Сломанные сосны (рабочее название)

      Что ни говори, а погода сегодня была на редкость замечательной. Сорвав хрустящий лист календаря, Эльке Бергер торжествующе провозгласила: — Завтра уже Сочельник!       Еще не согревшаяся с улицы Аннегрет, разложив все вещи и убрав пустую коробку со стола, наблюдала за тем, как большие хлопья снега кружатся в воздухе.       Буквально пару часов назад в штате служащих Берлинского управления Полиции порядка прибыло. Начальник отдела, полковник-лейтенант Генрих Лихтенберг сидел у себя в кабинете, листая отчеты за декабрь и посматривая на молодую девушку перед собой. — От кого, говорите, вы? — По рекомендации от генерал-майора Дитмара Хоффа, — ответила она, потирая озябшие ладони. — Холодно же у вас. — Погода обманчива, фройляйн. Солнце светит как никогда, а толку с того.       Собеседница кивнула, после чего Лихтенберг, отложив документы и взяв в руки ее личное дело, продолжил: — Значит, вы от Дитмара? — Я же сказала.       Он хмыкнул. — Кем он вам приходится? — Двоюродный брат матери, — коротко произнесла девушка.       Полковник-лейтенант перелистнул еще пару страниц. — Весной окончили школу полиции... С отличием...       Он замолчал. — Фройляйн Вайнер, почему именно полиция? Разве женское это дело?       Ответ последовал сразу. — Охранять порядок и покой Рейха и его граждан — высший долг. — И вы считаете, что наши офицеры и парни-новобранцы с этим не справятся?       Фройляйн Вайнер усмехнулась. — Они так подавно. У них не те методы, которые стоило бы использовать, будучи в полиции порядка.       Лихтенберг поднял глаза. — Чисто не там, где не убирают, а там, где не мусорят, господин полковник-лейтенант. — Что вы имеете в виду?       Девушка выпрямилась на стуле. — Все знают, как здесь наказывают. Потому преступления совершались и совершаются поныне. И будут совершаться, потому что люди уверены, что им фактически ничего не будет. — В основном, преступления совершает настолько отъявленный контингент, фройляйн, что их хоть концлагерем пугай, хоть расстрелом... — Надо не пугать, герр Лихтенберг, а выполнять. Лагерь — так лагерь, расстрел — так расстрел. — Зачем так радикально?       Аннегрет отметила, что начальник растерялся. Видимо, с его подачи здесь такое лояльное отношение к процветающей преступности. — Чисто там, где не мусорят, — выдохнула она, подчеркивая конец фразы. — Нужно пресекать все преступления сразу. Полицию должны уважать. И бояться.       Генрих Лихтенберг задумчиво потер лоб. По сущности, она ведь совсем ребенок, думал он, снова и снова смотря на фотографию на обложке папки. 22 года. Но говорит как по какому-то учебнику нацистской идеологии. — Откуда вам в академии знать, что происходит в полиции, — всего лишь процедил он, молча признавая, что она в чем-то права. Не должна эта пигалица знать все и сразу. — Вообще, наша идеология говорит, что девиз немецкой женщины — три "К".* — Я знаю, что говорит наша идеология. Мне с десяти лет вбивали это в Союзах**.       Строптивая "совсем еще ребенок" начала немного раздражать Лихтенберга, которому редко кто осмеливался возразить даже в управлении. К ее сведению, со старшими по званию так не разговаривают. — Короче говоря, смысл вашего существования —выйти замуж за истинного арийца, получить Крест матери и пополнять генофонд Рейха, фройляйн Вайнер. И вы прекрасно это знаете. — Истинный ариец у меня уже есть. А вот если в Рейхе не будет должного порядка, в котором я буду уверена, то мне до черта все ваши кресты, — отрезала она и сложила руки на груди. — Не подхожу вам на работу — так и говорите.       Ей вдруг показалось, что фюрер с портрета над столом понимающе смотрит на нее.       Собеседник закрыл личное дело. — Знаете, почему женщин не берут на службу?       Последовало молчание. — Проще съесть все годовые отчеты, чем их переспорить. А особенно переспорить таких, как вы, никого надолго не хватит. Не обижайтесь, фройляйн Вайнер.       