Отклонения

      В целом, Влад мог разговаривать спустя пару недель, но не делал этого по нескольким причинам. И очень долгое время. Первое — он не хотел видеть счастье на лицах людей вокруг, что вот это радость, Влад, оказывается, не так и сильно травмирован и голос у него есть! Второе — он не хотел ни с кем говорить. Третье — он не хотел, чтобы его начинали допытывать глупыми вопросами: почему, как, что, зачем, когда и так далее. Ему было плевать. На всех и все. Прямо и открыто, и он этого не скрывал. Смотрел на каждого посетителя пустым равнодушным взглядом и не реагировал ни на одно их слово. И плевать кто это был: мать, Глеб, Лёша, люди с курсов, которые резко повалили в какой-то из дней. Кажется, даже если бы пришел Николай, Влад бы не осмелился открыть рот. Но он не приходил и проверить свои желания и возможности Влад не мог.       И плевать.       Всё, что он мог делать в больнице — это думать. Вспоминать, анализировать, размышлять, строить неясные туманные планы на будущее. Раз за разом, день за днем перемалывал в мыслях всю свою жизнь и с каждым днём всё сильнее в ней разочаровывался. Вспоминал людей, случаи с ними, то, как сложилась их судьба рядом с парнем и будто проживал последние дни своей жизни, мысленно пытаясь сделать их насыщенными и наполненными жизнью. Пусть и давно минувшей.       Лёша, что приходил каждый Божий день, начинал утомлять Влада. Садился рядом, когда Влад мог ходить, вытаскивал его на улицу и начинал говорить. Обо всём на свете, будто не мог выносить тишины вокруг. Рассказывал о курсах, как там Рюрик поживает, как дома дела обстоят. И в конце обязательно говорил ненавистное парню: я люблю тебя, Влад. Эти слова так резали по ушам, что парень непроизвольно щерился, будто они приносили ощутимую физическую боль. Но на деле же их было просто неприятно слышать. Той самой фантомной душе внутри. Словно она умерла и просила напоследок оставить её в покое, а эти слова любви, как некромант, пытались её оживить. Да и не любил он в ответ, чтобы спокойно воспринимать эти слова.       Не нужна была Владу любовь Лёши. Ничья любовь ему больше не была нужна. Хотелось тишины и покоя, желательно вдали от человечества. Чтобы можно было пустить корни как сорняк и с приходом осени умереть, как однолетнее растение. В поле, в лесу — неважно. Главное, одному и без назойливых насекомых рядом, что будут жужжать, садиться на него и мешать отдыхать. Что еще нужно перед смертью? Попробовать что-то в жизни? Так Влад, кажется, все попробовал. Все, что хотел, и больше ничего не было интересно.       А Лёша все приходил и приходил, хотя прекрасно видел, как к нему относился Влад. И даже яростно сунутая ему записка «отъебись от меня наконец» не возымела должного эффекта. Лёша лишь слабо и горько улыбнулся и покачал головой. Какую цель он преследовал — загадка. Но Влад едва держал язык за зубами, чтобы не наорать на него и не содрать и так едва начавшее восстанавливаться горло.       Когда наступил день рождения, пришел Николай. Влад демонстративно отвернулся сразу же, как его увидел, говоря, что общаться он ни с кем не будет и никуда не пойдет. И с отцом говорить не хотелось. Наверное.       Настрой был послать всех на хуй и силой выпереть из палаты, но внутри сидело столько невысказанных слов, что горло почти болело от того, как активно они там кучковались. Или это был ком слез, что рвались наружу в обиде на всех, кто пришел. На Глеба, что он не может ни на кого повлиять, на Лёшу, что он весь такой из себя хороший и не может оставить парня одного, на отца, за то, что он просто есть и позволил себе завести семью и убить сына. И на мать, которой не было тогда, и которая все равно не заметила ничего раньше, а потом просто ушла из семьи, будто это нормально. Иногда Владу очень сильно хотелось почувствовать себя маленьким и беззащитным ребенком. Чтобы все вокруг были виноваты в его слезах, ведь в чем мог быть виноват ребенок? Парень хотел, чтобы кто-нибудь пришел и утешил его, а не поучал. Кто-то, кто не был Лёшей. Прижал к себе и укачал. Если в такие моменты рядом была мать, сидела и тараторила, иногда покрывая говном бывшего мужа, то Влад едва сдерживал себя, чтобы не протянуть к ней руки и не обнять как в детстве. Но ярость, что рождалась в груди, быстро возвращала его из мыслей в реальность, напоминая, что она такой же виновник этих событий, как и его отец.       