Приключения маленького Йонко или Шанкс до Рыжеволосого. Краснокровый король

      Я помню тот магический день, словно это было вчера. Огни на корабельной палубе светили так ярко, словно само солнце cпустилось с неба, чтобы осветить мой путь. Я сидел в маленькой, отделанной роскошью шлюпке и, перевалившись через край, ощупывал руками морскую гладь. Воды Гранд Лайна, холодные и не приветливые, обволакивали мою ладонь, до дрожи сжимая ее ледяной челюстью. Но я не мог отдернуть руку. Некая волшебная сила тянула меня вниз на океанское дно, словно там был запрятан огромный магнит, а я был полностью сделан из металла. Это был мой первый раз в море. Самый первый и самый незабываемый.       Я слышал много рассказов от Мегги, моей обожаемой няни, о том, как прекрасна и притягательна морская жизнь. Она кое-что знала об этом, ведь раньше, до того, как она попала в наш дом и взяла на себя обязанности по опеке надо мной, она была замужней дамой. Ее мужем был рыбак Северного Моря. Он часто уходил в плавания на несколько недель и даже месяцев, гоняясь за Белыми китами — редкими северными животными. Иногда он брал жену с собой.       - Он нечасто делал это, — вспоминала Мегги, — но когда он позволял мне забраться на борт, я была счастлива. Северный полюс прекрасен. Таких чистых, девственных земель на всем белом свете не сыщешь. Холод там пробирает до костей. Пусть люди и говорят, что Южный Полюс в сто раз холодней, киты не плывут туда, а они знают толк в чистых водах.       Она так живо описывала тот дивный холод, что я замерзал, сидя под одеялом в прогретой камином комнате. Я слушал ее, не отрываясь, упиваясь каждым словом, стараясь не упустить ни одной детали ее удивительных приключений на борту китобойного судна. Мегги описывала гладкую белоснежную кожу китов. Какой теплой и мягкой она была на ощупь, как она блестела на свету корабельных фонарей.       - А их рев… — Мегги закрывала глаза, все глубже погружаясь в воспоминания. — Он пробирал до самых костей, охватывал дрожью, покорял. Так кричат Боги. Надо любить море всем сердцем, чтобы прочувствовать это.       Я видел пожар в ее глазах, когда она говорила об этом. И теперь, когда моя рука погрузилась в недра морской пучины, я почувствовал, как то же пламя разгорается в моей груди. Сердце стучало громким размеренным боем, взывая к темноте морской. Оно молилось морским богам, чтобы они открыли мне все свои секреты. Я опускал руку все глубже, стараясь дотянуться до края неизведанного, а матушка все приговаривала беспокойным голосом. Не могу вспомнить, что она мне твердила, я не слушал ее, мне в тот миг милей был свист ветра в ушах. Я представлял себе белоснежную кожу под толщей черной воды. Пред моим мысленным взором один за другим возникали Белые киты, петляющие меж айсбергов, как горящие метущиеся души снуют меж простыми людьми. Я чувствовал, что в моем хрупком детском теле сидит такая же, жаждущая приключений, душа.       - Мы попали в холодное течение! — Послышался беспокойный крик матроса. — Нас уносит от корабля!       Все похватались за весла, разворачивая шлюпку обратно к архипелагу Сабаоди. Я уже и забыл, зачем мы сели в эту шлюпку. Сторона, с которой мы подходили к архипелагу, не была оснащена пристанью для таких огромных кораблей, а огибать пол-острова ради судна не было резона. Мама, по своей капризной натуре, отказалась от длительной сухопутной поездки до пункта назначения. Она отдала приказ высадить нас здесь, возле дорожайшего отеля острова, а судно пришвартовать в более подходящем для этого месте. Будь она посговорчивей, нам бы удалось увидеть все красоты Сабаоди этой ночью, но тогда я бы не смог прикоснуться к морю своими руками. Это был первый и последний раз, когда я радовался маминому упрямству.       