Wisteria

Хоть он и был полным идиотом, но всегда держал свое слово. Каждый день в обязательном порядке – иногда прямо перед закрытием магазина на ночь, а иногда ровно в шесть, как и тогда, когда он приходил в первый раз – Жан Кирштайн заходил через главный вход. Он выбирал случайный букет, не взглянув на цену, и терпеливо ждал своей очереди. Когда он был единственным покупателем в магазине, то не торопился, обходя ряды, продлевая эту пытку как можно дольше, затем, наконец, подходил к прилавку и протягивал мне цветы. Иногда он был одет в униформу, а иногда в штатское; он все равно приходил, хотя я знал, что он жил абсолютно в другом районе. На нем были черные джинсы, вансы, как и всегда, и убогая футболка, которую я помнил еще со времен колледжа. С человеком-пауком, Sex Pistols или с логотипом вытянутого черепа-Карателя. Первую неделю я ничего ему не говорил, за исключением «С Вас девятнадцать долларов и девяносто девять центов» и «Спокойной ночи». Я не хотел говорить с ним, я не хотел видеть его, я не хотел думать о том, что привык спать в этой футболке с Карателем еще в колледже, когда он уезжал домой на выходные. Больше всего я не хотел знать, что он потом делал с купленными цветами. Семь букетов? Розы, лилии, гортензии… Он правда покупал их у меня, чтобы заставить поговорить с ним, а затем шел домой и отдавал их своей невесте? Я не хотел знать. Но все же узнал. Это случилось в середине второй недели, когда он резко швырнул цветы на прилавок, даже не глядя на них. Я прочистил горло. – Что ты с ними делаешь? – спросил я. Жан был потрясен. Его глаза увеличились в размерах; он улыбнулся. – Чего? – Что ты с ними делаешь после того, как покупаешь? Отдаешь их Саше? Он даже не вздрогнул – просто продолжал лыбиться. «Победно. Радостно. Самодовольно», – мрачно подумал я, стараясь не позволить гневу уйти. – Я отношу их в полицейский участок. У нас есть комната – кухня с гостиной, так что я оставляю их там. – И никто не спрашивает, зачем ты покупаешь такое количество цветов? – Я говорю всем, что пытаюсь выиграть в споре, – ответил Жан. Я поморщился, ничего не ответив, и отдал ему чек. Жан взял цветы, сунул бумажку в карман джинсов и подмигнул мне. – Ты сломаешься, Ботт. – Хорошего дня, – пробормотал я. Самодовольная улыбка все еще не сходила с его лица, когда он ушел. На третьей неделе я сдался. К этому времени было уже начало декабря, но как только Жан толкнул входную дверь, я увидел его в одной форменной рубашке с короткими рукавами, которые плотно обтягивали большие мускулистые бицеп… Хватит. Но потом я заметил свежие следы крови на груди и на носу. На сгибе челюсти красовался темно-фиолетовый синяк, а другой «фонарь» был под глазом. – Что случилось? – прокричал я ему через весь магазин. Жан удивленно взглянул на меня. – Что? – Твой глаз, – уточнил я. – Иди сюда. Жан пересек помещение в пять медленных шагов, слегка прихрамывая, и, оказавшись по ту сторону прилавка, наклонился ко мне вперед. – Что, твою мать, случилось? – спросил я, осматривая его синяк под глазом, но, казалось, было не все так плохо – разве что выглядело немного болезненно. Из-за этого он угрюмо щурился, как Клинт Иствуд, даже при том, что улыбался мне. – Он просто зеленый. Я арестовал его за нарушение условий досрочного освобождения. Он на протяжении многих лет был замешан в делах с наркотиками. Обычно он спокойный, так что я не думал об этом, а потом он как замахнулся на меня... – Хорошо тебя разукрасили. – Он на сантиметров тридцать выше меня, – проворчал он. Я засмеялся. – Ты в курсе, что у тебя все еще кровь на лице? – О… Забыл. Смена закончилась, когда этот парень взбесился. Я просто хотел съебаться оттуда побыстрее, чтобы увидеть тебя. Я даже не обратил внимания. Я густо покраснел. – У тебя фингал под глазом. – Круто выглядит? – усмехнулся Жан. – Выглядит больно. – Да, но благодаря ему ты разговариваешь со мной, так что это стоило того, не правда ли? Я потер свое пылающее лицо. – Ты будешь покупать цветы или как? Я понял, как близко ко мне находился Жан; мы оба опирались на стойку друг к другу, и я сразу выпрямился, отворачиваясь, и подошел к раковине в углу. Я намочил кипу бумажных полотенец под прохладной водой и предложил ему. Жан