В день рождения, которое он провел в больнице, Влад все время смотрел в сторону, ни с кем не встречаясь взглядом. Глеб вещал что-то о клинике, о навороченном ахуенном протезе, который они ему подготовили. Лёша поцеловал в лоб, поздравил и оставил что-то на груди. Легкое и плоское. А Николай стоял где-то за спиной друга и загробно молчал. У Влада, даже не смотрящего на отца, было стойкое ощущение, что его сюда насильно притащили, а сам мужчина бы все отдал, чтобы остаться где-то вдали. Но можно было отдать должное Глебу — он действительно старался сделать день рождения Влада. Шарики притащил, просил на улицу выйти, мол, там сюрприз и Рюрик его ждал, торт принес. Ебанный массовик-затейник. Только все тщетно — Влад как смотрел в сторону, так и продолжал смотреть, слушая всех краем уха и думая только о том, чтобы все скорее кончилось. И жизнь и день рождения. И мечтал об этом же.       Тот день рождения был самым одиноким и паскудным за всю жизнь парня. И, наверное, он сам был в этом виноват, настроив себя против всех, но ничего не мог с этим поделать. Он устал. Все, что запомнилось — это взгляд глаза в глаза с отцом почти в дверях. Они с Глебом решили оставить парня в покое, раз он не настроен на контакт и Влад решил кинуть им в спину прощальный взгляд. И будто отец почувствовал, что на него смотрят. Обернулся и замер. Поймал своей синевой синеву сына и превратился в статую. Влад помнит лицо мужчины в тот момент: напряженное, выжидающее и испуганное. Словно парень мог подорваться в любой миг с кровати и сделать что-то из ряда вон выходящее. Смотрел на сына и точно его боялся. Всего, что он мог сделать. А Влад смотрел в ответ и ощущал как мертвая на дне его груди душа шевельнулась в припадке. Вздохнул нервно и закрыл глаза, не в состоянии спокойно оставить прошлое в прошлом и смириться с ним. Ведь тогда получается, что все это точно зря.       Димка, Виталий, потеря ноги, сломанная из-за глупого желания пойти воевать жизнь. Все из-за отца и какой итог? Ничего нет. Все, за чем гнался Влад — исчезало, а то, что старался держать дальше от себя — окутывало со всех сторон. Его никто не слышал и не слушал, никто его не понимал так, как чувствовал он. Все будто пропускали его слова мимо ушей или обесценивали их. И слова и переживания, которые он уже не стремился никому показывать. Спасение утопающих — дело рук самих утопающих. А Влад так привык к давлению глубины, что хотел там задержаться подольше. Задержаться и захлебнуться наконец.       Сколько раз он мог свернуть и сделать из своей жизни что-то стоящее? Отпустить отца, взяться за голову, и что всегда делал в такие моменты? И что мешало сделать верный выбор? Неумение жить, неосуществимая жгущая клеймом на темечке мечта, любовь, глупость?       До конца своего пребывания в больнице Влад пытался понять, что это могло быть, но так и не понял.       Апатия при выписке была такой сильной, что он даже позволил Лёше себя крепко обнять, не кривя нос. Глебу позволил присесть себе на уши рассказом об ахуительной клинике, которая ждет его через пару дней, а себе позволил не думать о том, что отца со своего дня рождения он больше не видел и, кажется, не увидит никогда. Типа вот она, точка отсчета. Куда — непонятно, но она есть. Без него раз и навсегда. Новая жизнь без человека, к которому он стремился всю свою жизнь. Без того, ради кого ее сломал. Он просто взял и исчез как облако в небе. Вот он был, обнимал и целовал буквально месяц назад, а вот, пуф, и его нет. И больше никогда в жизни парня не будет. И чье это решение?       Точно не Влада.       Дома, когда Влад зашел в квартиру, первым делом он бесцельно пошел в спальню, где в отчаянной попытке выжить хватался за горло. Встал в дверях и не увидел ничего того, что ожидал. Ни крови, ни развороченной от дроби стены. Чисто, свежо, пахло ремонтом. И матрас был другой. Старый матрас Влад узнал бы быстро. Он был выше, а этот какой-то низкий. Пружины в старом заскрипели бы, стоило бы Владу сесть на край, где он спал когда-то, а на этот даже не стал садиться — знал, что будет тишина. И комната, которая раньше значила многое — стала пустой. Квартира сама по себе стала чужой.       Лёша, вставший за спиной, сказал, что будет другая квартира.       Пустота, когда он вспоминал все свое детство и взрослую жизнь, здесь, в этой квартире, была такой холодной, что Влад непроизвольно жался к Лёше, что ходил рядом и будто боялся отпускать парня одного. Вдруг ещё чего учудит. Даже мылся вместе с ним. Внутри родных стен было так неуютно, что Влад позволил себе ночью обнять человека рядом и прижаться к нему так крепко, будто боялся темноты. Ёжился на своей старой кровати и не верил, что он снова дома. И не будет тут больше никогда отца. Что не будет его больше никогда в жизни. Ни разговоров, ни звонков, ни взглядов, ни, особенно, его тепла. Вместо него вот Лёша. Обнимал, прижимался губами к макушке и любил. Открыто и искренне. И вроде бы Влад когда-то испытывал к нему симпатию, но сейчас… сейчас не испытывал ничего.       