Моя рука уходила все глубже в море. Я думал, что еще чуть-чуть и я смогу ухватиться за что-то такое, что мне уже не захочется отпускать. Ощущение того, что там, в глубине, моя судьба, мое предназначение, мой рок, не покидало меня. Дрожь возбуждения, благоговейного страха и дикого холода сотрясала все тело. Рука ушла под воду почти по локоть, я висел, перегнувшись через борт шлюпки и уцепившись ногами за скамью.       - Немедленно сядь! — Крикнула на меня мама.       Я вздрогнул. Судя по тону, она уже не первый раз отдает мне этот приказ.       - Подожди, мам, — умоляюще отозвался я, - там, в воде, что-то есть. Я достану сейчас.       В тот самый миг я увидел в море странный отблеск. Прямо под нами море пришло в движение, словно взбесившейся бык, оно поднялось на дыбы и сбросило нас со своей спины. Шлюпка едва не перевернулась, я увидел, как мама вцепилась пальцами в борт и истошно закричала. Она выкрикивала мое имя. Ее рука потянулась ко мне, и я протянул ей руку в ответ, но не успел зацепиться. Огромное скользкое щупальце ударило меня в живот и сбросило в море. Холодные черные воды проглотили меня, я едва успел задержать дыхание. Последний глоток воздуха был так скуден, толщи воды стиснули мне грудь. Оказавшись в ловушке морской тьмы, я запаниковал. Беспорядочно размахивая руками и ногами, я все глубже погружался в холодные воды Гранд Лайна. То, что казалось мне таким прекрасным всего минуту назад, теперь уничтожало меня, утягивало на самое дно. Каждая прожитая секунда под толщами воды превращалась в вечность. Я потерял ориентацию в пространстве, скудный лунный свет не мог добраться сюда, чтобы указать мне путь, а от корабельных фонарей нас унесло течением еще несколько минут назад. И я был в центре этого течения. Такое легкое, почти воздушное тело снесет в открытое море за считанные секунды. Никто не найдет меня. Ужас парализовал все остальные чувства, я не смог бы вздохнуть, даже будь я на суше.       «Это конец… — подумал я. — Мне не выбраться отсюда».       Как только эта мысль пришла мне в голову, страх неожиданно отступил. Знакомый тусклый блеск проносился прямо передо мной. Я протянул руки и крепко ухватился за скользкое щупальце морского короля. То был решающий момент. Либо он утянет меня на дно, лишив последней надежды на спасенье, либо вышвырнет наверх, в обитель моих человеческих собратьев. Я закрыл бесполезные в такой тьме глаза и еще крепче вцепился в склизкую плоть подводного зверя.       Холодный ветер резко ударил в лицо. Я расправил легкие, захватив огромную порцию кислорода, подавился ею, закашлялся. Щупальца морского чудовища высовывались из воды на добрый десяток метров. Слепящий свет корабельных фонарей ударил мне в лицо. Гигантский осьминог замахнулся щупальцем, на котором я добрался до поверхности, и со всей силы ударил им о морскую гладь. Я отцепился мгновением раньше. Воздушная волна забросила меня на палубу корабля. Я кубарем прокатился по деревянному полу и ударился о борт. Дьявольская боль пронзила мое тело, но сознание я смог удержать, хоть оно изо всех сил рвалось прочь от меня. Не без труда я поднялся на ноги, держась рукой за борт. Я видел, как морской король провалился под воду, а спустя мгновение корабль бросило в сторону. С той стороны, где стоял я, вода набухала огромной полусферой, а потом взорвалась, обнажив бурую гигантскую голову морского чудища. Он все выше поднимался из воды до тех пор, пока его левый глаз не оказался на уровне моего лица. Он смотрел прямо на меня, не на корабль, не на снующих в панике по палубе людей, а на меня. Его огромный глаз с прямоугольным блестящим зрачком ощупывал меня любопытным взглядом. В этом взгляде я увидел абсолютное море, настоящее, необузданное и дикое, такое, каким не был ни Гранд Лайн, ни Норс Блю, ни один из пяти морей. Я увидел самого себя в этих глазах. Это было отражение моей души. Карта моей жизни.       