Werebear

Парень стоит напротив зеркала, опустив голову и уперев взгляд в пол. Чуть трясущимися пальцами он медленно растёгивает маленькие пуговички на белоснежной рубашке, обнажая красивое и подтянутое тело. Он не хочет смотреть на себя. Рубашка неслышно падает на скрипучие деревянные половицы под его ногами, и по спине от чердачного холода бегут мурашки. Сперва он переводит взгляд на старинный, покрытый слоем пыли, комод, что по левую сторону от него, а потом, стиснув зубы и прищурив глаза, всё же смотрит на себя в зеркало. Бан ЁнГук - чудовище. Ненависть к своему отражению накатывает волнами - она как беспощадный шторм, необузданная стихия, которая хочет тебя сожрать - от этого Бан сжимает кулаки и вены, тянущиеся от кистей до локтевого сгиба, выступают на поверхность смуглой кожи. На первый взгляд он очень красив: стройные ноги, рельефный пресс и сильные, мускулистые руки, острые скулы и такие пронзительные шоколадные глаза. Густые каштановые волосы чуть взлохмочены и зачёсаны на правый бок, а отдельные выбившиеся пряди ниспадают на лоб. Он определённо красив. Вот только по всему телу разбросаны неровные шрамы: некоторые из них белые загрубевшие, а иные розоватые, с тонкой красной коркой, совсем свежие и недавние. Он ненавидит их. Именно они делают из него монстра, напоминают, кем он является на самом деле. Гук касается пальцем одной полосы под грудью, около ложного ребра, и чуть морщится - воспоминания острой болью полосуют сознание - хотя эта рана уже давно затянулась. Лес. Массивные, большие деревья с заснеженными лапами-ветками. Огонь. Сбивающееся дыхание и ничего человечного внутри, только злоба, ярость и инстинкты. Пистолет охотника даёт осечку и серебряная пуля проходит не насквозь, а рядом с его телом, задевая и распарывая кожу. Кровь. Ярость. Инстинкт убивать. Он наклоняется за рубашкой, попутно проводя ладонью по лбу, убирая испарину, и поднимает её, поспешно надевая. Ткань скрывает его физические уродства, делает его самым обыкновенным парнем, каких тысячи, вот только ЁнГук всё равно знает, что скрывается под низом, внутри. От этого не скрыться, не уйти, и даже по ночам, когда ветер дико воет за окном, он чувствует это внутри себя. Это в его крови, в подсознании, отражается огнём в глазах и отчаяньем в хриплом голосе. Зеркало перед ним с серыми пятнами то тут, то там, в массивной истёртой бронзовой витиеватой раме - оно тоже не идеально - через секунду рассыпается у его ног на мелкие уродливые осколки от удара. Он ступает на них, и они хрустят под толстой подошвой ботинок точно так же, как кости всех тех, кого он убивал. Душа ЁнГука по злой иронии судьбы такая же уродливая, как всё вокруг на этом чердаке: как дряхлый диван в самом тёмном противоположном углу, как заросшие паутиной у потолка и плинтуса стены, как шкаф с одной отломленной петлёй на дверце, как воздух, пропахший сыростью, пылью и древностью. Пропахший им, его отчаяньем, муками и внутренними терзаниями. Подойдя к окну, он немного отодвигает тяжёлую штору вбок и встречается взглядом один на один с непроглядной ночью, её бесконечно чёрным небом и мириадами блестящих на нём звёзд, с тёмным лесом, макушки деревьев которого, как острые иглы, смотрят вверх. И практически полная луна, такая могучая и жёлтая, как сыр, ломтями уложенный на тарелку под Рождество, с дырками-кратерами. Она тоже не совершенна, у неё тоже свои отпечатки. И она заставляет его страдать вместе с собой. До полнолуния остаётся одна ночь. Он не спит и проводит её в бесконечных раздумьях у окна, за которым мать-природа будто насмехается над ним, игриво поблёскивая звёздами на чёрном полотне небосвода. Не спит этой ночью и ХимЧан, ворочаясь в своей кровати, которая до скулёжа кажется ему пустой. Он знает: Бану нужно побыть одному, наедине с собой. Ким разглядывет жёлтый диск Луны за окном и, вздохнув, переворачивается на другой бок, прикрывая глаза. Ему всегда страшно и не по себе от этого всего. ЁнГук часто запирается на чердаке, оставляя Кима одного на первом этаже их дома. И это значит лишь одно: скоро полная Луна заполонит сознание Бана. И каждый раз они оба боятся этого. ЁнГук выходит из своего укрытия - скорее, темницы для чудовища, которое живёт в нём - под утро и не говорит ни слова. Часы на камине показывают семь утра и поэтому неудивительно, что ХимЧан всё ещё спит. Гук аккуратно присаживается на их кровать, разглядывая умиротворённое лицо друга - черты, ставшие родными и любимыми. Легко касаясь пальцами, он убирает чёрную чёлку со лба младшего, любуется чистой, фарфорового цвета, кожей и ощущает, как ёкает где-то в сердце тревога. Он не должен навредить Чанни. Он так боится. ЁнГук позволяет себе побыть слабым, эмоционально истощённым и - как же хочется, чтобы это было правдой - человеком. Он ложится рядом, боясь спугнуть чуткий сон Хима, и прикрывает ненадолго глаза - спать ему почти никогда не хочется, особенно перед полнолунием - но так нужно сейчас ощутить себя простым, нормальным парнем. До слуха доносятся шорохи за окном - это ветер и ветки деревьев царапают стёкла их дома, и размеренное дыхание ХимЧана - тихое, с едва уловимым присвистыванием. ЁнГуку пахнет древесиной - её так много в их доме, свежестью и ХимЧаном. У младшего такой притягательный нежный запах, что он невольно проваливается рядом с ним в забытие, расслабляясь. Ему снятся заснеженные холмы, деревья с белыми шапками на ветках и Ким. Младший ведёт своей рукой по холодному снегу, зачёрпывая немного на ладонь, а потом, чуть поразглядывав острые снежинки, дует на них и те разлетаются, вновь осыпаясь на землю. ХимЧан довольно и счастливо улыбается и такая щемящая душу искренность есть в его чёрных омутах-глазах, что Гук невольно вздрагивает. Он боится подойти ближе к другу, боится, что в один миг от человеческих чувств в нём может не остаться ничего. И тогда всё сознание заполнит лишь одно. Кровь. Ярость. Инстинкт убивать. ХимЧан тянет вперёд руку и касается его груди, заставляя вздрогнуть. Бан резко просыпается и вздрагивает, сталкиваясь взглядом с лисьими глазами напротив. Рука младшего под футболкой скользит по его торсу, мягко касаясь шрамов. И Гуку не больно от этого, не противно, как если бы это делал он сам. Ему лишь кажется, что ХимЧан так смягчает не только раны на его теле, но и на душе. Он поддаётся порыву и обнимает друга. - Я сегодня уйду, - хрипло шепчет Гук, едва касаясь влажными губами чужой мягкой щеки, и отстраняется, получая кивок в ответ. Они лежат так до самого обеда, разглядывая друг друга будто в последний раз. Солнце, вставшее за окном, золотит пряди волос обоих, согревает своими осенними лучами их лица и заставляет смешно щурится. Тревога отступает чуть назад и они просто наслаждаютя друг другом, ни о чём не разговаривая, лишь поглаживая пальцами ладони, после соединяя их. Но чем ближе стрелка часов приближается к вечернему времени, тем больше ЁнГук ощущает нарастающий жар. Хим прикладывает свою прохладную ладонь к его лбу и старший прикрывает глаза. Ему уже пора. Бан велит Киму зашторить окна и запереться от греха подальше, не впуская никого - да и некого впускать, их дом далеко за городом, на окраине леса. Сюда даже охотники не приходят - все они исследуют северную часть - туда иногда по нелепой случайности забредает Гук. На самом пороге ЁнГук замирает, положив руку на дверную ручку. ХимЧан стоит позади, переминаясь с ноги на ногу, а потом резко и отчаянно прижимается к широкой спине в одной лишь футболке, обвивая руками талию. Младший выдыхает судорожно весь воздух из своих лёгких, обжигая им кожу между лопаток парня, а потом отстраняется. ЁнГук чувствует, как в виски резко ударяет кровь, пульсируя и понимает, что теперь окончательно пора. - Я вернусь через три дня, когда Луна пойдёт на спад, - голос у Гука хрипит сильнее, чем обычно, а после этих слов он открывает дверь, впуская в дом осенний воздух. ХимЧан остаётся стоять один на пороге, глядя вслед удаляющейся фигуре друга - совсем скоро он скроется в тени вековых деревьев. И возможно, ХимЧан видит его в последний раз. Несколько осенних листьев залетают в их дом, едва шурша, укладываясь на паркет. Он опускает свой взгляд на них на пару секунд, а потом переводит его обратно в сторону раскинувшегося впереди леса: ЁнГука нет. "Запри дверь" - звучат слова старшего в его голове и он послушно подчиняется этому наставлению. Огромные комнаты кажутся совсем неуютными и пустыми. Он ступает на белый ворсистый ковёр босыми ногами, а потом усаживается на диван. За окнами сгущаются сумерки, и Чан укрывается пледом - одиноко. Он и не замечает, как от скуки проваливается в сон, а на тёмном небе зажигаются звёзды, и из-за серых облаков потихоньку выглядывает Луна. ЁнГук уходит в чащу леса, постепенно ускоряя шаг. Температура его тела поднимается на несколько градусов, будто у него начинается лихорадка, и кровь пульсирует сильнее. Вены на руках и шее проступают через кожу отчётливей, напряжение в мышцах усиливается - он ощущает все эти необратимые и такие знакомые изменения. Он срывает с себя футболку и штаны - когда вернётся его человеческий облик, он сможет найти свои вещи, и даже зимой, если их покроет слой снега. Он находится уже достаточно далеко от дома, когда Луна видна через спутанные ветки деревьев - она затмевает всё его сознание. Его рост увеличивается до болезненного тянущего чувства где-то в костях, шерсть покрывает кожу, а через звериную пасть вырывается утробный рык. От него кровь стынет в жилах у птиц и те воспаряют с веток, с криком улетая. Большой бурый медведь - хозяин этого леса и самый беспощадный монстр. ХимЧан просыпается в третьем часу ночи в холодном поту. Ему толком ничего не приснилось, но беспокойство заселяется где-то в душе. Он подходит к окну, из которого льётся на пол полосами лунный свет, оглядывает лесную чащу, а потом, ежась, зашторивает его и, взяв плед, поднимается наверх, на чердак. Там слоями лежит нетронутая пыль и лишь недавние следы от подошв Ёнгуковых ботинок надают этому месту немного обжитости. ХимЧан аккуратно обходит осколки разбитого зеркала, кучей лежащие на полу, и садится на прогнувшийся посередине диван. Ветер шумит за окном, сильно ударяется о стекло, но он старается его не слышать.