В тех днях между больницей и клиникой Лёша говорил, что это все временно — его состояние. Поэтому он никуда не уходит и терпит холод Влада. Что после клиники к нему вернется вкус к жизни, мысли и улыбка на лицо. И что тогда он уже будет воспринимать холод парня и его слова иначе, а пока все, что он видел — это неправда. Усталость, как он говорил. Ото всех на этой планете. И Влад соглашался, впервые за долгое время не испытывая к Лёше неприязнь, и вечером, перед отъездом в клинику, в очередной раз позволил себе и ему немного тепла на кровати. Кожа к коже, нос в копне Лёшиных волос и тяжелый вздох, будто все нормально и будет нормально. Только вот в клинику Влад не верил и шел туда без какой-либо надежды. Но смиренно, не имея сил сопротивляться перед напором Глеба и собственной беспомощностью перед какими-либо решениями из-за вселенской усталости, что прибивала гвоздями к земле под ногами.       Вопросы людей в клинике каждый раз были точными и бьющими прямо в цель, вырывая душу. Жестокими, холодными и нетерпящими тайн. Влад, несмотря на боль в горле, плакал, все чаще и громче, прекрасно давая понять врачу, что он сломлен происходящим и, несмотря на любовь к мужчине, ни черта не простил отца за все, что тот только сделал в его жизни и особенно за то, что он допустил происходящее.       Влад первое время на большую часть вопросов просто не мог ответить честно, но каждую его ложь будто видели издалека. Каждый вопрос выворачивал его наизнанку. Каждая пауза, которой завладевала тишина, заставляла думать в турборежиме, переворачивая наизнанку весь мир так, как это делает оперативная группа при рейде помещений, не упуская ни единой детали и не убирая за собой. Ни «привет», ни «пока». Перевернутая вверх-дном квартира и тишина с опечатанной выбитой дверью, в которую ты больше никогда не войдешь.       Парень возненавидел мыслительные процессы и ответы, которые приходили к нему в тишине. Словно врач, что сидел напротив, специально затихал, давая человеку перед собой время на свои мысли, что помогут найти правильные ответы.       Холод, который испытывал Влад после посещения психиатра, который вызвался помочь, был несопоставим ни с чем в его жизни. Хотелось еще раз застрелиться. Прямо там — в комнате. Влад не строил надежд и ожиданий, но не думал, что разговоры с врачами будут настолько неприятными и откровенными. И разговоры были обо всем, начиная с детства и заканчивая службой, и тем, что было между ним и отцом, и каково это — кончать с собой. И молчать не получалось несмотря на собственные запреты говорить. Врач просто закидывал удочку вопросом и как опытный рыбак выжидал, пока рыба перед ним не клюнет. Подсечка вторым вопросом и вот она на крючке. Барахтается и не может с него слезть, роняя слезы и ненавидя всю свою жизнь.       Говорил обо всем, чувствуя себя разбитым и нуждающимся в помощи. Детство, семья, Дима, отец, Виталий, армия, война, потеря ноги, Лёша. Позволил себе открыть рот и полилось как из прорванной дамбы. Говорил, и медленно, но верно начинал ненавидеть отца и всех, кто участвовал в его жизни. Зато все больше начинал ценить Лёшу, узнавая во время диалогов, что он действительно ценный и нужный в жизни парня человек.       — Я не знаю, что делать в своей жизни. Я не умею жить как все люди, что меня окружают. Я заложник прошлого и у меня нет желания и сил учиться чему-то новому. Я боюсь жить и не умею этого делать.       Эти слова как мантра звучали каждый раз, когда Владу приходилось общаться с психиатрами. А это было каждый день. Молитва, покаяние перед самим собой. А через какое-то время кромешной тьмы, состоявшей из таблеток и слез, первое, неуверенное и тихое:       — Я… я хочу жить.       Как искра в кромешной тьме. Вспыхнула и зажгла свечу, задев собой фитиль. И свеча горела. Слабо, тускло, норовя потухнуть от любого дуновения ветерка, но она горела. Влад не понял, когда именно она зажглась, но боялся момента, когда она потухнет. Просто миг, а воздух на прогулке с Лёшей стал пахнуть иначе и сам мужчина стал вновь притягивать к себе. Вторая секунда и каша по утрам стала чуть слаще, а солнце за окном менее раздражительным. Даже психиатр, что работал с парнем будто бы впервые, позволил себе улыбнуться и вообще не был роботом, что только и мог насильно доставать из пациента вопросы, а вполне себе нормальным душевным мужиком, что искренне пытался помочь парню. Все было иначе и Влад изо всех сил сохранял это забытое тепло и свет. Словно все это время он жил в томительном ожидании начала спектакля и вот занавес наконец-то открыли. Заиграла музыка, включился свет, первый актер выбежал на сцену.       