Морской король исчез так же внезапно, как и появился. Еще долго я, застыв, смотрел ему в след. Он не утащил под воду наш корабль, никто из команды не погиб. Мы так и не узнали, зачем он поднялся на поверхность в тот день. Только моя вера в то, что он принес мне весть о моей судьбе, объясняла это внезапное нападение.       Я оторвал взгляд от моря лишь, когда мамину шлюпку подняли обратно на борт корабля. Она с криками бросилась ко мне, обнимала, целовала, плакала, а потом влепила мне пощечину за непослушание. Все накопившееся внутри меня напряжение, выплеснулось наружу бурными рыданиями, подкрепленными детской обидой на родительское наказание. Страх, и боль, и восторг — все перемешалось внутри меня, выступив на глазах крупными слезами. Мама снова прижала меня к себе, успокаивая, и я, расслабившись, наконец-то позволил себе потерять сознание.       На следующее утро я рассказал маме о своих догадках, объясняющих появление морского короля. Она лишь громко расхохоталась в ответ. Смех получился нервным, неестественно высоким. Что-то в ее глазах подсказало мне, что она всерьез поверила моим словам и испугалась их.       - Ты как отец… — бросила она и отвернулась.       Той ночью мы все-таки обогнули архипелаг Сабаоди, не рискнув снова спустить на воду шлюпку. А когда капитан пришвартовал корабль у пристани, я не хотел сходить на берег. По логике, пережитый ужас должен был отвернуть меня от моря и всего, что связано с ним, но эффект получился обратным. Если бы не мамин приказ, все каникулы я провел бы в море на борту корабля, но я еще не дорос тогда до того возраста, когда перечить родителям по любому пустяку в порядке вещей. Никто бы не оставил девятилетнего пацана в порту, тем более моего тогдашнего положения, тем более вопреки приказам госпожи.       Архипелаг Сабаоди казался мне огромным черно-цветастым пятном. Несмотря на поздний час, город гудел весельем, а мне было невесело, и все городские краски сливались в одно огромное пятно. Трудно объяснить это чувство. Я бы не хотел быть утянутым на дно океана, но сейчас, вдали от бушующих морских волн, от корабля и того ужасного восьминогого монстра я испытывал тягучую опустошающую боль, как от разлуки. То же чувство я испытывал, когда думал об отце.       Я думал о нем каждый день с того самого момента, как научился думать или понимать, что думаю. Он покинул Ред Лайн еще до моего рождения. Тогда мама говорила, что в мире много десертов и отец не вернется, пока не попробует все. Развлечения, приключения, разгульная непутевая жизнь — все эти десерты, о которых с отвращением говорила мать, мне не казались теперь такими уж отвратительными. Я понимал тот порыв, который унес отца верхом на морских волнах. И, будь я чуть постарше, мне, может быть, уже тогда хватило бы смелости сбежать с того проклятого острова.       Будь в моей голове чуть больше осознания того, что за жизнь ждала меня на Ред Лайн, я бы ушел уже тогда. Но судьба распорядилась иначе. Показав мне крошеный восьминогий кусочек свободы, она начала упорно соблазнять меня земными радостями, такими как парк развлечений, вкусная еда, материнская ласка, возможность оставаться ребенком. Потом она нашептывала мне надежды на то, что отец вернется и я наконец-то избавлюсь от вечных издевательств одноклассников над моими волосами. Последний удар нанесла мне мама. Она сделала это утром, когда сказала, что мой отец растоптал ее, разрушил ей жизнь, уничтожил все надежды и я такой же. Я так без сомнения на него похож, что с той же волшебной легкостью брошу ее одну, растерзав ей сердце. Мой взбалмошный характер лишит ее возможности в полной мере прочувствовать все радости материнства. Она не увидит моей свадьбы, не увидит внуков… И я почувствовал, как тяжелое бремя долга перед той, что породила меня, сжимает мне сердце. Потом снова были аттракционы, сладости, шоу и миллион прочих развлечений, скучных и сухопутных, но достаточно ярких, чтобы замаскировать это.       