не сводил с меня взгляда; улыбка медленно и криво расползлась на его губах. Он тоже выпрямился и стал вытирать лицо. – Твой нос, – сказал я. – Кровь все еще на носу. Он приглушенно пробормотал «Спасибо» в полотенце. Я отвернулся и занял руки, приводя все в порядок, пока он не успел заметить, что я пялился на него. Я уже пытался найти способ заставить себя поговорить с ним, даже если грубо, может быть, я бы устроил ему бойкот прямо сейчас, он бы даже не просек, в чем дело… – Эй, – голос Жана раздался с другой стороны магазина – он забрел далеко и теперь стоял в одном из рядов в начале, изучая горшки с пуасентиями, которые я поставил. – Эти новые. – Ага… Они пришли сегодня утром. Я всегда заказываю их на Рождество. – Они рождественские? – Есть одна история про них… У одной маленькой девочки не было денег, чтобы купить подарок Иисусу. Думаю, это произошло в Мексике. Так вот, к ней пришел ангел и сказал, чтобы она сорвала сорняки рядом с парковкой возле церкви. После она положила их перед алтарем, и из этих сорняков выросли пуасентии. Мне кажется, что красные лепестки символизируют кровь, но мы все равно покупаем их на Рождество. – Жесть, – произнес Жан. – Ништяк. Я взглянул на него, перестав возиться с инструментами на столе. – С каких пор тебя интересуют цветы? – С тех самых, когда ты начал интересоваться ими, – ответил он. В моей голове завыла предупреждающая сирена, а живот скрутило. «Только не это, – говорил я себе, – только не опять». Стоя там, в спальне, я старался не плакать и заставлял себя вновь сказать ему, что больше никогда это не повторится. Это был опасный путь, и я не знал, как мне не сбежать в панике. – Я думал, что ты хотел дружить, – мой голос прозвучал слишком высоко. Жан выждал какое-то время, затем взял что-то с полки и вернулся ко мне, шлепнув маленькую, с виду покинутую, пуасентию, на прилавок. Только тогда он заговорил: – Я хочу, чтобы мы были друзьями, – сказал он. – Друзья уделяют друг другу время, разве нет? – Наверное. – Я думаю, что это круто, ну, ты знаешь – вся эта фигня с цветами. – Цветы – это круто, – ответил я, сбитый с толку. – Друзья говорят о всякой крутой фигне. Друзья тусуются вместе. Вот и все, что нужно. Я сомнительно уставился на него. Жан нахмурился – а-ля Клинт Иствуд. – Друзья говорят друг другу, что они круто выглядят, если у них стоит фингал под глазом после победы в драке. – Против подростка? – я засмеялся. – Разве у тебя нет электрошокера?

***

Вот так мы и стали друзьями. Мы уделяли друг другу время как друзья. Он спрашивал меня о цветах. Я стал частью этой «тусовки», о которой он упомянул, и спустя несколько дней он выкатил мой офисный стул из служебного помещения и оставил там, где я работал. Как же это бесило – я никогда не садился во время работы, потому что мне приходилось постоянно бегать, но иногда вечером, когда Жан приходил после рабочего дня измученным, он садился на стул без спроса. Он прикидывал в уме, сколько по времени я смогу выдержать наши беседы, и постепенно, с каждым его приходом, наши беседы все затягивались и затягивались; я стал чувствовать себя более комфортно, мог это выдержать. Однажды в пятницу он пришел пораньше и помог мне убраться в магазине – на это ушло несколько часов. В те моменты, когда он подходил ко мне слишком близко, у меня начинало болеть в груди. От беспокойства, я полагаю. Нервы. Я скучал по нему. Как по другу. И он помогал мне на работе. Только в один день он не купил цветы: в последний день месяца, когда пришел в магазин очень поздно. Я думал, что он не придет вообще. Я уже запер входную дверь и начал выключать свет в магазине. Жан постучался и прижал руки к окну, пытаясь разглядеть помещение сквозь морозные узоры на стекле. Я поспешил открыть, впуская мощный порыв ветра, который силой толкнул дверь и окатил меня холодом. Жан поступил таким же образом, потеряв равновесие, и ввалился в дверной проем, падая мне на грудь, и мы оба чуть не рухнули на пол. Я удержал его только одной рукой, а другой пытался закрыть дверь против ветра, и, наконец, мне удалось это сделать. Жан потирал руки, пытаясь согреться. – Охренеть, – присвистнул он. Я сразу отпустил его, отряхивая снег, который попал мне на руки и футболку. – Я