Первую улыбку Влад позволил себе спустя две недели нахождения в клинике, когда к нему наконец-то приехал протез и Глеб. Замеры, что проходили во время его апатии, будто стерлись из памяти. Все, что делал Влад — это пил таблетки и хандрил, больше не имея доступа к сильным эмоциям из-за лекарств. Был овощем. Плакал только у врача при разговорах, будто кто-то нажимал волшебную кнопку и вновь позволял ему чувствовать. Процедуры — пробел. Терапии, где надо было или рисовать или что-то лепить и вообще что-то творческое — пробел. Прогулки — пустота. Все, что он помнил — это разговоры и больше ничего. Даже врача, что спрашивал его про ногу, трогал ее, делал слепки, принимал за что-то иллюзорное. Очередная процедура, где трогали не его голову, а ногу. Поэтому, после зажженного внутри себя света, улыбка на губах ощущалась как никогда широкой, а объятия, которые он подарил Глебу, как никогда искренними и теплыми.       Протез был вакуумным, не требующим специальных долгих креплений. Водонепроницаемый, электронный, какой-то мега навороченный протез, что позволял парню делать практически всё, был… неудобным и безумно тяжелым, когда он впервые его примерил. И радость от понимания того, что он сможет ходить, вновь сменилась на грусть. Врач, что помогал своему пациенту впервые вставать на обе ноги, поддержал и сказал, что это с непривычки. Как при потере, только если после потери конечности ты лишаешься веса и привыкаешь иначе держать баланс из-за его уменьшения, то здесь ты его увеличиваешь и учишься заново. И держать его учишься не на костылях и одной ноге, а на своих двух. Что неделька и парень будет бегать как раньше, а там где движение — там жизнь.       Но больше всего оптимизма добавил Глеб, что подошел со спины и шепнул:       — Воевать с ним сможешь, если захочешь.       А Влад хотел. И глядя на свою новую ногу, уже думал, как приятно будет вернуться туда, где действительно ощущаешь всю жизнь.       — Как там… папа? — спросил как-то вечером, сидя со своей новой ногой на скамье в глубине парка.       Слова были внезапными даже для парня. Вышли из недр как вода из спящего гейзера. Мощно и внезапно. А еще влажно, потому что после слов слезы быстро образовались на глазах парня. И что их постоянно вызывало он не знал. То ли расшатанная за прожитые месяцы психика, то ли таблетки.       И хотел ли он вообще знать как там отец, когда впервые за долгое время позволил себе улыбнуться?       — Да как, — нервно усмехнулся Глеб, потирая седой затылок. — С курсов не вылазит наш майор… Скажу по секрету, но он хочет тебе еще и машину подарить.       Влад пропустил последнюю фразу мимо ушей. «Больше не мой» — пронеслось в голове и парень закрыл глаза, приваливаясь лбом к плечу мужчины. Внутри все болезненно скрутило в тоске и, сколько бы раз Влад не ненавидел отца во время бесед, но и в любви.       — Я очень сильно по нему скучаю…       Прошептал и открыл непонятный портал в никуда. Портал, состоявший из ненависти, презрения и одновременно с этим из любви и тоски. И выходя из клиники спустя месяц, не понимал окончательно, она ему помогла или нет, потому что плакать и улыбаться хотелось с одинаковой силой. Вроде и легче, а вроде и вопросов стало больше. Всего стало поровну, но итога не было. Да, Влад встал на обе ноги и двигался уверенно, да, он не думал о смерти, даже не уловив момент, когда именно отпустил ее, но что дальше делать с неразберихой из собственной жизни? Воевать? Как-то тоже перехотелось.       Лёша вроде и стал снова симпатичен, вновь его поцелуи улыбку вызывали, а шутки смех, но жило внутри что-то непонятное и колючее. Что-то, что вынуждало вечерами покидать квартиру и гулять по городу, рыская глазами по лицам прохожих. Что-то неприятное тянуло парня затеряться в толпе, чтобы не быть одиноким и это что-то твердило ему, ищущему новую точку опоры в жизни, что ничего хорошего не будет, как бы кто не старался. И отец, которого парень вроде отпустил, а вроде и нет, никогда не исчезнет из его жизни, оставив на ней огромный и четкий отпечаток.       На минувший день рождения Лёша подарил Владу не что иное, как поездку на Чукотку зимой. И не в какой-то галимый отель, а в самое настоящее путешествие. Олени, собаки, киты, северные сияния, моржи, белые медведи. Там было все, что мог предложить край Света. Без пятизвездочных отелей, без толпы туристов. Несколько горящих приключениями людей, местные оленеводы, что будут гидами, и больше никого. И Влад, не знающий куда идти, с кем общаться, что с ним происходит и что ждать от будущего, решил спрятаться от себя и мира в зимнем отпуске вместе со своим, вроде как, парнем, что жопу рвал, чтобы человеку рядом было хорошо.       Помогло ли это? На время — да. А после вроде бы счастливой жизни мысли вернулись в старый строй и жили по устоявшимся законам: что вспоминать, что игнорировать, о ком думать и как прокладывать новый извилистый путь, что окончится там, где парень сделал первый шаг.       