В объятиях

Я проснулся от того, что кто-то прыгнул на мою кровать. Матрас прогнулся под чужим весом, и меня слегка качнуло в сторону. Так-с, посмотрим, кто у нас тут такой смелый выискался с утра пораньше. Кое-как разлепляю сонные глаза и вижу перед собой, – ну, кто бы мог подумать? – наглую моську нашего макнэ. - Сынри, свали с моей кровати. Сырник, надув губы, все же сползает на пол и уходит, не забыв посмотреть на меня обиженным взглядом. Раз десять, чтобы меня пробрало уж наверняка, и я прочувствовал всю глубину своей вины. И никак иначе. А вот фигура тебе из трех пальцев, мелкий. В конце концов, и я не пушистая овечка. Особенно с утра и без ударной дозы кофе. Дверь снова открывается. Кто бы это мог быть? В проем просовывается нога, завернутая в черную штанину. Хм, я знаком с этой ногой. Ну, точно, в комнату вваливается обладатель вышеописанной ноги с подносом в руках. О! Мне принесли кофе. С кучей ложек сахара и сливок, как я и люблю. - Доброе утро, Чжиёна, - улыбается мне, на левой щеке ямочка. И так тепло от одного взгляда. Да, сознаюсь, я влюбленный придурок. А он опять мне снился, целовал, уложив на подушки. Вот странность: последнее, что помню – как сажусь за стол. Мысли текут по накатанному руслу – до чего же хочется курить! А вот проснулся я в кровати. Ну, ясно, кто-то перенес меня – гениально, лидер. Наверно, это Дэсон, ведь Сырник уже заходил и, если бы это был он, то не преминул бы напомнить, подколоть и сыпануть чего-нибудь неприятного на открытую рану. Ёнбэ, скорее всего, разбудил и устроил выговор, хорошенько прочихвостив меня на тему здоровья и божественной морали. Таби… Чья-то рука машет перед глазами. Ну и пусть себе машет, мне-то что. Чувствую, как мне заправляют челку за ухо, дергаюсь от прикосновения. - Задумался и заснул? Пей свой кофе и дуй к сестре. Ты обещал ей, что будешь к девяти. - О-мо-о, что бы я без тебя делал. Будешь моим будильником? – улыбаюсь я, а самому непонятно: то ли хочется, чтобы он сказал «хорошо», то ли «делать мне больше нечего», превратил все в шутку? Он бросает на меня долгий взгляд. Я успеваю ополовинить чашку и уже люблю весь мир заочно, когда хён выдает: - Тогда мне придется переехать к тебе в комнату. Я прекрасно понимаю, что, чтобы будить меня по утрам, необязательно спать со мной в одной комнате, но киваю. Я, наверно, мазохист, ведь совсем не против. - Переезжай, конечно. Мне одному тут слишком много места. У меня еще полчашки любимого, до гадливости во рту переслащенного напитка, не знаю, куда их девать. - Как думаешь, успею перетащить вещи к твоему приходу? – задумчиво тянет он, а мне внезапно становится смешно, и я смеюсь, как больной в припадке истерики, и не могу остановиться. Представляю, как он с коробками в руках натыкается на донсенов и с излишне серьезным лицом начинает объяснять им о причинах своего переезда. Понимаю, что со мной что-то не так, но смех уже пробирает до костей, забивается в носоглотку, и становится совершенно невозможно дышать. Чувствую сильные руки, обнимающие меня за плечи, и вот я уже прижат к груди. Сынхён мерно укачивает меня, ласково гладит по голове. А мне хочется выть-выть-выть от безысходности. Возможно, проломить стену, вынести окно, получить сотрясение мозга… Но я уже могу дышать. - Успокоился? – я киваю. Что я еще могу сделать, когда он так испытующе на меня смотрит? Разве что буду сидеть рядом до последнего. Кажется, он понимает мой настрой: - Тебе стоит поторопиться. Уже две минуты десятого, - произносит «мой персональный будильник», забирает поднос с недопитым кофе и, ухмыляясь, уходит, напоследок припечатав: - Выживи.