думал, ты не придешь, – сказал я, дрожа. – С чего бы это, а, ботан? Господи, на улице весь день такое творится. – Тебе… тебе не стоило приходить, в смысле… Я не знал, почему слова сегодня не хотели выстраиваться в предложения. Я пришел в ужас, что разговор станет неловким, и я снова попытался заговорить, но получилось, что мы заговорили одновременно. – В смысле… Жан начал: – Я хотел… Мы оба замолчали. Мое лицо покраснело, и его, почему-то, тоже. Затем Жан ухмыльнулся. – Что случилось? – Я… Что? – Да что за херня происходит, что ты так краснеешь, Марко? Я не обнимал его уже более месяца. За долю секунды, когда он упал на меня, хватаясь руками за плечо и руку, его запах остался на моей одежде. – Я просто нервничаю из-за снега, – ответил я. – Я же не знал, что ты такой тупой, раз пошел в такую погоду, идиот. Ухмылка все еще не сходила с его лица, черт бы его побрал. – Тебе стоит просто пойти домой, – робко добавил я. – Я возвращаюсь в участок, – сказал Жан, застегивая пальто, которое было надето поверх формы. – В новостях сказали, что сегодня снега выпадет просто уйма, поэтому нас попросили быть наготове, насколько это возможно, и если возможно, то привести семьи. В участке есть генератор, такая погода наверняка скажется на мощности электричества... Мы переждем в специальном месте, там есть все удобства. Хватай куртку. – Чего? – Ты пойдешь со мной. Если снежная буря вырубит электричество в этой части города, то твоя хреновенькая квартирка будет одной из первых. – Эй! Моя квартира не хреновая! – я рассмеялся. – Кстати, откуда ты знаешь, в какой части города вырубит? – Все равно будет не круто, если я окажусь прав, а это часто бывает, и ты будешь сидеть в темноте, свернувшись в клубочек, как слабак. Бери куртку. Я сделал так, как он сказал, закрыл остальную часть магазина как можно скорее и натянул рукава куртки, одергивая себя и шагая медленно, чтобы не выглядеть слишком радостным. Жан подержал для меня дверь открытой, когда мы выходили. Мы оказались на улице, где ветер дул непредсказуемо. С каждым днем темнело все раньше и раньше. На часах было восемь вечера, а небо уже окрасилось в черный цвет; уличные фонари давали тусклый свет и были почти бесполезны, поскольку снег валил хлопьями. – Полицейская машина, – сказал Жан, выпуская пар изо рта. Мы побежали к автомобилю на стоянке чуть дальше по улице и быстро забрались на сиденья, хлопая дверями машины против ветра. Мы взглянули друг на друга: оба с покрасневшими лицами, запыхавшиеся. Так сильно дрожали, что было трудно дышать. Я усмехнулся, и он улыбнулся, пристально вглядываясь в мое лицо. Жан протянул руку и убрал растрепавшиеся волосы с моего лба. Он тут же отдернул ладонь, нахмурившись, повернулся к рулю и вставил ключ в замок зажигания. – Снег, – сказал он наконец, – в твоих волосах был снег. Большую часть поездки мы сидели в тишине, пока машина двигалась вперед. Это не было неудобно ни в малейшей степени; Жан сосредоточенно глядел на дорогу, где уже образовалась пробка; снега становилось все больше, нас окружали неопытные водители и свет фар. Я не мешал ему вести машину, часто сглатывал, чтобы избавиться от комка в горле и успокоить живот. Полицейский участок оказался меньше, чем я ожидал – старое здание из красного кирпича стояло в стороне от дороги между двумя жилыми домами. Жан оставил автомобиль с другой стороны здания рядом с другими полицейскими машинами, и мы вместе побежали через ледяной дождь к черному входу в участок. Я ожидал увидеть тюремные камеры и высокие столы, услышать звон телефонов, напряженных сотрудников службы девять-один-один и, может быть, лимонно-зеленый линолеум на полу, как в фильме у Стивена Кинга. Когда мы зашли в помещение с черного входа и прошли узкий коридор, оказавшись у последней двери справа, я удивился. В комнате стояли диваны, обеденный стол, на кухне было много шкафчиков, большая плита и высокий холодильник. Здесь было уютно; в углу работал телевизор, а посередине комнаты находился потрепанный фусбол. На каждой доступной поверхности стояли цветы. Какие-то букеты оставались в пластиковой обертке, лежа на кухонных прилавках; другие были поставлены в вазы или что-то похожее – кофейные кружки и пустые банки из-под