Мама составила огромный список дел на эти каникулы. Каждая секунда отведенного на отдых времени была расписана в толстом блокноте, украшенном цветами и бабочками. Когда парк, когда обед, когда туалет — это доходило до смешного. Но мама неотступно таскала меня, своего нерадивого отпрыска, по местам туристических скоплений и ни на секунду не упускала меня из виду, словно боялась реального побега.       - Сегодня в три идем на балет, — говорила она за завтраком. — После водных горок тебе следует зайти в отель, принять душ и надеть смокинг. В час у нас обед с соседями. У них сын твоего возраста, вам надо по… Она хотела сказать слово «подружиться», но я опередил ее.       - Пол, — сказал я, — мой одноклассник. Мы не подружимся.       - Почему ты так решил? — Строго спросила мама. — Потому что он не рыба и живет на земле?       - Потому что он пол, — ответил я, — а я небо. У нас нет общих точек соприкосновения.       Мама фыркнула. Водные горки надоели уже через час. Я нарочно не принял душ и за обедом не проронил ни слова. Балет был просто ужасным. Какие-то затейливо одетые девушки танцевали затейливый танец под не менее затейливую музыку. От такого количества бесполезных затей голова пошла кругом, я вспомнил море, наш корабль, то, как выглядит мир под водой за мгновение до самой смерти, и уснул. Мама разбудила меня грубым подзатыльником. Я так громко сопел, что ей ничего не оставалось, кроме как вывести меня из зала до того, как успеет сгореть со стыда.       Дальше по плану была распродажа. Маме понадобилась новая горничная, и мы отправились на аукцион рабов. Я не успел выспаться на балете и по дороге наверстывал упущенное, не обращая внимания на мамины ворчания.       - Ты нарочно ведешь себя так? Не ребенок, а катастрофа. Никакого уважения к матери! …и бла-бла-бла. Я любил свою маму, очень, но иногда она бывала совершенно неправа. Например, балет — плохое место для детей, особенно для таких, каким был я.       Перед шатром, прячущим в себе арену с рабами, нас попросили надеть на голову мыльные пузыри, якобы чтобы не дышать с рабами одним воздухом. Они говорили, что это очень вредно, да и вообще не стоит разгуливать по архипелагу без подобной защиты. Мы, тенрьюбито, величайшая форма жизни этого мира, и должны беречь себя, и не опускаться до дележки кислородом с низшими.       Мама сразу купила пузыри для себя и меня, хоть они всюду летали совершенно бесплатно.       - В чем разница? — спросил я.       - Этот стерильный, — сухо бросила мама и приказала надеть пузырь на голову.       Она уже оформила свои дыхательные пути защитой, дело оставалось за мной. Я желанием не горел. Мало того, что это выглядело до одурения глупо, так еще и сам шар был довольно малого размера.       «Я задохнусь в нем», — пронеслась мысль в моей голове.       На архипелаге и без того было довольно душно, я испугался, что мне не хватит воздуха.       - Не хочу надевать, — сказал я маме.       - Тогда в отель иди, — строго бросила она.       Я уже было развернулся, чтобы воспользоваться предложенной свободой, как вдруг мама влепила мне очередной подзатыльник. Череда обвинений в непослушании, неуважении и отвратительном отцовском характере не заставила себя ждать. Выбора не было, и я покорно натянул на голову мыльный пузырь.       Реакция организма была мгновенной. В глазах потемнело, голова закружилась, в горле образовался ком, мешающий дышать и сглатывать. Я с яростью проталкивал в легкие воздух, но сколько бы я не вдохнул, мне казалось все мало. Это была настоящая паника, но мама предпочла оставить ее без внимания.       - Переживешь, — бросила она в ответ на мои мольбы о снятии пузыря, — все его носят, и ты поносишь.       Это было жестоко с ее стороны, но я благодарен этой жестокости. Вскоре паника прошла, а пузырь не раз пригодился мне в дальнейших моих приключениях. Но об этом немного позже. Сейчас я расскажу вам о рабах. О том, как они выглядели на самом деле.       