Она кивнула, сжав губы и испепеляя взглядом Лихтенберга. Ему стало как-то неудобно, и он решил загладить положение. — Вы рассуждаете как настоящий нацист, и это, бесспорно, не может не радовать... Что молодежь уже так думает... Но ваши суждения попахивают некой идеалистичностью. — А разве не к идеальному обществу нас ведет фюрер, господин полковник-лейтенант? Пока мы не добьемся идеала в своей стране, о других можно и не думать. Вы определитесь, действительно ли вас радует то, что я рассуждаю в точности так, как меня тому учили.       Посмотрев на часы за собой, Аннегрет добавила: — И если большинство моих подруг подались в летчицы и разведчицы, мне кажется, что шансы попасть в полицию у меня уж никак не ниже.       Начальник управления хмыкнул. Вот ведь какое дело. Вспоминая самых принципиальных и упорных сотрудников, он тихонько посмеивался, вспоминая их первые дни, когда они стояли по стойке "смирно", боясь лишнее слово сказать. Это уже потом они становились всеобщими примерами своей несгибаемости... А тут какая-то девчонка, с которой он немногим больше часа знаком, говорит с ним, без пяти минут полковником полиции, так, будто он ей что-то должен. И дело далеко не в том, что ее покрывает его давний знакомый. Она сама по себе такая.       Выкинуть бы ее прямо из кабинета за такое нахальство и снова заняться обычными делами. Хотя... — Откуда в вас столько апломба, фройляйн?       Она аккуратно поправила прическу. — Кто хочет жить, тот обязан бороться, а кто не захочет сопротивляться в этом мире вечной борьбы, тот не заслуживает права на жизнь. Или, как говорят русские, хочешь жить — умей вертеться.       Лихтенберг покачал головой. Нет, она определенно добьется большего, чем ожидает. Если направить ее в правильное русло.       Первый и последний раз он идет на компромисс с женщиной.       Опустив глаза под ее стальным взглядом, он процедил сквозь зубы: — Давайте ваше заявление, на подпись. — Гауптманн Штольц, — четко отрапортовал голос в трубке. — Лейтенант Вайнер, — весело ответила Аннегрет.       Раздался негромкий смех. — Здравствуй, Анне, — строгость в голосе мгновенно сменилась теплой интонацией. — Я теперь тоже могу официально представляться, — с улыбкой произнесла в трубку Аннегрет. — Меня все-таки взяли в управление. — Да что ты говоришь? Поздравляю!       И едва она успела сказать "спасибо", как тут же добавил: — Это уже второй повод для праздника на ближайшие дни, знаешь ли. — Так мы... — Да-да, я тебя завтра вечером заберу к себе. Мама обещала испечь рождественский пирог с цукатами и... — И? — И без корицы, — засмеялся Штольц. —Ладно, не занимай линию, у нас будет еще время поговорить. За тобой завтра когда заехать? — Пожалуй, около шести, — ответила девушка. — Тогда до встречи. Я буду ждать вас, мой гауптманн. — И я вас, моя лейтенант.       Аннегрет положила трубку и снова посмотрела на календарь. Сочельник в этом году будет замечательным. Впрочем, как и во все эти годы. * * *       Блестящий черный "хорьх" проезжал мимо полей. Впереди простилалась широкая заснеженная дорога. — Так на сколько тебя отпустили? — Три дня всего, — ответил Райнер, — ну и сегодняшний не в счет. — И то хорошо, — кивнула Аннегрет, когда автомобиль остановился около церкви.       Пара вышла на улицу. Морозный воздух немного пощипывал щеки, потому Аннегрет потерла их руками. — Какая ты красивая, — улыбнулся Райнер, поцеловав ее в щеку. — Вашему отделу очень повезло с такой сотрудницей.       Она смутилась. — Не это ведь главное в работе, сам знаешь. — Могу поспорить. Только представь, как поднимется уровень полиции в глазах граждан, когда тут такие девушки работают. — Ладно тебе, — отмахнулась она, когда Райнер крепко ее обнял.       