Wisteria

На следующее утро я проснулся с ощущением, словно плавно перешел из одного сна в другой. Поздно утром моя спальня выглядела иначе; солнце было высоко, раскинув лучи поперек кровати. Я прищурился и понял, что не бывал в своей квартире в это время дня последние полтора года, ведь магазин цветов всегда открывался рано, а я и забыл, насколько мягкой была кровать. Снова закрыть глаза и уткнуться носом в простыню оказалось самой лучшей идеей. Все мое тело устало: усталость стучала в висках; я то снова проваливался в сон, то снова просыпался, подумывая о том, чтобы вылезти из постели за едой или оставить магазин закрытым на весь день… Думая о том, как болели мои чувствительные губы, ощущая вкус его губ в уголках своих… «Это был всего лишь сон, – напомнил я себе. – Как и все остальные, как и в любую другую ночь». Горечь, что поселилась у меня в душе, была мне уже знакома. Я пытался как можно сильнее закутаться в одеяло и исчезнуть. Сон был слишком реальным, но он не мог быть настоящим, поэтому он и не был – вот так вот. Очень маловероятно, что я встал бы прямо сейчас. Я бы провел остаток дня, жалея себя и вспоминая его золотистые глаза… Но во сне они были другими, взрослее; вокруг глаз появились морщинки, когда он смеялся. Определенно, мое воображение стало куда богаче. Похотливый неудачник. Я вспомнил его выгнутую спину и голодные и сильные ладони, которые были повсюду, как он отнял у меня ключи от моей же квартиры, как едва открыл входную дверь. После этого я сдернул с него футболку через голову, спотыкаясь в темноте и пытаясь найти свою спальню, ощущал тепло его тела, когда он придавил меня к кровати, целуя, кусая и облизывая каждую веснушку, которую мог найти; стоны, появлявшиеся в его горле, превращались в мое имя, снова и снова, пока он не закричал, и я… Где-то рядом со мной донесся глубокий сонный вздох. Я распахнул глаза, почувствовав боль от яркого света. Когда я понял, что рядом со мной лежал Жан, боль ушла. Забылась. Это был не сон. Он спал на животе, согнув руки. Его волосы были взъерошены, он хмурился во сне, словно недоумевая, прижавшись щекой к подушке и открыв рот. Я повернулся на бок, чтобы рассмотреть Жана – расстояние между нами было всего несколько сантиметров. Он дернулся во сне, и его пальцы коснулись моих. Я не двинулся с места. Я просто смотрел на него. Жан был другим, но оставался таким же. Да, он выглядел старше – ему двадцать шесть. Я неожиданно вспомнил, что у него в апреле прошел день рождения. И когда он перестал быть тем девятнадцатилетним студентом, которого я встретил в колледже? Но все же это был Жан. Под глазами были синяки светло-фиолетового цвета – как доказательство того, что он недостаточно спал. На лице была грубая щетина, а морщинка между бровями, появившаяся от того, что он часто хмурился, оставалась там даже тогда, когда он выглядел спокойным. Он не был пареньком, которого я впервые встретил. Он вырос, а меня не было поблизости. Но сейчас я хотел его – чтобы он вот так спал в моей постели – больше, чем что-либо еще. Я просто не знал, хотел ли он меня также. Жан все мог с легкостью обернуть в малоприятное. Он мог проснуться и сказать мне, что это была ошибка – проще простого. Он мог снова сказать мне, что он не был геем – это классика. В груди поднялась паника. Жан снова вздохнул во сне, и я почувствовал на плече его дыхание. Сейчас или никогда. Я протянул руку и нежно, как только мог, коснулся его лица, проводя одним пальцем вдоль скулы. Он медленно просыпался, не понимая и злясь, и пытался сфокусировать зрение. – Это всего лишь я, – выдохнул я. Жан оглядел меня полностью. Я почувствовал, как щеки покраснели, но я продолжал глазеть на него, ожидая, когда он шевельнется. Даже если он собирался уйти. Он перевернулся на бок и протянул ко мне руку. Я подвинулся ближе и обвил руками его шею; Жан коснулся моего лица точно также, как и я его, сокращая между нами пространство и нежно целуя меня в чувствительные губы. На этом и закончили. – Думаю, я вспомнил расположение каждой твоей веснушки, – пробормотал он. – Это невозможно, – улыбнулся я. – Нет. Я помню, – он наклонился и нежными губами поцеловал веснушки на внутренней стороне предплечья. – У тебя их целая туча на ребрах. Я убрал волосы с его лба, когда он наклонился, чтобы поцеловать веснушки на лопатке, и засмеялся. – Как поэтично. – Смотри, – фыркнул он. Жан сел и откинул одеяло, обнажая мою грудь. Я вздрогнул и поежился, ощутив его грубые пальцы на коже. Его глаза сузились, он торжествовал. – Видишь? Я