Лёша был хорошим человеком. Влад даже осмелился сказать ему «люблю» после путешествия, где чуть не лишился своего протеза из-за сильных морозов. Но было в этом «люблю» что-то не до конца искреннее. Влад говорил его, а внутри дрожал странной дрожью, не позволяя себе расслабиться окончательно. Да и в целом, как понял, не позволял себе быть счастливым. Только вот почему — не понимал и боялся знать правильный ответ. Боялся будить то, что дремало. Ходил вокруг да около и отказывался думать об определенных вещах.       Он вычеркнул всю свою семью из жизни. Мать, брат — они стали никем. Отец… с ним после клиники все ещё было сложно смириться, но Влад пытался. Пытался не думать о нем, а если и думать, то равнодушно или с ненавистью. Да и не думать о нем было сложно. Николай подарил ему машину и подыскал вместе с Лёшей новую квартиру взамен старой. Он был в протезе, с которым ходил Влад, он был в шраме на шее и в жетонах Серого, которые парень хранил в шкатулке Виталия. Он был везде, как бы кто ни говорил, что надо отпустить. Тело Влада, травмированное, источало присутствие Николая. Глеб на курсах говорил, что нужно время, когда парень поделился, что иногда все ещё скучает, и Влад попытался поверить. Коснулся протеза, и понадеялся что времени осталось ещё немного, потому что тяжело. Жить вот так и утопать в прошлом. Безболезненно, но удушливо. А когда нехватка кислорода, жизнь точно не в радость.       У Влада не было друзей. Ни одного, а Глеба он отчего-то не мог считать своим другом. Он скорее наставник, но далеко не друг. Но куда идти, с кем общаться, где найти друзей? Не находить же их в отделениях полиции как Серого? Как общаться с незнакомыми людьми, что не имели отношения к их работе? Как общаться с людьми, не имеющими ничего общего со службой? Влад не знает. В голове пусто. Ни хобби, ничего. И опять же, где их искать, друзей? Кому будет интересен Влад? Ему стукнуло тридцать лет, а все, что он умеет, это воевать и учить воевать. Об этом говорить с простыми людьми, что чаще от службы нос крутят?       Или Влад не прав?       Не зная, чем себя занять, парень катался по городу в подаренном отцом джипе, как когда-то по городу катался Виталий, не зная, куда себя деть.       Влад часто вспоминал о нем, несмотря на вроде бы отпущенное в клинике прошлое. И где найти такого же человека? С демонами, пусть, никто не Святой, но готового любить и отдавать всего себя ради дружбы. С ним всегда было интересно, с ним было легко и свободно. Несмотря на разницу возрасте, Влад был равным с ним. Где искать такого же человека?       Влад скучал по нему. И в целом скучал по многим ушедшим людям. И, боясь признаться даже самому себе, но продолжал скучать по человеку, что подарил ему протез, новую квартиру и машину. Николай исчез из жизни сына, но в то же время продолжал напоминать о себе почти ежеминутно.       Изредка бросая джип на бесплатных парковках, Влад просто гулял, выкуривая сигарету за сигаретой. Гулял по центру Москвы, теряясь среди толпы и чувствуя себя не так одиноко. Гулял по старым улицам, чувствуя тоску и одиночество. Гулял и скучал по детству, когда всегда было чем заняться, вокруг тебя всегда кипела жизнь и было много друзей. Ты всегда кому-то нужен, у тебя проблемы, которые можно решить при помощи одной только мамы и есть цель в жизни — вырасти. Вот Влад вырос. И что дальше? Как жить? Как вертеться и не дать себе погрязнуть в болоте, в которое угодил? Как друзей вернуть, как быстро решать проблемы, как найти цель в жизни? Почему этому не учат в школе? Почему люди не начинают ходить в школу в двадцать, когда мозги появляются в голове и своими глупыми поступками они ещё не сломали себе жизнь?       Может, попробовать как в детском саду? Просто подойти к народу и представиться? Как там это делалось? Привет, меня зовут Влад, давай дружить?       Парень нуждался в общении. Курсы, куда он продолжал ходить, зарабатывая на жизнь, не могли утолить свободу в разговорах. Лёша… с ним вообще все было сложно. Он был и в то же время его не было. Были поцелуи, были стоны и с придыханием «люблю», но Влад ощущал притворство во всем, что пронизывало их общение. И притворство было только в самом себе. Это не расслабляло, а угнетало. А в один вечер они вообще поссорились на ровном месте и сообщение, которое Влад получил несколько минут назад, гласило одно:       «Влад, я устал от того, что между нами происходит. Поживи пока один подумай, нужно ли это тебе. Лично я тебя люблю, но и себя я люблю чтобы страдать. Я пока домой к родителям съезжу, ладно?»       «Пиздуй»       — Ну и пошли все нахуй, — прошептал Влад и встал со скамьи, чтобы вернуться в джип. — Попугая заведу, Рюрика заберу, — сказал себе под нос, хлопая дверью машины. Пристегнулся, сунул ключ зажигания в замок и повернул. Джип не завелся. Ни с первого, ни с пятого раза. — Да блять! — взревел он и ударил по рулю. Фары не включились. Не происходило ничего. — Кусок ржавчины, заводись, блять!       