Мы вошли в огромный желто-зеленый шатер и расселись на трибунах. На каждую тенрьюбитовскую семью выделялось по несколько квадратных метров площади. Большую часть занимала охрана. Мы сидели в самом центре, окруженные добрыми двумя десятками секьюрити, всюду преследующих нас: в аквапарке, на обеде, на балете и в отеле. Они сидели в коридорах, в гостиных, на улице, у бассейна, в столовой. На каждого по десять. Мне казалось это до невозможности глупым, можно было подумать, что кожа у меня золотая, а по венам течет бриллиантовая кровь. Удивительно, но многие тенрьюбито именно так и думали. Но я знал, что это не так. Я узнал об этом, когда свалился из открытого окна своей спальни четыре года назад. Моя няня с рождения со мной и давно уже привыкла к тому, что за мной нужен был глаз да глаз. Она успела меня поймать. Но при падении мы оба здорово расшиблись. Я разбил бровь, а Мегги поранила руку. Кровь, вытекающая из наших тел, была абсолютно одинаковой. Я спросил тогда Мегги, от чего так. Она фыркнула в ответ и сказала:       - А чего ты ждал? Все мы люди, что короли, что рабы. Кровь и у рыбы красна, и у оленя. Чем ты лучше?       Я тогда не задумался над этим вопросом, а спросил у мамы действительно ли все люди одинаковые.       - Люди, как собаки, сын, — сказала она. — Есть породистые, как мы с тобой, а есть дворовые, как Мегги, Райс и Стелла. Но, по сути, все они, что породистые, что нет, жрут чужое говно и нюхают друг у друга задницы.       Моя мама была странной, нервной, депрессивной дамой, имеющей склонность смягчать межклассовые границы. Это не пошло на руку ее репутации, но именно благодаря этому я дорос до девяти лет и остался человеком. Также это была заслуга няни Мегги, садовника Райса и горничной Стеллы, которая ужасно справлялась со своими обязанностями, большую часть времени рыдая в подсобке в обнимку с тряпкой. Я не раз спрашивал ее, от чего она так рыдает, и каждый раз получал один и тот же ответ:       - Ах, какой ты чудный мальчик! — Восклицала она. — Жаль только, не понимаешь каково это! Ах, чудный, ах, славный, да не понимаешь…       Стелле было немного лет. В отличие от Мегги, она попала к нам еще ребенком, совсем не видевшим жизни, и на любой мой вопрос о внешнем мире отвечала:       - Не знаю я, только косы плести да вышивать крестом научилась. Хочешь, и тебя научу?       Я отказывался и шел к садовнику. Райс был единственным мужчиной в доме, не принадлежащим к охране. Он был, как мне казалось, старым и медленным. Его брови плотно прилипали друг к другу. Складка кожи между ними была единственным разделителем, словно ров на поляне. Его лицо было грубым и строгим, даже страшным, но стоило ему расхохотаться, как все его внешние недостатки проваливались в никуда. Он превращался в другого человека, как скидывал волчью шкуру. Я любил говорить с ним, потому что он все обо всем знал. Но самым интересным его знанием было фехтование. Я год упрашивал его дать мне урок, но он отнекивался, сваливая отказ на опасность. Но потом он сдался.       Первый же урок ознаменовался оглушительным провалом. Райс вручил мне длинную палку, взял себе такую же и, дав пару советов, которые я совсем не усвоил, перешел в нападение. Первый же удар раскроил мне губу. Мама, увидев это, выскочила из дома, подошла к нам и с минуту сверлила озлобленным взглядом. Райс за это время раз пять успел провалиться сквозь землю, и я — раза три. Только убедившись, что мы достаточно пристыжены, она раскрыла рот:       - Уроки сделаны? — спросила она меня.       Не рискнув соврать, ибо матушка в то время отличала мою ложь от действительности, я неуверенно помотал головой.       - Врежь-ка ему еще разок, — сказала мама Райсу.       Тот нервно усмехнулся в ответ, но в продолжении тренировки не раз выполнил ее приказ.       Во времена событий на Сабаоди я уже довольно прилично фехтовал деревянными палками, но как бы я не упрашивал, мама отказывалась заменить их мечами, хотя бы бамбуковыми.       - Это ни к чему, — говорила она, — ты из высшего общества, и тебя всегда будет защищать личная охрана.       К счастью, она ошибалась.       До того, как я впервые попал на распродажу рабов, я был уверен, что все рабы такие, как наши. Няни веселые и ласковые, горничные капризные и шумные, садовники строгие, но добрые, весь прислуживающий состав немного распущенный и ленивый, немного нагловатый, но без сомнения дружелюбный. Я прожил девять лет в этой иллюзии, даже школьные рабы не опровергали мое восприятие, хоть и были до ужаса заруганными, скомканными и затравленными. Я думал, что это особенности характера или просто им не нравится общество моих одноклассников. Эти догадки легко усваивались моим мозгом, ведь я тоже не любил общество своих одноклассников.       Там, в шатре, облаченный в мыльный пузырь и окруженный десятком личных охранников, я впервые увидел настоящих рабов, грязных, перепуганных и переполненных лютой ненавистью к нам, покупателям. Все они были разными и похожими одновременно. Большие и маленькие, толстые и тонкие, высокие и низкие — все они были такими же, как мы, только в другой упаковке и с ошейником.       Мама в тот день купила Элоизу, взрослую женщину с узким лицом и тонкими длинными руками, чтобы она помогала Стелле по дому. На ее шее был огромный железный ошейник, а в глазах — печаль. У нее были такие огромные глаза, что когда она посмотрела на меня, мне показалось, она видит мой скелет и внутренние органы. Меня передернуло. Я отвернулся, не в силах выдержать этот полный печали и ненависти взгляд.       До окончания каникул оставалось еще три дня. Все это время Элоиза жила на нулевом этаже отеля, предназначенном специально для прислуги. Здесь мама не нуждалась в ее услугах, поэтому я ни разу не видел, чтобы она поднималась к нам на этаж. Рабам не выделяли комнат, только многоярусные кровати в одном узком и длинном помещении. Каждая койка имела свой личный номер, рядом с которым была прикреплена табличка с фамилией владельца.       Я ни за что бы не спустился на нулевой этаж. Мама запретила, управляющий отеля просил, да и странный запах, исходящий из этого места, кричал мне не соваться туда. Но было одно «но». Ее глаза, как болота отчаяния, захватили меня и начали погружать вниз. Мне неприятен был ее взгляд, но он порождал во мне чувство, которое прежде я испытывал только по отношению к матери. Это было чувство вины. Она смотрела на меня как на проклинателя. Словно я восьминогое морское чудовище, которое схватило ее за тонкую сухую талию и утащило на дно. В ее взгляде боль мешалась с ненавистью, печаль — с яростью, как ингредиенты зелья в котле.       Я подобрался к самому входу и заглянул в рабскую обитель. Грязные, растрепанные рабы сновали меж трехъярусных кроватей, сталкивались друг с другом в узких проемах и тихонько перешучивались так, чтобы смотритель не дай бог не заметил, что у них тут может быть весело. Я выискивал взглядом Элоизу, ее голубое длинное платье с подранным передником, серо-русые волосы с проседью и бездонные, всепоглощающие глаза. Я не знал, что мне было от нее нужно, но мысль о том, что надо увидеть ее еще разок, прочно засела в голове. Возможно, мое природное любопытство потянуло меня тогда в тот чертов подвал. Оно не раз выходило мне боком. Няня называла это шилом в заднице, а мама снова вспоминала отца и его отвратительный характер. Но одно я знал точно, я безумно боялся эту женщину, ее взгляда и того, что он может со мной сделать. Моя дурацкая природа так же тянула меня к морю и к тому огромному осьминогу, встреча с которым едва не закончилась для меня гибелью. Тот же благоговейный страх вел меня и в этот раз.       «Если посмотрит на меня, убегу, — мысленно успокаивал я себя, — успею».       