помню. Я просто наблюдал за ним и улыбался. После этого повисла тишина, долгая и жаждущая – нас вполне устраивало просто смотреть друг на друга. Я чувствовал это безумное желание заново узнать его, воссоздать вид того худого паренька, которого я впервые встретил, и разобраться с его взрослой версией. Жан натянул на нас одеяло, и я крепко притянул его к себе. Он подчинился, не говоря ни слова, руками обвивая меня за талию, уткнувшись лицом в сгиб плеча, а я зарылся носом в его волосы. – Ты выглядишь старше, – мой голос звучал приглушенно. – Ты тоже, ботан. – Я не специально, – я не думал, что прошло так много времени. – Я тоже. Я поцеловал его волосы, и мы оставались в такой позе некоторое время. Солнце поднималось все выше. Мне показалось, что Жан вновь уснул, но потом он медленно провел пальцами по моей спине. – Любимый, – пробормотал Жан моей коже. – М-м-м. – Я скучал по тебе. Каждый день скучал. – Прошло немало времени, – с сомнением произнес я, открыв глаза. Я не хотел слушать то, что не соответствовало действительности. Я не хотел, чтобы он говорил то, что я якобы хотел услышать, даже если действительно хотел. Даже если хотел его. Жан вылез из моих объятий и сел, уперевшись в постель одной рукой и выгнув плечи. Его взъерошенные волосы спадали на лоб, но он не обращал внимания. Я лег на спину и наблюдал за ним, как он пытался подобрать слова. Наконец он снова взглянул на меня свирепым взглядом, и мне стало слегка страшно. – Марко, – тихо произнес он. – Каждый день. Я был слишком напуган, чтобы узнать, почему он так долго ждал, чтобы вернуться. Вместо этого я протянул руку и снова привлек Жана к себе, прижимаясь лбом и носом к его лицу. Я закрыл глаза. – Ты до сих пор называешь меня «любимый». – Как и всегда. – Только тогда, когда ты счастлив, – я слабо улыбнулся. Жан поцеловал меня в нос, в уголок рта, а затем мягко в губы. – Мне тебя не хватало, – прошептал я. – С того дня, как ты ушел. Внезапный низкий гул вибрирующего телефона напугал нас. Пока он продолжал вибрировать, меняя один сигнал на другой, мы стали искать источник звука. Я заметил свой телефон в углу комнаты, но его экран оставался темным. Я обернулся; Жан уже встал и рылся в одежде на полу в поисках своего мобильника. Он выругался, когда увидел входящий номер, и сел на край постели, глядя на него и отправляя звонящего на голосовую почту. Я сел. – Кто это был? Жан не ответил. Он сделал глубокий вдох и потер шею, затем резко встал и натянул боксеры. Он повернулся ко мне, все еще держа телефон в руке. Лицо Жана приобрело страдальческое выражение, а брови были нахмуренными. Мне не пришлось спрашивать дважды, кто это был. Телефон начал вибрировать – второй звонок. Жан сбросил и забрался обратно ко мне в постель. Он скользнул рукой по моему затылку и наклонил голову, целуя глубоко, грубо, жарко. «Это его извинение, – подумал я. – Это все, что он мог сказать». Я протянул руку, чтобы коснуться его лица, чтобы удержать его, но он отстранился и снова встал. Не говоря ни слова, он взял телефон и направился к двери спальни, ступая босыми ногами. Он закрыл за собой дверь и ответил на звонок. – Привет, детка, – услышал я его голос. Простыни все еще оставались теплыми там, где он лежал, и ощущение обиды было просто невыносимо. Оно переливалось через край, скручивая живот, и мне стало трудно глотать. В глазах жгло. Опять. Я снова был здесь, слушал его и притворялся, что я – пустое место. Это было в порядке вещей, да? Я должен был привыкнуть к этому. Он трахал меня, потом улыбался своим родителям и друзьям и называл меня соседом по комнате. Своим другом. Я не мог разобрать слов, которые он бормотал по телефону, но я догадывался. Интересно, он сказал, что я был «старым другом, которого он встретил» или просто «продавец цветов»? Может быть, он не упомянул меня вообще. Шесть лет прошло, а ничего не изменилось. Во мне закипел гнев, но страдания были куда хуже: знакомые и такие же сильные, как фантомные боли. Я встал и натянул боксеры и футболку; мои руки отчаянно требовали чем-то занять их. Я застелил постель, пальцами зачесал волосы назад и вытер глаза, чтобы он не увидел, что я плакал. «Только не снова, – подумал я, – не начинай. Не в этот раз». Жан толкнул дверь спальни, медленно открывая ее; в его руке был телефон. Он сел на край постели и какое-то время ждал, прежде чем снова на меня взглянуть. – Это была Саша? – тихо спросил я. – Да, – он потер лицо. – Что ты ей сказал? – продолжал я твердым голосом. – То, что меня вызвали на ночную