Подсолнухи

Где-то в начале XlV века(1).

Лето всегда было странным временем года в этой стране. И самым нелюбимым для Гилберта. Не переносил он ни палящего солнца, ни ярко-голубое небо, ни зной, что не сходил иногда неделями. Зато обожал грозы. Когда приятный и холодный ветер дул в лицо, придавая спокойствия и умиротворения, заставляя расслабиться и совершенно не думать ни о чем. В один из таких любимых Гилберту дней к нему заявился Брагинский, смущаясь, переминаясь у входа с ноги на ногу, а после даря маленький цветок подсолнуха. - Это что? - непонимающе разглядывая краснеющего перед ним, еще совсем наивного и по-детски скромно улыбающегося Ивана и растение, что манило взор своими ярко-желтыми лепестками. - Подарок. Прими, - скромно буркнул Россия, протягивая еще ближе цветок, почти впихивая его в руки растерявшегося прусса. - С-спасибо, - кивнул альбинос в знак благодарности, усмехаясь и заставляя зардеться этим действием Ивана еще больше. - Опять сбежал из-под присмотра Золотой Орды? - в ответ ему был кивок и жалостливые фиалковые глазки, что изредка переводили на него взор. Байльшмидт иногда задавался вопросом о столь сильной привязанности Брагинского к нему. Нет, это было вовсе не противно, даже мило, если так можно выразиться. Особенно смотреть на эти алеющие щеки и на сверкающие добротой аметистовые глаза. Поражал еще тот факт, что ради него этот до безумия наивный мальчишка мог все бросить и придти, если альбинос этого пожелает. Совсем сбрендил. - Я, честно, рад, что ты пришел, - подойти ближе и притянуть к себе за талию опешившего Ивана. Положить голову ему на плечо и блаженно улыбнуться. Так спокойно. Брагинский что-то шепчет в ответ одними губами, сдерживая появившиеся слезы в уголках глаз, утыкаясь в тонкую и бледную шею Байльшмидта. Больше никто не нарушал тишину столь тоскливой атмосферы. Они понимали друг друга через прикосновения.

***

Январь 1762 года(2).

В багровых глазах было презрение, губы изогнулись в отвращении, а руки в недовольстве скрестились на груди. В душе царил лишь хаос. Вроде и обидно за такое обращение, но и злости нет. И простил он этого собственника, что до сих пор пребывал в детстве, давным-давно, но Великий хотел посмотреть, как у него будут выпрашивать прощение. И не ошибся ведь. - Извини меня, пожалуйста, - умоляя, стоя на коленях, повторял Брагинский в трехсотый раз, протягивая огромный букет подсолнухов. Почему-то вместо маски, что нацепил на себя Байльшмидт в самом начале разговора, тут же пришел шок. Потом смех, и слезы в уголках глаз. А дальше лишь нежные и долгие объятия дорого человека, вперемешку с головокружительными поцелуями до потери сознания. - Почему-то я ожидал от тебя именно этого, Брагинский, - жаркий шепот на ухо и сильные руки подхватили альбиноса, неся в комнату.

1 марта 1947 год(3).

Не было даже слез. Была лишь печальная улыбка, скрывающая стремящиеся наружу душераздирающие чувства. Одно из них - любовь. В руках находились любимые, такие слепящие глаза яркие подсолнухи, что были бельмом на глазу посреди этой серой канители. Россия медленно опустился на край гроба, в котором безвольной, холодной, такой восхитительно-прекрасной, словно шарнирная кукла, неподвижно лежал Гилберт. Алые глаза больше не откроются, не посмотрят с присущим им горделивостью и нахальством. Будоражащий нервы с хрипотцой голос больше не произнесет ни слова. А бледные губы не изогнутся в усмешке, не поцелуют, не подарят той нежности, что была между ними. Цветы опустились на лежащее посреди белых лилий тело, тонкие пальцы сжали холодную кисть, поднимая вверх и целуя теплыми губами. - Проснись, пожалуйста, проснись, - голос совсем тихий, низкий, отчаянный. - Я без тебя не могу. В ответ тишина и ему остается лишь ждать, что когда-нибудь эти самые руки нежно коснутся его в ответ, давая знать, что рядом. Что больше не бросит.