арахисового масла. Какие-то были свежими, какие-то уже засохли. Те, которые Жан купил у меня в первую или вторую неделю после нашей встречи, были перевернутые и засохшие. Цветы и растения были повсюду. Он оставил их все. Пуасентии, которые он купил, стояли на телевизоре. Я был просто поражен. Жан, снимая пальто, посмотрел на меня как только вошел в комнату. Он слабо улыбнулся. – Я не шутил. Они все здесь. На другой стороне комнаты из дверного проема донесся низкий голос: – Ты вернулся, Жан? – Да, – крикнул он. – Я привез его, – он повесил пальто на спинку стула, который стоял возле обеденного стояла, и я наблюдал, как он спокойно, словно дома, передвигался по комнате. Двое полицейских, которых я сразу узнал, зашли в комнату из соседней: светловолосый Райнер и нелепо высокий застенчивый Берт. Райнер сел на стул возле стола, и Жан сел рядом с ним, потирая холодное лицо, чтобы согреть кожу. Я задержался в дверях, держа перекинутую на руку свою куртку. – Эй, – сказал Берт, опершись на кухонный прилавок. – Это ты тот продавец цветов? Я слабо улыбнулся. – Да. Прощу прощения за это, – я указал на цветы. – Хреново, что Жан выиграл спор, – хихикнул Райнер. – Ты – придурок, – сказал он ему, – ты должен был забрать их домой и отдать Саше. Жан откинулся на спинку стула. – Она бы попыталась их съесть. – Да, но ты кое-что упустил. Потом она будет вспоминать, каким прекрасным женихом ты так долго был, что ей станет по фигу, каким ужасным мужем ты будешь. – Ужасно романтично, Райнер, – Жан взглянул на меня и отвернулся, прежде чем я успел поймать его взгляд. Я прислонился к стене рядом с дверью и молчал, наблюдал, как он общался со своими приятелями. Они шутили друг с другом и смеялись. Лицо Берта покраснело. Жан ни к кому из них не тянулся, чтобы стряхнуть снег с волос. – Йоу! – резкий и низкий голос Райнера прервал мои мысли. – Берт! Лицо Берта порозовело. – Что? – Когда ты собираешься спрашивать свою девушку? – Райнер усмехнулся. Берт сунул руку в карман джинсов, найдя, наконец, небольшую коробочку для ювелирных изделий, и вытащил ее. – Я… у меня есть кольцо, – начал он, – то есть, я хочу сказать… В дверном проеме рядом со мной я услышал шаги. Я перевел взгляд в сторону, вспомнив, как Жан упоминал, что его невеста работала в полиции вместе с ним, и мне стало интересно, если я останусь здесь на ночь, то придется ли мне наблюдать, как Саша будет вешаться на него… Я послал мысли куда подальше. Дверь открылась с другой стороны, и в комнату ворвалась миниатюрная молодая женщина; ее длинные темно-красные волосы были влажные от снега и зачесаны назад, открывая бритый висок. Берт все еще говорил, когда заметил ее. – …Не было подходящего момента… Сэми? – я думал, что бедный парень начнет обливаться потом. Сэми казалась довольной этим, потому что сразу улыбнулась ему. – Не было подходящего момента для чего? – разница в росте была просто смехотворна. Она едва доставала ему до плеча, но я думал, что все и так было отлично. Когда он покраснел и смутился, он смотрел себе под ноги и видел… ее. «Вот так и должно быть», – подумал я. Вот так я хотел. – Иди сюда, мой глупенький, – Берт наклонился, и Сэми поцеловала его в щеку. Он потянулся к ней, но она тут же отошла, рассматривая цветы через толстые линзы своих очков; он провел рукой по ее спине, коснулся шеи. Прикосновение было естественным, инстинктивным. Внутри меня разгоралось раздражение. – Что с ними такое, Биг Бэ? – Сэми повернулась к нему, держа в руках букет лилий, которые Жан купил у меня три дня назад. (Прим. пер.: Биг Бэ (англ. Big B) – Большой Бэ досл. (Большой Берт). на англ. звучит лучше, поэтому я и оставила этот вариант) – Я… я… – Берт забыл свои слова. – Где твоя куртка? Здесь холодно… – Ты идиот! – сердито крикнул Райнер, чуть не доведя Берта до инфаркта. Рядом с ним Жан потер лицо и пробормотал «гребанный придурок» в ладони. Сэми смотрела на них, словно они сошли с ума. – Ребята, – Берт прищурился на них. – Ты что делаешь? – кричал Райнер. – Спроси ее уже! Сэми обратилась к Берту: – Спросить меня о чем? Бедный парень указал пальцем на дверь в другую комнату и испепелил взглядом, как только мог, обеденный стол и двоих сидящих за ним. Райнер усмехнулся и направился