Новая попытка не увенчалась успехом. В машинах Влад не смыслил от слова совсем, поэтому что за проблема не знал.       — Этот вечер не может быть хуже, — буркнул он и уложил голову на руль.       Тишина в салоне была слишком густой, чтобы ее можно было выносить. Такой же густой, как и одиночество внутри. Засасывало как зыбучие пески.       — Вернись, прошу тебя, — шепнул в темноту неясно кому и приоткрыл глаза. Или Лёшу звал или отца. Может, вообще Глеба, что всегда помогал и поддерживал.       Сирена скорой помощи, что пронеслась рядом, очень даже в унисон звучала с его мыслями. Следом возник вопрос, а к чему тогда все это было, если он продолжал скучать по одному человеку? Все еще. Скупо, но скучать. И сколько ещё должно пройти времени, чтобы стало окончательно хорошо и свободно?       Влад сидел в холодном джипе до глубокой ночи. Смотрел на темноту под веками, слушал редкий шум улицы за окном и свои мысли, что мерзкой гущей варились в голове. Как ведьмина отрава, что убивала все больше, чем больше думал Влад. Почему, когда, зачем, где правда, а где неправда и как отвлечься от всего, если ничего не хотелось и ничего не помогало. Ещё и Лёша не выдержал и уехал.       Оставив джип на парковке, не собираясь ночью решать проблемы с эвакуатором и ремонтом, он пешком пошел в сторону дома, где его будет ждать одиночество и новая порция мыслей.       — Извините, не подскажите дорогу? — раздался голос позади, и Влад остановился, тяжело вздыхая. — Я немного, хех, заблудился. Даже метро прошляпил, пока плутал.       Влад обернулся и увидел подростка лет семнадцати, может, моложе. Ребенок. Худой, низкий, с разбитой бровью, разбитой губой, черными волосами, длину которых парень не мог терпеть. Всегда называл эту длину «пидорской». Ни баба и ни пацан. Влад усмехнулся, вспомнив отца и его ненависть к женственным мужчинам. А парень был довольно бабским.       — Куда? — прохрипел Влад и достал сигарету, чтобы немного успокоиться.       — Вот, у меня записан адрес. На зубок не помню, — пролепетал парень и достал из кармана записанный на листик адрес. Влад тоже не знал, где это. Адрес незнакомый.       — Не ебу где это, — фыркнул, зажав фильтр в губах. — Но не кипишуй, ща найдем, — усмехнулся, залезая в карман штанов, чтобы найти адрес с помощью карты.       — Спасибо большое! У меня телефон сел. Людей уже на улице почти не встретишь. Возможно, кроме центра, там всегда народ, — хихикнул и поправил лямку рюкзака.       — К ментам бы обратился.       — Я их боюсь, — признался парень и Влад вскинул на него удивленный взгляд. — Не то, что я думаю, что они меня изобьют или упрячут куда, просто… не доверяю.       Влад осмотрел себя, что стоял почти в военной форме. Только футболка под распахнутой курткой была с дурацким принтом зеленого пришельца в летающей тарелке. Так ещё и на шее шрам был. Наверное, хорошо, что пацан протез под штатной не видел, так бы точно плутал до утра.       — Но не меня?       Парень виновато улыбнулся.       — У меня больше выбора не было, я устал слоняться. Рискнул.       Влад фыркнул, продолжая передвигать карту туда-сюда, пытаясь сориентироваться.       — Рискнул бы раньше, уже б дома был. Лан, идем, я на пальцах не объясню, тут до пизды топать.       — Но вам в другую сторону, — растерянно выдохнул парень и ткнул пальцем в ту сторону, куда шел Влад.       — Мне некуда спешить. Не бойся, не убью. Или ментам тебя сдам, они тебя довезут.       — Н-нет, не стоит, спасибо…       — Как звать-то тебя?       — Тёма. А… эм, то есть, Артём, — и протянул руку.       Влад усмехнулся, пожав ладонь и продолжив удерживать сигарету одними губами.       — Влад. Ну, идем, Артемон, если что, кричи, вдруг кто услышит, из окна посмотрит, — хлопнул пацана по спине и по-хозяйски подтолкнул в нужную сторону. Парень явно был напряжен рядом со странным человеком, и это Влада начало забавлять. Он убрал руку и скользнул быстрым изучающим взглядом по затылку, скрытому под темными отросшими волосами. Действительно выглядело по пидорски. Особенно в сочетании с его небольшим ростом и худобой. — А это че такое? — спросил, подцепив на черном рюкзаке рядом со значком «peace», значок, похожий на радужный, но радугой не являющийся, как прочитал Влад по фазанам и охотникам. — Пидорский флажок? — рассмеялся, и парень замер, быстро снимая с себя рюкзак в попытках спрятать значок. — Серьезно?! И как тебя ещё не отмудохали?!       — Опять, наверное, друзья нацепили, — бурчал себе под нос. — Ай, блять, — воскликнул, когда укололся. — Они у меня такие, хех. Приколисты.       