смену, и я спал в участке. Там есть кровати, на общежитие похоже… Я часто так делаю, – Жан провел рукой по волосам. – Она поняла. – И как давно ты используешь такое положение вещей? Он взглянул на меня. – Что? – Ты говоришь ей, что отсыпаешься в участке, а сам идешь и трахаешь кого-то другого? – я вел себя как ребенок, но мне было плевать. – Это каждый раз срабатывает? – Марко, ты – единственный этот «кто-то другой». Я ничего не ответил. Мое горло сжалось, а на языке появился привкус соленых слез. Жан встал, подошел ко мне, провел руками по моей шее и взял мое лицо в ладони; его хватка была сильной, и я не мог отвернуться. Он поцеловал меня, а я его, но из нас двоих я был тем, кто потерял всякую надежду, кто жаждал, кто не мог себя контролировать, кто вынужден был углублять поцелуй, кто снова тянулся к нему и срывал дыхание с его губ, когда он задыхался. Он сразу же отступил, но для меня это был как спусковой крючок; я резко отстранился от него, почти спотыкаясь о его черные джинсы, что по-прежнему валялись на полу. – Нет, – выдохнул я. – Нет, я не сделаю этого снова. Жан пробормотал: – Любимый, я… я не могу… – Нет. Не заставляй меня это делать, мы не будем… – Марко… – Ей-Богу, я не позволю тебе снова так же поступить со мной, Жан. Я не собираюсь быть твоей гребанной тайной. – Я и не прошу тебя об этом! – Нет, не просишь. Ты ни хуя меня не спрашиваешь. Ты возьмешь свою одежду и уйдешь из моей квартиры и оставишь меня в покое, – меня переполняла ярость, но я заставлял свой голос звучать ровно, чтобы он не надломился. – Марко! – Я не допущу этого опять. – Да не прошу я тебя об этом! – гневно крикнул Жан. – Хорошо. – Черт возьми! И куда мне от этого деться? Я ничего не ответил. Я просто смотрел на него, наблюдая, как его лицо меняло цвет. – Это все, что ты хочешь от меня? – кричал Жан. – Правда? Ты хочешь, чтобы я просто ушел и делал вид, что ничего не было? – Так было в прошлый раз, – сказал я. Он стоял в одних трусах, нервничал и выглядел так, словно хотел ударить меня. Волосы на затылке были взъерошены – там, где я поцеловал его. Я поднял с пола его футболку и бросил ее Жану через всю комнату. – Убирайся. – Марко… – Я сказал вон, – меня окутало странное спокойствие, и я оставил Жана одного в спальне, направляясь в самую дальнюю часть квартиры подальше от него. Стоя на кухне какое-то время, я глубоко вздохнул. Я не был спокоен. Я оцепенел. У меня уже было подобное – такое состояние возвращало меня к целостности. Знакомое было ощущение, так что не стоило принимать поспешных решений. Я открыл холодильник, вытащил яйца, молоко и сыр. Мерная кружка висела на стене рядом с плитой. Сковородка уже стояла на одной из конфорок. Рецепт омлета…. Не нужно. Без понятия, когда мне пришло в голову приготовить омлет – я все равно не стал бы его есть. Я разбил два яйца на сковородку и действовал механически: перемещающийся человек, парень готовил завтрак. Одно движение на один вздох – вот и все, что мне следовало делать, и это было просто. Яйца громко зашипели, как только попали на сковороду, но я все еще слышал возню в своей спальне. Он ничего мне не сказал. После он ушел, и я услышал только щелчок входной двери, когда он закрыл ее. Я тут же оставил завтрак и направился в спальню. Если он забыл хоть что-нибудь из одежды, хоть волос на подушке, я сожгу его. Я отметил про себя, что нужно будет купить освежитель воздуха и избавиться от его запаха в постели, в комнате, в собственных мыслях. Я знал, что он ничего не оставил, гребанный дотошный урод, но я перекидывал каждую подушку, сорвал одеяло с кровати, отшвырнул ногой матрас, в случае, если что-нибудь упало. Я не собирался позволять ему оставаться в этой квартире, в этой жизни, которую я построил без него. Я – тот новый человек, который вырос из мальчика, закончившего колледж, и стал мужчиной, которого в очередной раз покинули… Я нашел только записку, после того, как я успокоился и сел на край кровати, держась руками за голову. Из-под подушки, на полу, выглядывал край мятого желтого стикера. Конечно, он знал, что я везде держал кучу стикеров. Я использовал их для каракулей, но даже отсюда я заметил манеру почерка. Он что-то написал, пару слов. Мне потребовалось много времени, чтобы набраться смелости, встать и отклеить бумажку от подушки. Его почерк был все таким же: этот небрежный шрифт прописью, неуклюжие кривые в каждой букве. Было только два слова, начирканные по всей бумажке. «КАЖДЫЙ ДЕНЬ» – все, что было написано. Я смял стикер и бросил его в угол комнаты.

