на друга. От выражения его лица у меня скрутило живот. – Мы могли бы пойти напиться, – предложил я. – Или… мы могли бы пойти поесть, или… Нам не надо… Я не знал, что сказать. Мне вдруг захотелось видеть его, остаться и поговорить с ним, но на вечеринке было бы полно народу, шутки, и она была бы легкомысленной во всех смыслах. Но и оставаться с ним наедине я тоже не хотел, поедая ужин за столом напротив него, сидеть рядом с ним… Я не знал, как без… – Марко, – тихо произнес Жан. – Хм? – мое лицо горело. Он подошел ближе, его выражение лица оставалось нечитаемым. Он был всего на пару дюймов ниже меня, так что ему было достаточно чуть задрать голову, чтобы наши глаза оказались на одном уровне. Он вглядывался в мое лицо этим пронзительным взглядом, хмурился, кривя рот и кусая губу. Мой пульс стучал в горле. Чуть ближе, после моего движения вперед, между нами оставалось крошечное расстояние, и свет уличных фонарей отражался в его глазах. Все, о чем я думал – это золотистые, золотистые, гребанные золотистые глаза. – Жан, – тихо произнес я. Когда он поцеловал меня, мне было больно, но так бывало всегда, когда он целовал, когда он боялся. Жан двинулся всем телом, быстро и просто, прижимая меня к выцветшей стене из коричневого камня многоквартирного дома, возле которого мы стояли. Его руки скользнули под мою рубашку, коснувшись бедер, притянули меня к нему и одновременно толкнули обратно. Я крепко обвил руками его шею – он отчаянно целовал меня, отстраняясь, и снова возвращался к моим губам, даже не думая о том, что ему было трудно дышать. Я ослабил хватку на шее и держал его лицо обеими руками. Жан задыхался, но все еще не останавливался, уткнувшись носом в мой, задевая мои губы, нежно прося. Я ждал, когда он снова начнет нормально дышать. В голове было ясно, пульс стучал быстрее впервые за последние шесть лет, я снова целовал его, запустив руки в волосы. Он тут же углубил поцелуй; его реакция была бурной и пылкой, его руки находились у меня на пояснице под рубашкой и прижимали меня ближе к нему, еще ближе, его пальцы впивались в мою кожу. Мне был знаком его вкус, его запах… Я так сильно хотел его, что мог ощущать это чувство везде – вплоть до кончиков пальцев. – Пожалуйста, – было все, что произнес Жан, когда он отстранился, опаляя дыханием мою кожу. – Ко мне, – мой голос дрожал. – Я… Мой дом… Три квартала отсюда.