И выкинул значок в сторону.       Влад смеялся ещё какое-то время на всю улицу под испуганный взгляд парня. Даже за живот схватился, но потом резко успокоился, вспомнив себя. Видимо, разбитое лицо парня — это не занятия борьбой. Смеяться расхотелось. Димку тоже чуть не отмудохали в сортире, когда он признался всем. И побили бы, если бы не Влад.       — Расслабься, Артемон. Не осуждаю, — вздохнул, чтобы успокоить парня и вновь подтолкнул в сторону нужного ему адреса, слабо толкнув в плечо.       — Вы?       — Не вы, а ты. Мне не сорок лет. А что тебя удивляет? Или мне тебя тоже побить? Так правильнее?       Пацан испуганно вытянулся, сильнее обхватив лямку рюкзака. Влад покачал головой.       — Успокойся, Тём-Артём. Не трону я тебя. Не все люди относятся к одному и тому же одинаково.       — Меня только мать таким приняла. И один друг. Подруга…       Влад хмыкнул, вспоминая себя. Снова и снова.       — Повезло… уже кто-то. Ты не один.       Артём хмыкнул и отвернулся к дороге. Видимо, Влад не прав.       — Ну я тоже гей и не страдаю от этого, — закатил он глаза. — Тоже мне трагедия.       — Ты?! — распахнул глаза пацан, и Влад ухмыльнулся. Широко и нагло.       — Я. И в твоём возрасте у меня проблемы были похлеще.       — Вот уж вряд ли, — фыркнул Артём, вновь глядя на пустынную дорогу рядом.       — Не буду ничего тебе доказывать. Хочешь верь, хочешь не верь. Вот у кого действительно проблемы сейчас, так это у тех, кто за жизнь борется и умирать не хочет. А это вот все, — опять хлопнул пацана по плечу, привлекая к себе внимание, — проходит с возрастом.       — Поверю, — кинул через плечо.       — Молодость, — рассмеялся парень и вспомнил свои проблемы и отца.       Все же он скучал по нему.       Артём был норм пацаном, как решил Влад за все время их некороткого пути. Учился в школе, хотел дальше учиться в художественном вузе, пока ходил в обычную художку по вечерам, жил с матерью в хрущевке, что вот-вот Богу душу отдаст. Что мать, со слов Артёма, так как болеет, что сам дом в пять этажей. Друзья остались в родном городе Рязани, тут он был один и друзей, как сказал, у него не было. Отец бросил семью, когда Артёму было тринадцать, и на связь не выходил. Хочет научиться рисовать комиксы и уехать жить в штаты. Если не срастётся, будет концепт-художником в европейских компаниях. Сколько ему, а амбиций выше крыши. Как и стремления всего достичь. Влад почти завидовал ему.       Артём любил рисовать птиц и старые сухие деревья. Любил архитектуру церквей и лица старых людей. Их рассказы и улыбку, если они счастливы. Ненавидел сахар, зато любил соль. Любил трамваи и метро, но боялся кораблей, потому что один раз свалился за борт, не умея плавать. Он хотел уехать из России сразу, как только выпадет возможность. И он ненавидел военных и войну, потому что считал, что в современном мире это лишнее. Ему не нужна жестокость и беспощадные люди, ведь мир и без того кишит несправедливостью.       Пацан был за мир во всем мире и за любовь во имя любви. Ему не хватало хипстерской повязки на голове, цветка в руке и пидорского флажка в другой. Абсурдный человек. Влад почти смеялся над ним. Но он был простым как колесо. И рядом с ним было легко.       Ребенок. Разве с ними бывает сложно, если не брать в счёт характер? Да и Артём был мягким и покладистым для проблем. Паинька.       — На, вот, — шлепнул визиткой курсов, которую выдают новичкам, со своим телефоном ему по груди.       Артём посмотрел на карточку и выгнул удивленно бровь.       — Зачем? Что это вообще? Курс воен… ты военный?       — Ага, космодесант. Позвонишь, как надо будет че. Ебальник разобью кому, если надо. Не все геи такие педовочки как ты, — подмигнул ему.       — Не стоит, — нахмурился он, протягивая визитку обратно.       — Ой, ну все! — закатил глаза. — Я военный! Христос, помоги! — воскликнул Влад. — Боже мой! Убийца, тут убийца, звоните в пол…       — Заткнись, — шикнул Артём и убрал визитку в карман.       Влад замолчал. Только улыбался гаденько.       — Тём-Артём, — позвал тихо, — я ветеран в отпуске и на инвалидности, мне делать нехуй. Реально, если будут тёрки со своими, просто набери. Надеюсь, завтра починю машину. Домчу в считанные минуты до тебя. Если опять заблудишься, ну… звони. Нах мне это надо, спросишь ты? А я сам не знаю зачем. Просто готов помочь.       И сразу вспомнил Лазаря.       Может, так и начинаются знакомства? В абсолютно странные моменты твоей жизни, когда больше ничего и никого не ждешь. Появляется позади либо здоровой страшной фигурой, либо хрупкой маленькой и забирает внимание на себя. Ведь во время прогулки Влад почти не вспоминал об отце и своем одиночестве. И плевать, что это школьник.       