В плену дурман-травы

Ты играешь с моим сердцем…

Обряд назначили на следующий же день, терять время никто не хотел. Суть обряда состояла в том, что распорядитель церемонии по обоюдному согласию участников извлекал и помещал в специальный сосуд энергетическую составляющую приносимой жертвы. Заклинание было несложным. Единственное условие — участники должны были абсолютно добровольно и при свидетелях отказаться от своих чувств. Чувства должны быть взаимными. А скрепить обряд и активировать заклинание должен поцелуй. Причем, поцелуй у этой пары обязательно должен быть первым. Городецкий узнал об этом накануне и порадовался, что Завулону хватило выдержки за столько месяцев не спровоцировать Антона на физическую близость. Антон бы явно поддался, не смог бы сказать «нет». И вот теперь все формальности обряда могут быть соблюдены. Целители обоих Дозоров заранее все подготовили. И как только им передадут фиал, наполненный энергетической составляющей, тут же порталом его перенесут в больничное крыло и запустят процесс восстановления стабильности состояния Надежды. Антон очень надеялся, что все сработает. Страх и боль напрочь лишили его возможности наблюдать и думать. И только увидев бледного и сосредоточенного Завулона перед распределителем церемонии, Антон осознал, что собирается сейчас сделать. Мучительно не хотелось расставаться с чувством, не хотелось терять то, что совсем недавно казалось нежданным подарком. В последние месяцы Антон словно на крыльях летал. Он никогда еще не был настолько увлечен, чтобы вот прямо до мурашек по спине, до дрожи в руках, чтобы сердце пускалось вскачь только от одного взгляда Завулона. Потерять все это — было равнозначно тому, чтобы обречь себя на постоянную муку. Надежда, что Завулон хоть когда-нибудь ответит взаимностью после ритуала — сводилась к нулю. Антон понимал, что просто не выдержит этого. Даже если они лишатся любви, восхищение, заинтересованность, да и просто физическое влечение — никуда не денутся. И это будет ужасно. Это будет сродни извечному проклятию. Церемония началась. Маги, стоящие кругом, переглядывались. Ольга обеспокоенная внезапной бледностью Городецкого, подошла, поинтересовалась не надо ли чего, бодрящего заклинания или авицену. Завулон при этом хищно оскалился, ревниво оттеснив ее к дальним рядам стоящих. — Городецкий, ты не передумал? — тихо спросил Завулон, чтобы не мешать началу обряда. — Нет. — Я ведь только по твоей просьбе согласился. Смотри, хотя бы в этот раз не ошибись. — Нет выбора. Нет его! Разве ты не понимаешь? Завулон спокойно выдержал его гневный взгляд. Тяжело вздохнул. Пока проходил подготовительный этап, Завулон с досадой думал, почему же бестолковый Городецкий выбрал именно чувственную любовь, их привязанность, а не, скажем, что-то еще. С какой легкостью Завулон отказался бы сейчас от любого другого чувства. Он смог бы со временем ради Городецкого свыкнуться с мыслью, что Абсолютная в рядах Ночного Дозора, он многое позволил бы ей творить и почти безнаказанно — и все ради Антона. Да разве Завулон не поймет его отцовских чувств? Даже ради этого кошмарного обряда он готов вот прямо сейчас полюбить его дочь, безвозмездно, и тут же ухнуть эту любовь в фиал, щедрым подарком для Светлых, жертвой к ногам Городецкого. Только вот оценит ли он? Но если и идти на жертву, то только на такую, не больше, лишь бы не отнимали любовь, которая вспыхнула так внезапно, вопреки запретам, вопреки многовековой привычке ни к кому не привязываться, обещанию самому себе — никого не желать настолько сильно, безумно, чтобы идти ради кого-то на глупые жертвы. Все внутри ныло и противилось необходимости сказать сейчас то самое «да». Согласиться раз и навсегда отказаться от любви, от смысла, от части самого себя. «Слышишь, Сумрак? Забери у меня другую любовь, ту, которая и не нужна его дочери, не нужна мне, не нужна никому. Оставь то, без чего не выжить», — мысленно просил Темный. А Городецкий, не слыша этого отчаянья, стоял рядом и мелко дрожал. То ли от холода, то ли от страха. Он, наверно, тоже пытался торговаться с Сумраком. «Последнее вряд ли, — невесело рассуждал Завулон, — Городецкий не рискнет нарушить ритуал, его страх сильнее моего». Антон тем временем просто обречено смотрел себе под ноги. Он знал, что не переживет потери. Ни той, ни другой. И выбрать он не мог. Сделать выбор — было выше его сил. Когда распорядитель спросил: — Антон, согласен ли ты пожертвовать свою любовь? Будет ли твоя жертва добровольной и искренней? Городецкий на автомате ответил: — Да. — Завулон, согласен ли ты пожертвовать свою любовь? Будет ли твоя жертва добровольной и искренней? Повисла пауза. Все обеспокоенно стали переглядываться и перешептываться. Антон вскинула глаза на Завулона. Тот, не моргая, смотрел на него. Казалось даже, что перестал дышать. — Нет, — сказал Завулон. — Я не могу. Нет. Светлана ахнула. И пока Городецкий не опомнился, Завулон склонился и поцеловал его, окончательно отрезая возможность передумать и повторить обряд снова. Поцелуй состоялся — и обряд теряет силу. Раз и навсегда — именно у этой пары. Инквизиторы за их спинами стали громко переговариваться. Растерянный распорядитель церемонии беспомощно взирал на Гесера. А поцелуй все длился и длился. Антон, уже задыхаясь, почти повис на Завулоне, внутренне сжавшись от страха за дочь, но при этом почему-то, как ему казалось, предательски неправильно радуясь, что Завулон взял на себя право решить за них двоих. — У тебя слезы, — растерянно проговорил Завулон, проведя пальцем по щеке Антона. Тот все никак не мог отдышаться. — Я знаю, ты мне никогда этого не простишь. — Смотрите! — крикнул кто-то. — Фиал светится! Антон дернулся, приблизился к распорядителю церемонии. — Но как? — удивленно спросила Ольга. А Завулон не смог сдержаться, засмеялся, почти захлебываясь своим триумфом, не в силах устоять на одном месте. Все сразу засуетились, необходимо было срочно переправить фиал к месту целительства. — Даже не хочу думать как, — сказал Завулон, сграбастав Антона и боясь, что тот сейчас начнет вырываться и тоже сбежит со всеми порталом. — Ты все-таки передумал? — изумленно спросил Антон. — Сначала «нет», а потом сразу «да»? — Я не соглашался. И никогда не соглашусь. — Но почему же тогда? Завулон не знал ответа. Может, Сумрак его услышал и взял что-то взамен, может, просто надо было до конца отстаивать свое право на счастье, вырывать его, выцарапывать и выть на весь Сумрак: «Не отдам! Мое!» А может, просто случилось чудо. Завулон склонился и поцеловал Антона снова. На этот раз постаравшись сделать это нежно. — Теперь-то тебя точно никто больше у меня не отнимет. Даже если это будешь ты сам. Городецкий благодарно выдохнул и уткнулся ему куда-то в шею, шепча что-то бессвязное.