Они взялись за руки и вошли в церковь, где Аннегрет осторожно села на деревянной скамье рядом с Райнером. В детстве она не любила ходить на мессы, а с возрастом ее взгляды переменились. В студенческие годы она очень редко, но ходила туда просто посидеть час-другой с собой наедине. Так и сейчас, слушая плавную речь священника, она в мыслях радовалась, что все так вышло с этим отделом. Что у нее хватило сил переспорить этого консервативного Лихтенберга (пару раз ей казалось, что сейчас весь ее напускной гонор рухнет, и перед начальником окажется обычная зеленая выпускница школы полиции, а не чрезвычайно сознательный элемент национал-социалистического общества. Но в критический момент она успела промолчать, и этого не случилось). Да и вообще, что у нее теперь все шло так, как она себе и наметила.       Она тихонько подпевала хоралам на латыни, когда Райнер положил руку ей на плечо. — Служба будет всю ночь, пойдем. — Твои родители дома? — Они не ходили на службу. Мама все на кухне хлопочет, да и отец тоже при ней.       Анне вспомнила свою семью. Ее родителям пришлось уехать в Баварию в 36-м году, потому она была у них за это время всего трижды — летом 37-го, а потом весной и снова летом в 38-м. Она бы хотела съездить к ним на новогодние праздники, но это уже не от нее зависело. Наверное, родители очень порадовались бы тому, что их дочь уже совсем взрослая.       Она обвела взглядом церковь, и какая-то особенная радость наполнила ее душу.       Райнер тихо встал, не нарушая общего покоя, и, застегнув воротник плаща, пошел к выходу.       Скрипнув шинами по снегу, "хорьх" остановился перед воротами небольшой усадьбы. Мужчина вышел из машины, достав из кармана плаща ключи. Едва он успел провернуть ключ в замке, как раздался громкий и задорный собачий лай, а через миг из раскрытых ворот выбежала большая немецкая овчарка. Райнер приласкал пса, потрепав его по холке, после чего вернулся в машину. — Ксавер уже готов тебя встречать, — усмехнулся Штольц, захлопнув дверь, и медленно нажал педаль газа. В окне Аннегрет увидела мать Райнера, всегда улыбающуюся фрау Фридерику. В их доме уже ярко светились окна, прямо как в книгах.       Едва Аннегрет вышла из машины, пес тут же бросился к ней. — Привет, Ксавер, — рассмеялась она, присела и обняла собаку, стряхивая снег с ее спины. Ксавер поскуливал и все норовил лизнуть девушке лицо. — Наверное, Ксавер даже нас так не любит, как тебя, — съехидничал Райнер, оттаскивая его за ошейник. Аннегрет встала и отряхнулась. — Добрый вечер, фрау Фридерика. — Добрый, Анне, — приветливо воскликнула мать Райнера, после чего они дважды поцеловались в щеки. Через миг она так же поздоровалась с сыном. — Мама, мы с Анне были в церкви, правда недолго, — сообщил Райнер, — потому приехали немного позже, чем обещали. — Не страшно, — кивнула она, — вы как раз успели. Молодцы, что сходили, у нас с Вальтером не вышло.       Неспешно беседуя, они вошли в дом. Пока Райнер и Аннегрет снимали форменные сапоги и плащи, фрау Штольц успела сказать мужу, что приехал сын с невестой и уже суетилась в гостиной.       Райнер завел девушку в комнату. — Привет, папа. — Здравствуйте, герр Вальтер.       Вальтер Штольц отложил книгу, которую читал, и встал со стула. Аннегрет смущенно улыбнулась и выровняла плечи. — Здравствуй, Аннегрет, — ответил мужчина, с улыбкой пожимая ей руку. — Как доехали? — Хорошо, спасибо, — сказала девушка. — Хоть и снега много.       Герр Вальтер задумчиво покивал.       Потушив свет на кухне, в зал вошла фрау Штольц. Подправив скатерть, она чиркнула спичкой и аккуратно зажгла свечи на рождественском венке, который лежал на столе. — Грета, Райнер, садитесь за стол.       Семья заняла свои места, как и обычно. Начался ужин, за которым все неспешно беседовали, обсуждая последние новости и нахваливали блюда фрау Фридерики.       Когда за окном совсем стемнело, герр Вальтер зажег гирлянду на елке, стоявшей в углу зала. Разноцветные огоньки заплясали на стенах, и сами собой пропелись строчки самой известной рождественской песни: — Ночь тиха, ночь свята...       