***

В лесу пахнет свежим деревом: недалеко лесоповал, все готовятся к суровой зиме. Днём Гук слышит, как там рычит пила, распарывая брёвна на заготовки; а ещё голоса людей, мужчин, их басистые возгласы и крики. ЁнГуку сейчас не надо охотиться, поэтому он обходит их стороной, просто блуждая по чаще. Первые дни он не помнит совершенно ничего: ни своего имени, ни того, что он человек, ни того, что у него есть дом и ХимЧан. Сейчас главное запахи и звуки: по ним он ориентируется, по ним живёт. И единственное, чего каждый раз опасается Бан перед обращением, это то, что он случайно наткнётся на свой же, человеческий, след и тот приведёт его, ничего не соображающего монстра, обратно, к дому. Сильным лапам не составит труда снести с петель дубовую дверь, а большие когти хищника с лёгкость разорвут всю мебель. И не дай Бог ХимЧана. Но в этот раз, как и в предыдущие, всё обходится как нельзя лучше. Свою ярость он срывает на коре деревьев, превращая их в стружку, оставляя на стволах ужасающие следы, и даже охотники не встречаются ему по пути. Медленно, но верно, его разум проясняется, инстинкты уже перестают двигать им, а потом он вновь принимает естественный облик человека. Вернув свою одежду, он, уставший и измотанный от беготни по лесу, возвращается домой. В коттедже не горит свет: Бан непроизвольно напрягается всем телом и ускоряет шаг. Он аккуратно открывает дверь своего дома, но тот лишь встречает его тишиной. Он снова очень боится. Ведь в облике оборотня он абсолютно не контролирует себя и не помнит, кто друг, а кто враг, да и вообще потом забывает, где он ходил и что делал. А вдруг в этот раз он не смог обмануть самого себя? Он обходит все комнаты на первом этаже, от страха надрывным голосом шепчет в полумрак: "ХимЧан", но ответа не следует. Отчаявшись, он вдруг вспоминает про чердак и быстро поднимается по скрипучей лестнице на него. Он не сразу замечает знакомую фигуру на старом диване, а потом, выдохнув от напряжения, медленно подходит к задремавшему Киму. Тот сидит, поджав под себя ноги и укрыв их пледом, обнимая себя руками. Гук присаживается рядом и мебель сильнее прогибается от непосильного для неё веса. Хим вздрагивает, открывает глаза, а потом молча с минуту разглядывает вернувшегося к нему Бана. Тот улыбается тепло и немного устало, а потом прикрывает глаза, когда ХимЧан, резко поддавшись вперёд, крепко обнимает его. - Я дома, рядом, - шепчет Гук, поглаживая чужую спину, зарываясь после в угольно-чёрные мягкие волосы носом. И так каждый раз: кто-то из них боится, что не вернётся другой. ХимЧан страшится Луны не меньше, чем Гук: она может однажды забрать себе своего пленника навсегда и ей, холодной и далёкой, абсолютно безразлично, кто чей друг и что они друг для друга значат. ЁнГуку в свою очередь страшно от мысли, что он может нанести вред младшему. Непоправимый вред. С другой стороны, если бы он остался здесь один, то не протянул бы долго и окончательно превратился в зверя, а так ему хотя бы есть, к кому возвращаться. Из тяжёлых раздумий его выводит родной голос. - Есть раны? - ХимЧан чуть отстраняется от него и теперь оглядывает тело друга на наличие крови и повреждений. - Всё в порядке, Чанни, - улыбаясь, говорит Гук и сжимает чужую ладонь в своей. Чуть позже они спускаются вместе в зал, устраиваются вдвоём на мягком диване и перешёптываются в полумраке. Голова ЁнГука на худых коленях ХимЧана, чья рука гладит отросшие волосы старшего, перебирая пряди. И от этого на израненной душе Гука поселяется такое тепло, такой трепет, что он чувствует себя живым и настоящим. Зверь отступает назад перед человеческими эмоциями. Но в следуещем месяце его ждёт новое испытание, погоня от самого себя и жажда убивать. Охотники знают, какая тварь точит когти в их лесу, и они вооружены, они охотятся на него. ХимЧан боится этого больше всего на свете, даже больше, чем осознания того, что он сам может стать жертвой опасного хищника. Но ведь пока всё хорошо?..