***

Давайте я вам расскажу, что значит любить человека, который не может признаться всему миру, что любит вас. Это просто уникальная вещь. Что-то между болью от неразделенной любви и абсурдностью забрасывания человека сообщениями. Это как солнечный ожог. Ты проводишь на улице целый день, чувствуешь тепло. Невероятно. Чувствуешь себя свободным, бегаешь быстрее, играешь как маленький ребенок, потому что сейчас лето. На улице ты находишься дольше обычного, сердце стучит медленнее, лениво от теплой погоды. Так здорово. Ты хочешь, чтобы так было всегда. Затем ты просыпаешься на следующее утро и чувствуешь на всем теле ожоги. А в моем случае больше веснушек. Чем больше проводишь времени на жаре, тем хуже становится: волдыри на коже, клетки тела отмирают, и боль. Боль от ожогов такая настоящая и ноющая каждую секунду, и нет истинного облегчения. Глупо. Смешно. Каждый день весь осенний семестр второго года обучения в колледже я просыпался рядом с Жаном. Мы жили вместе в общежитии, его рабочее место всегда было завалено бумагой домашней работы, а кровать не использовалась, потому что каждую ночь он спал в моей. После этого нужно было идти на пары на определенном расстоянии друг от друга, говорить небрежно, насколько это возможно, стараясь не вспоминать его вкус, когда мы разговаривали с нашими друзьями. Было страшно, когда приехали его родители, чтобы забрать сына на рождественские каникулы, и ты улыбался им, здоровался и задавал себе вопрос, возненавидят ли они тебя, если узнают, что ты превратил их сына в гомосексуалиста. Когда он поцеловал меня в первый раз, запинаясь и напирая, неопытно, словно он целовал бы меня до тех пор, пока я не влюблюсь в него, он мне уже очень нравился. Мне пришлось наблюдать, как он паковал свои вещи, и слышать, как он говорил, что вынужден уехать, что родители не одобряли его обучение искусству или психологии или чего-то еще, что он там хотел. Ведь он хотел, чтобы они гордились им. Я понимал, что, оставляя колледж, он оставлял и меня. Он скорее загнал бы себя в могилу, чем признался кому-то, что любил меня. Так что ты справляешься с этим так же, как и с солнечными ожогами. Занимаешься всякой ерундой, чтобы заставить себя чувствовать лучше – ледяные ванны, алоэ-вера, ибупрофен – и делаешь вид, что тебя не существует. Поначалу это больно, но ты не можешь перестать двигаться вперед. Ты не можешь перестать жить. Рано или поздно волдыри проходят, кожа начинает шелушиться, и внутри ты становишься новым. Новый человек с дипломом и работой в магазине цветов, которая тебе действительно нравится, и там хорошо платят. И эта важная составляющая всегда будет мрачнее, чем остальная часть тебя. Поначалу она всегда будет жечь. Но ты научишься с этим жить. Ты одеваешься, выключаешь плиту, выбрасываешь пережаренные яйца в мусорное ведро, вытираешь глаза и идешь на работу. Именно так я и сделал.