Разговор плавно сошел на тему праздника и подарков. Едва фрау Фридерика хотела предложить открыть их, не дожидаясь ночи, как Райнер негромко поинтересовался, можно ли прогуляться с Аннегрет. — Побудьте в доме, на улице ведь холодно. Наговориться еще успеете, — ласково укорила его мать, и через миг улыбнулась. — Хорошо, идите, только недолго.       Анне вспомнилось собственное детство. "Идите, только недолго".       Ей нравилось ездить в этот дом, чтобы только ощутить его уют и заботливую семейную атмосферу, которые как бы скрашивали ее грусть по родителям. Да и родители Райнера любили будущую невестку, потому здесь ей всегда были рады.       Аннегрет начала одеваться. Едва она накинула на себя китель, как сразу заметила, что отец Райнера не сводит глаз с ее погон. — Что я вижу, неужели... — Да, я теперь лейтенант полиции.       Герр Вальтер сиял. — Фридхен!       Фрау Штольц повернулась на его голос. — Смотри, какие красавцы, — гордо ответил он. — Лейтенант и гауптманн. Прямо глаз радуется, когда видишь таких молодых людей в форме.       Девушка скромно улыбнулась, поблагодарив его за комплимент.       Наскоро завернув с собой немного еды, костей для собаки и прихватив бутылку вина, Райнер оделся и они вместе с Аннегрет вышли на улицу.       Они долго бродили по маленьким улочкам поселка. Ксавер резво бежал перед ними, периодически падая на землю и качаясь в снегу. — Как у тебя с новым годом будет? — Постараюсь отпроситься домой, — ответил Райнер, — а там посмотрим. Могу и в части остаться, но, думаю, на пару дней пустят. — Было бы хорошо, — кивнула Аннегрет. — А у тебя?, — в свою очередь поинтересовался Штольц.       Девушка пожала плечами. "Вроде бы ничего". — Смотри мне, — усмехнулся Райнер, — как новый год встретишь, так его и проведешь. Если приеду, а ты будешь сидеть на ночном дежурстве, мне придется встречать его с тобой.       Аннегрет засмеялась. — Хочешь сказать, тебя что-то в этом не устраивает? — Я просто не хочу весь год просиживать в полиции, — отшутился он.       Еще немного пройдясь, они вернулись в усадьбу семьи Штольц. Там был маленький прудик, который сейчас полностью покрылся льдом. Райнер предложил сесть около него и съесть все, что взяли с собой.       Овчарка мгновенно очутилась рядом, учуяв запах съестного, и мягко тыкалась носом в сверток. — Ух, нетерпеливый, подожди, — проговорила Аннегрет, отводя руку подальше, чтобы достать кости, после чего отбросила их подальше. Ксавер радостно умчался в сторону, а Райнер сел рядом с Анне и открыл вино. — Пьем как приходится, из горла, ничего? — Пойдет.       Мужчина сделал глоток и передал бутылку девушке. Пригубив вина, она отломала кусок пирога и откусила его. Сладкое вино отлично сочеталось с цукатами в пироге и хорошо согревало. — А ночь сегодня и правда красивая, — в голосе Анни слышался восторг, пока она рассматривала кристально чистое небо с мерцающими звездами.       Райнер покивал, смотря куда-то вдаль, а потом вдруг спохватился. — У меня ведь подарок для тебя есть.       Анне улыбнулась, когда Штольц достал плотно сложенный пакет, и развернула его. Внутри был замечательный и очень теплый пуховый платок светло-серого цвета.       Она набросила его себе на плечи и завернула озябшие ладони в мягкий пух. — Раз на то пошло, и у меня для тебя кое-что найдется.       С этими словами она достала из кармана блестящий металлический портсигар с выгравированным орлом, который широко расправил свои крылья и держал в лапах круг со свастикой — герб Рейха. — С Рождеством, Райнер. — Как кстати, я свой как раз где-то обронил, — проронил мужчина, проведя пальцем по красиво выписанной готическим шрифтом фразе "С нами Бог". — Спасибо большое.       Они быстро поцеловались, после чего Анне села, обхватив руками колени, Райнер обнял ее за плечи и они вместе смотрели на небо. Даже Ксавер, игравшийся в снегу, притих и улегся в ногах у Штольца.       Райнер закурил, и, поглаживая пса по загривку, негромко запел "Тихую ночь". — Ночь тиха, ночь свята... — Люди спят, даль чиста, — подхватила девушка и опустила голову ему на плечо, смотря, как гаснет свет в окнах домов.