в мою сторону, к двери; его шаги чуть позже донеслись откуда-то из коридора, где он ступал по лестнице. Жан тоже встал, кивая мне, и вышел в соседнюю комнату. Я последовал за ним, вытягивая шею через плечо, пытаясь увидеть. Публика ушла, и это, казалось, должно было помочь. Берт стал меньше запинаться, и когда Сэми подошла к нему, все еще держа в руках цветы, он старался не так сильно краснеть. Жан потянул меня за воротник рубашки в соседнюю комнату, в которой было больше диванов, несколько столов и доска с заметками, исписанными цветными маркерами. Он привалился к косяку двери, а я стоял у него за спиной, глядя через его плечо на кухню. – Собственно, – начал Берт, – эм… Что я хочу сказать… Э… Стоя близко к Жану, я обратил внимание на его щетину на шее и подбородке. Я почувствовал запах мыла, которым он пользовался. Я отвел взгляд от девушки, которая прятала лицо за цветами, и посмотрел на парня, который так близко стоял ко мне, купивший эти цветы у меня. Для меня. Я заметил веснушку у него за ухом. Где-то глубоко в кармане Берт вновь нашел коробочку и опустился на одно колено перед своей девушкой. Он также запинался и добавлял «Эм» и «Ну», когда просил ее выйти за него замуж. «Все равно это прекрасно, – подумал я. – Так и должно быть». – КОНЕЧНО! – закричала Сэми и набросилась на него. Они вместе упали на пол, обнимая друг друга, а обручальное кольцо, эта коробочка и цветы, которые она держала, отлетели в сторону. После этого я отвернулся, не желая наблюдать подобное счастье. Не тогда, когда я мог дотянуться всего несколько сантиметров и положить ладонь на поясницу Жана. Вместо этого я развернул его в сторону от двери, положив руку ему на плечо и приложив палец к губам, показывая, чтобы он не шумел. Жан резко обернулся, удивляясь, и мы оказались нос к носу, всего в нескольких сантиметрах друг от друга. Он затаил дыхание, как и я. Наконец я откинул волосы с его лба, там, где растаял снег, оставив влагу. Лоб Жана нахмурился от моего прикосновения, а в глазах читалось напряжение, нежность и боль. Он отошел от меня, и мое сердце чуть не остановилось. Жан пересек комнату, в которой мы оказались, и направился к закрытой двери в другой стороне, открыл ее дрожащей рукой. Он посмотрел на меня, произнес низким голосом: – Пошли, Марко. Я молча последовал за ним. Дверь вела на слабо освещенную лестничную клетку и дальше в коридор. Жан открыл вторую дверь слева, схватив меня за футболку и потянув за собой, и затем закрыл ее, почти толкая меня к ней. В темноте я кое-что смог разглядеть – двухъярусные кровати и шкафы вдоль стен, освещенные лунным светом. Жан подошел ко мне еще ближе, вцепился в мою футболку; в глазах читались отчаяние и беспощадность. Я глядел на него, на каждую часть лица, краснея. Я поцеловал его, нежно и крепко, и он всхлипнул в мои губы. Я обнял его за шею и притянул ближе, желая почувствовать его, чтобы он взял вверх, чтобы с силой целовал меня, кусал мои губы, но Жан был мягким. Он действовал медленно и аккуратно, положив руки мне на талию. Я просто хотел, чтобы он трахнул меня, чтобы притвориться, что ничего не было, чтобы я смог уйти. Но он хотел заняться со мной любовью, и это было самое обидное. Жан отстранился и хрипло произнес: – Марко, я… – Ты просто хочешь остаться друзьями, – прошептал я, почувствовав жжение в глазах. – Ты просто хочешь остаться друзьями, я понимаю. Жан сглотнул. – Вот только я не знаю, как быть твоим другом, Жан, – позорные слезы катились по щекам. – Я не знаю, как перестать любить тебя. Он дотронулся до моего лица и прижал ладони. – Я думал, это все, что ты хотел. Я думал, что… – Все эти цветы, – выдохнул я. – И Берт, и его подружка… Они будут счастливы вместе, а я… Я не могу просто… Откуда-то в коридоре доносились суматоха, вопли, игривые споры о некоторых других офицерах полиции, когда они побежали мимо, предлагая сыграть в фрисбол, или звали друг друга по имени. Мы оба замерли, стоя в темноте, и я был все еще прижат к двери, не решаясь заговорить, пока они не спустятся вниз по лестнице. – Я люблю тебя, – прошептал Жан. – Мы с этим разберемся. – Как? – воскликнул я. – Ты же помолвлен, Жан, ты даже не… Ты не можешь… – Я, – сказал он твердо, – разберусь с этим.