***

Около шести часов вечера, когда в магазине было самое оживленное время, я заметил, как они тащились мимо витрины. Все трое ввалились внутрь, разговаривая и смеясь между собой; их значки на груди блестели, а форма у всех была одинаковая. Я поднял взгляд и сразу же отвернулся, стараясь не краснеть, пока я разговаривал с клиентом у кассы. Она не заметила; она хотела розы, но не обычные… Жан тихо встал за ней и ждал. Офицер со светлыми коротко-стриженными волосами выглядел смешно, стоя посередине моего магазина: у него были объемные руки и грудь, мышцы, а тонкие губы постоянно изгибались в ухмылке. Он стоял в конце очереди между Жаном и высоким темноволосым офицером. Самый последний – худой парень, который возвышался над всеми остальными, но казался хлипким, почти хрупким. Слабый коп. Эта шутка была столь же плоха, как та шутка, которая стояла в очереди, терпеливо ожидая, я уверен, чтобы поиздеваться надо мной, сделав вид, что не узнал меня. Может быть, он обзовет меня педиком, чтобы рассмешить друзей. Мне хотелось убить Жана. – Берт, – сказал светловолосый. – Какого хрена ты делаешь? Высокий полицейский вздрогнул от неожиданности, услышав свое имя, и поднял взгляд, держа в руках букет лилий. – О. Покупаю цветы для Сэми. – Ты что-то натворил? – рассмеялся блондин. – Я… Ничего, – Берт покраснел. – Она любит лилии. – Как романтично. Педик. – Оставь парня в покое, – пробормотал Жан. – Пусть парень сходит с ума от любви, а, Райнер? – Ты-то что понимаешь в этом? – хихикнул светловолосый, Райнер. – Просто заткнись. Берт заикался. – Я… я собираюсь попросить ее руки, но я не знаю, когда это сделать. Не хочу, чтобы она думала, что я не собираюсь жениться. И не хочу, чтобы она догадывалась об этом. Вот так. – Сегодня скидка на лилии – пятьдесят процентов, – обратился я к бедному высокому полицейскому. Берт снова покраснел, когда взглянул на меня, и слегка улыбнулся в знак благодарности. – Вы все педики, – объявил Райнер, наслаждаясь сказанным. Жан уставился на меня. Даже когда я отвернулся от Райнера и закончил со старушкой и ее розами, которые, по ее мнению, вовсе не розы. Наконец, настала его очередь. Я наклонился вперед над прилавком, положив ладони на поверхность, и с трудом взглянул на него, изображая на лице радостное выражение. Райнер отошел и направился гулять по ряду, где стоял Берт, чтобы снова поиздеваться над ним. Остались только я и Жан: он стоял передо мной, расправив плечи, и глядел на меня этими золотистыми глазами. – Чем Вам помочь, сэр? – Давай нормально, – спокойно ответил Жан. Я заговорил низким голосом, даже слишком: – Я сказал тебе просто оставить меня в покое. – Не могу. И не собираюсь. – Офицер Кирштайн, я не знаю, что Вам сказать. – Марко, просто поговори со мной. Просто поговори. – О чем? – прошипел я. – О твоей невесте? Я отошел от стойки и отвернулся от него, перебирая бумаги, собирая инструменты и убирая их вниз, не в состоянии сосредоточиться. Он стоял прямо и глядел через плечо, откашлявшись и убедившись, что другие офицеры не обратили внимания. – Послушай меня, Ботт. Я буду приходить в это хренов магазин каждый день, если придется. И ты не сможешь выгнать меня, потому что я буду что-то покупать. А так как я платежеспособный клиент, то ты не сможешь отворачиваться от меня. Это расизм. – Что за… расизм… – я обернулся, чтобы посмотреть на него. – Это нарушение закона, – сказал Жан с каменным лицом. – Я должен знать. – Почему? – Почему расизм? Боже, Марко, какого… – Зачем ты это делаешь? – прошипел я. – Почему ты не можешь признать, что это было на одну ночь, и уйти? – Потому что моя рубашка все еще валяется у тебя в машине, – тихо ответил Жан. – Пойду и принесу ее тебе, – не очень вежливо произнес я. Он нахмурился. – Ничего не будет, Жан. Я не буду… Даже термина такого нет. Другой женщиной? Я не буду мальчиком на побегушках у твоего Жирного политика. – Да я просто хочу с тобой поговорить, – Жан сжал челюсть. – Марко, стань снова моим другом. Наконец я прочистил горло. – Вы должны что-то купить, офицер, потому что, я уверен, Вы немец, и если я прогоню Вас отсюда, то это не будет считаться расизмом в нашем штате. – Берт, – кинул Жан через плечо высокому полицейскому, – принеси мне эти цветы. – З-зачем? – Куплю их для тебя. Если Райнер такой мудак, то кто-то должен заступиться за тебя. Берт подошел и положил лилии на прилавок. Жан указал на букет и встретился со мной взглядом; уголки его рта дернулись в улыбке. – Я возьму эти. Я закатил глаза, как подросток, но все же вбил данные в кассовый аппарат и принял от него деньги. Райнер и Берт направились к двери, снова вернувшись к разговору, и Жан последовал за ними. На полпути он повернулся ко мне. – Каждый день, Марко. В ответ ему я только покачал головой. Жан улыбнулся, а затем вышел.