Attic

Третий день или соленая роса на зеленой траве.        Бывает, что люди скучают по своим друзьям, родственникам и родителям. А бывает, люди скучают по незначительным мелочам: аромату душистого винограда от плавящейся свечи или потрепанной подушке цвета старой виолончели. А я... я скучаю по родителям и по своему дивану. Да, именно дивану. Каждый вечер я ложилась на мягкие подушки и складывала ноги на кофейный столик, отделанный красным деревом. Рядом стояла бы бутылка содовой или безалкогольного пива, чтоб не так сильно отличаться от друзей, которые сидели на мягком белом ковре или рядом со мной. Скучаю по вечерам, когда я сидела с Джоанной и её братом у себя в гостиной, и мы смотрели ток-шоу и ели соленые орешки. И чтобы как обычно, Паоло (брат Джоанн) сказал бы по любому поводу:       - Это как называть лопату лопатой, так ведь Катарина?       И после его колкой фразы, Джоанн бы уронила горсточку орешек на белый ковер или диван, и начала бы смеяться. Просто я как-то раз решила сказать: "Называть лопату лопатой". А для французов - это непонятная фраза. Ведь обычно говорят: "Называть вещи своими именами", но лишь британцы говорят именно про лопату, что вызывает смех иностранцев.       Да, скучаю по дивану.       Мои ноги устало лежали на тахте, которая находилась на чердаке, а руки покоились на коленях. Двумя пальцами проведя по внутренней стороне руки, чуть выше запястья, я ощутила легкую пульсацию. Или же показалось...       Вздохнув и посмотрев на стену перед собой, я заучила каждую трещинку и неровность. Я даже увидела трех черных пауков, что покоились в углу на своих паутинках. Подойдя ближе и протянув руку, чтобы их спугнуть, ничего не произошло. Словно меня здесь и нет...       Уже ближе к шести часам утра, я решила пройтись по дому и посмотреть, кто чем занят. Спускалась я бесшумно, хоть и не старалась. Но когда оставалась последняя ступенька, то она скрипнула, как будто в лесу умерло животное. Раздирающий крик половицы. Интересно, а кто-то услышал меня? Наверное нет. Все жители дома еще спали.       Пройдя в бывшую комнату моих родителей, я увидела, как мать Гарольда спала на боку, крепко держа в руках маленький кулон. Я заметила лишь серебряную цепочку. Её пухлые губы цвета румяного персика были чуть приоткрыты. Ресницы немного подрагивали, словно крылья бабочки, а волосы цвета горького шоколада аккуратно были заплетены в короткую косичку. Я присела на колени рядом с кроватью, и провела ладонью по щеке, но она даже не пошевельнулась.       Про правую сторону безнадежно храпел отчим мальчишки. Его большой живот поднимался с каждым выдохом и опускался при вдохе. Очки лежали на тумбочке и ждали, когда их хозяин проснется, чтобы дарить ему временный дар хорошего зрения. Видеть все так, как в девстве. На подбородке и под носом трепетала жёсткая щетина. И как еще Энн, (я все еще любопытна и подслушиваю их разговоры из которых изрекла имена родителей Гарольда), может целовать этого мужчину? Это же, наверно, неприятно. Но на что ради любви не пойдешь.       Я заметила, что в доме очень много растений. В каждой комнате есть какой-либо букет и это раздражает меня. Они, как будто, наперекор мне ставят живые цветы. А я даже не могу ощутить их аромат.       Я подошла к небольшой тумбе, на которой стояли белые тюльпаны под цвет штор в синей вазе. За моими передвижениями по комнате, пристально наблюдали голубые кошачьи глаза. Они были даже бирюзовые, но я не могу сказать, что в них я видела небо... Они были необычны. Кот медленно моргнул, и протянул лапку, слегка царапая открытую пятку Робина, но тот все так же храпел.       Хочу столкнуть вазу. Я смогу, ведь это легко, - сказав про себя, я замахнулась, закрыв глаза.       