Я внимательно осматривал каждую женщину, находящуюся в комнате, каждую девушку и каждую старушку, но никого похожего сначала не находил. Зато нашли меня. Это была не Элоиза, а какой-то парень на вид лет двадцати, а может старше или наоборот моложе. В девять лет даже подростки кажутся взрослыми, а в сорок тридцатилетние, ей богу, совсем еще дети. Возраст искажает возраст, и тот парень казался мне большим и сильным. Он вперил в меня агрессивно-настороженный взгляд.       - А этому холеному чего здесь? — бросил он соседу.       - Осторожно, не смотри, — одернул его сосед, показавшийся мне стариком, — пожалуется господам — не сносить головы.       Они оба отвернулись от меня, и в тот же миг с разных сторон по мне заморгали, как вспышки, мимолетные любопытные взгляды. Я почувствовал, как по спине пробежал холодок. В их глазах и страх, и любопытство, и прямое злое обвинение черт знает в каких бедах. Я сделал шаг назад и остолбенел. Словно пулей пробил меня насквозь холодный металлический взгляд. Еще совсем чуть-чуть, и кровь полилась бы из моих глаз от того, что они встретились с ее глазами. Не в силах пошевелиться я смотрел на ее провалившуюся в сетчатую поверхность кровати фигуру. Она была такой длинной и тонкой, как палка, серая и невзрачная, вечно осенняя. Я силой заставил себя отступить еще на шаг назад. Ее провалившиеся в череп щеки серели на лице огромными оврагами, а скулы выпирали вперед горными вершинами, сухие губы были похожи на давно уснувший вулкан. Я подумал, что эта женщина совсем не пригодна к жизни. Наверняка на ней нет ни одного микроба. По крайней мере, я не захотел бы на ней жить.       «И зачем только мама купила ее, — не понимал я. — Разве такими должны быть рабы?»       Мне вспомнилась круглая, розовая и короткая Мегги. Даже если гигант возьмет ее одной рукой за волосы, а другой — за пятки и растянет, как резинку, она все равно не станет такой, как Элоиза.       «Надо бежать!» — прошептал мне внутренний голос, но ноги не слушались. Я схватил себя пальцами за штаны и потянул, пытаясь согнуть таким образом колени. Да только кровь в моих жилах остановилась, и нервные импульсы замкнуло где-то в позвонках. Ноги превратились в отдельную от меня неживую вещь. Я подумал, что она превращает меня в камень. Паника мыльным пузырем надулась в моем животе и взлетела к горлу. Я затаил дыхание, пытаясь справиться с неуемной фантазией, посылающей мне в мозг изображения длинных когтей и демонического хвоста, прячущегося под длинной юбкой Элоизы. Крик едва держался за кончик языка, готовясь сорваться в любую минуту.       Вдруг взгляд Элоизы резко переменился, в нем появилось что-то еще. Она медленно сошла со своей койки и, шаг за шагом, начала подбираться ко мне. Я не знал, что она собирается со мной сделать, но шестое чувство под именем «Детский Страх» не сулил ничего доброго. Еще несколько шагов, и осознание происходящего абсолютно покинуло меня. За секунду до того, как тонкая исхудавшая рука Элоизы коснулась моей щеки, крик оторвал друг от друга мои губы и бойким порывом вырвался на свободу. Слезы смыли след от рабского прикосновения с моей щеки. Я закрыл лицо руками и истошно зарыдал, как рыдают самые малые дети, не достигшие и пяти лет.       Секьюрити подбежали, подхватили меня на руки и спрятали в золоченых покоях четвертого этажа. Матушка прибежала и одарила меня очередной речью о моем непослушании и постыдной схожести с родным отцом. А Элоиза исчезла. Она не поехала с нами на Ред Лайн помогать Стелле. И я не знаю, что случилось с ней наверняка. Однако по возвращении домой, страшная догадка не раз приходила ко мне в голову: я убил ее. Убил, даже не задумавшись о том, почему она была так худа, тонка и болезненна как душой, так и телом, и что за перемена произошла в ее глазах, заставившая ее подняться и подойти ко мне. Этой переменной была искра умиления и жалости, возникающая в сердце любой женщины к перепуганному ребенку. Искра, возродившая и уничтожившая бедную Элоизу.