Послышался звон разбитого об пол стекла и песня падающих капель. Я открыла глаза. Осколки лежали на паркете, залитые прозрачной водой. Посмотрела на кровать: Энн испуганно смотрела на расколотую вазу. Кот глядел на меня осуждающе. Я тут же побежала вниз, не желая видеть испуганный взгляд хозяйки дома и противные голубые глаза. Я противоречу самой себе.       Очутилась я после побега напротив двери, ведущей на задний двор. Я протянула руку, но она прошла сквозь дверь. Такого раньше не случалось. Так я очутилась на улице.       Было тихо. Снег переливался в лучах раннего, утреннего солнца, а серые, редкие облака, медленно плыли по небу. Напротив двери в паре метров от меня, одиноко стояли заржавевшие качели. Мерзкая коррозия облачила их в свои объятья. Ветер тихонько раскачивал их, и старая цепь, на которой болтались сидения, противно скрипела. Я не чувствовала холода, что меня огорчало в большей степени, чем что-либо другое. Даже ржавые качели с детства ушли на второй план.       Я присела на обледеневшее сидение и сжала цепь пальцами. Не знаю как это объяснить, но погода поменялась. Вместо снега появилась ярко-зеленая трава, деревья отрастили листья, а творожные облака пропали. Все так же сидя на качелях, я увидела своих родителей.       Мама была в ярко-желтом платье до колен. Её босые ножки ступали на мягкую траву, а на лице появлялась жизнерадостная улыбка. Папа в забавной рубашке, которая была в гавайских цветах и в красных шортах, бегал за маленькой мной. Я же была в джинсовом сарафане.       Вспомнила.       Первый день лета. Мне было девять.       Папа в тот день позвонил своему начальнику Генри и отпросился с работы, сказав, что у него повышенная температура и озноб. Он специально это сделал, чтобы составить мне компанию в такой грандиозный день. Рано утром, мы решили начать читать книгу Брэдбери "Вино из одуванчиков". Я очень хорошо запомнила первые и главные слова всей книги, потому что читала я их сама, без помощи отца.        "Утро было тихое, город, окутанный тьмой, мирно нежился в постели. Пришло лето, и ветер был летний - теплое дыхание мира, неспешное и ленивое. Стоит лишь встать, высунуться в окошко, и тотчас поймешь: вот она начинается, настоящая свобода и жизнь, вот оно, первое утро лета."       А после прочтения первых пятидесяти страниц, мы завтракали овсяной кашей со свежими ягодами и апельсиновым соком. Я еще тогда тянула папу за его глупую рубашку на улице и говорила: "Пойдем бегать босиком по траве, как Дуглас!". И папа не мог отказать мне. Он усадил меня на свое плечо и кричал, чтоб я нагибалась, когда проходили в дверной проем.       Вот я, счастливая бегу от папы, а мама топчется на месте и пытается влиться в игру. Она всегда долго ждала момента, чтоб присоединиться к нам, и только в конце вливалась в детскую беготню.        Счастливая тройка пропала, а погода изменилась. Желтеющая трава, что кое-где не покрыта снегом и разноцветные листья. Дул северный ветер. Свет в окнах дома резко загорелся. Я снова увидела себя и родителей. Мы ругались. Это тот вечер, когда я сказала, что улетаю в Чикаго. Как только мои родители остались одни на кухне, мама заплакала, а папа прижал её к своей груди, успокаивая и ласково целуя в макушку.        Я была так глупа. Хотела самостоятельной жизни... Но не обязательно надо было лететь на другой континент.       Снова снег и творожные облака. Я вернулась.       На меня смотрели кошачьи глаза, как будто взгляд Бога.       - Что тебе надо от меня? - шикнула я и попыталась отпугнуть его, но кот смирно сидел на холодном снегу. - Иди к своим хозяевам, а то умрешь от холода все девять раз.       Он махнул хвостом и сломал тонкую кромку льда. Послышался тихий хруст и урчание.       - Я натворила глупостей за все время намного больше, чем суждено было.       Больше мне не хотелось находиться на улице и особенно сидеть на этих чертовых качелях. Кот вальяжно шагал позади меня и прошел в дом он через маленькую дверку, отведенную специально для домашних питомцев. Мы оказались на просторной, уютной кухоньке. У холодильника стоял Робин, из которого он доставал бутылку молока. А у плиты находилась Энн, и жарила бекон и яичницу. Гарри же был ко мне спиной, но я видела, что из банки он доставал ложкой фасоль, выкладывая на тарелку. Когда он повернулся и увидел меня, то стеклянная ёмкость упала на кафельную плитку и разбилась. Второй раз за это утро.       - Боже мой, Гарри! - Энн тут же взяла маленькое полотенце и начала вытирать пол. - Сегодня все в этом доме бьется!       - Энн, следи за яичницей и беконом, я сам уберу.       Я тут же пошла в сторону лестницы, а этот глупый мальчишка ринулся за мной. Я бежала на чердак. Все происходит из-за этого проклятого самолета! Я ненавижу его! Гарри резко взял меня за руку и все тут же поменялось. Стены пропали, а вместо них улица, но не задний двор.       - Ты идиотка?!       - Отстань от меня! - я вырвала свою руку из его и отошла. Голова пылала от боли, а ноги подкосились.       - Где мы? - он что-то начал кричать, а потом послышался визг шин. Я повернула голову и увидела огромный самолет, авиалайнер. - Иисусе.       Гарри тут же подошел ко мне и стал тянуть за собой, чтобы я ушла с огромной взлетной полосы, но ноги как будто приросли к земле. А голова все так же разрывалась от болезненной пульсации. Оставались считанные метры от нас, и уже через пару минут послышался сильный хлопок. Самолет прошел сквозь нас, но я ничего не почувствовала. Взглянула на мальчишку: он, закрыв глаза, сидел рядом, а его руки сильно прижимали меня к себе.       - Отпусти, - я встала с асфальта и увидела со стороны тот роковой день.       Огромные обломки самолёта по всей площадке. Десятки мертвых тел на каждом метре, отрубленные части тела. Рядом с Гарри лежал мужчина, из его головы сочилась кровь и красила серый асфальт и белые полосы. Правая нога и рука были неестественно вывернуты. Я осмотрела его и увидела кремовую кость, торчащую из локтя мужчины. Прикрыв рот рукой, я прижалась обратно к Стайлсу.       Я чувствовала его тепло, мягкую кожу и приятный на ощупь свитер. Я могла ощущать разом все чувства. По моей спине пробежались мурашки.       Он встал с колен и помог мне. Я вела его, все так же держа его ладонь в своей руке, прямо к самому центру катастрофы, чтобы найти свое тело. Пока мы медленно передвигались, то повсюду видели мёртвые, окровавленные тела. Свободная рука закрывала рот, чтобы не закричать, и слезы ужаса текли по щекам. Я старалась не наступить на обломки самолета и только через десять минут, мы пришли к тому самому месту.       - Aiuto! - послышался детский голос под грудой металла. - Aiuto! Aiutaci!*       Тут же показались кареты скорой помощи и полисмэны. Мы смотрели, как они мгновенно оказались около нас и стали разгребать раздробленную обшивку авиалайнера. Через долгих тридцать минут, я увидела знакомое детское лицо и себя. Мальчик был почти невредим, только пара небольших царапин на личике. Когда спасатели вытащили мое тело из под обломков, то я повернулась к мальчишке с травой вместо глаз, и прижалась лицом к его груди. Я ощутила, как быстро забилось мое сердце. И голоса...       - Обратно домой, умоляю, - проговорила про себя и представила чердак.       Мгновение и мы снова в доме. Я сижу в кресле, и мое тело бьет крупная дрожь.       Подняла взгляд, а мальчишка... А мальчишка плачет.       Постояв пару минут, он ушел.       А у меня перед глазами оголенные кости и соленая роса на зелёной траве.