Джип он починил на следующий день. Оказалось, просто разрядился аккумулятор. Проблему решил прямо возле эвакуатора. Дал денег, вежливости ради, водителю, который подсобил прям возле джипа, и поехал домой, делая себе пометку, что надо изучить вопрос начинки авто. А то как не мужик. И вечером того же дня, думая, чем заняться сегодня, чтобы не думать, что делать с Лёшей, что уехал, и почему без него так тоскливо, позвонил Артём, говоря, что опять заблудился и ему нужна помощь, а карту телефон не прогружает. И конечно, обратиться к знающим людям он боялся. Зато не боялся обращаться к взрослому дяде военному. У пацана явно проблемы с доверием и головой.       Не сказать, что Влад симпатизировал пацану. Обычный подросток. Педовка в теле парня. Банальный школяр. Ребенок, не больше. Но, раз нечего делать, то почему бы не помочь? Пусть он и мелкий, но с ним было легко. И голова рядом с ним будто очищалась от мусора. По крайней мере на время. Он был слишком простым, чтобы о чем-то беспокоиться. Кроме его возраста. И слишком покладистым.       — Пост сдал, пост принял, здоровяк, — улыбнулся Влад, вспоминая Серого. Может, Артёму тоже сразу сказать, что они не друзья? Заранее, а то кто знает, как там дальше дело пойдет. Чтоб не зазнавался, а то сядет на шею.       Влад купил пацану карту Москвы. Большую такую, шуршащую, которую, если раскроешь, заполонишь половину улицы. Подробную, где подписана каждая улочка, каждая тропинка и каждый памятник, каким бы большим или маленьким он ни был. Там была даже схема еще не проложенного метро. Вручил ее мелкому со словами «теперь точно не заблудишься» и в ответ Артём сказал, что на географии у него всегда были проблемы с ориентированием на местности. Но карту принял. Даже «спасибо» сказал.       Влад хотел друга и, кажется, нашел его в том, кто был младше него оказывается аж на четырнадцать лет. И следя за парнем со стороны, вспоминал Виталия, Серого и себя, что был младше мужчин больше, чем на двадцать лет, но вроде нормально с ними ладил. И те не прогоняли. И скучно с Владом им вроде не было.       К тому же, пока он был рядом с Тёмой, Влад не думал об отце и Лёше. Рядом с ним, странным и мелким, он отдыхал. Морально и физически, потому что никогда никуда не спешил. И не напрягался. Даже умственно.       Ему вообще нравилось возиться с ним. Как с младшим братом, которого у Влада никогда не было. Подвозить до художки, до дома, капать ему на мозги нравилось нравственными монологами, учить уму-разуму, кормить, бесить запахом сигарет, хлопками по спине сильными и болезненными. У мелкого уже наверняка синяк размером с его голову на лопатках. И, Боже, как Владу нравилось называть его «педовочкой». Тот всегда на это обижался. Прям со всей душой, надувая губы, злясь и сопя себе под нос.       И тот не жаловался на Влада никому, что с ним общается взрослый дядька. Подвозит, увозит и вообще неясно что преследует. Другой бы уже в полицию побежал и матери все рассказал, но Артём сам звонил и робко просил подвезти. Не прогонял, сам расслабился и сам писал по каким-то глупым вопросам. Даже по школе спрашивал и Влад со смехом, стоя у плиты, пытался объяснить ему по телефону законы из физики, которую когда-то знал на зубок.       А ещё пацаненка травили в школе. И от этого желваки ходили на челюсти Влада как бешеные.       Поэтому, когда ему пришло сообщение: «я боюсь выйти из школы, помоги, они меня опять побьют», сорвался с кровати и поехал за пацаном, по пути узнавая адрес заведения.       «Выходи. Ничего не бойся. Я слежу» — отправил Артёму и закурил, следя за выходом из школы, где толпилась небольшая горстка старшиков. Один протянул сигарету первокласснику и быстро убежал, вторые обсуждали какую-то тупую молодежную чепуху.       Вообще было странно стоять возле школы и вспоминать себя. Свои годы, свою учебу, друзей, Димку. Полная противоположность Артёму. Взрывной, с вредными привычками, грубиян, вежливый только когда надо.       Интересно, каким бы он был сейчас? Кем бы стал? Смог бы пойти служить с Владом? Были бы они вместе?       Влад почти затосковал по другу, как с территории вышел пацан. Быстро осмотрелся и, втянув голову в плечи, стремительным шагом пошел куда смог, не отлепляя взгляда от асфальта под ногами. Пять человек, что стояли на входе, сразу пошли за ним, непонятно что гогоча, и Влад быстро понял с кем именно ему предстоит поговорить.       Кто-то схватил пацана за плечо, навалился позади, как хороший приятель-гондон, что прилипал при любом раскладе и на шею вешался. Второй похлопал по макушке, и внутри парня что-то утробно зарычало. С таким раскаленным наслаждением, будто Влад принял что-то.       — Тём, а Тём. Тёмочка, — позвал его какой-то дылда с ёжиком светлых волос на голове и в ядреного цвета зеленой куртке. — Ну куда ты, сладкий, мы же договаривались. Идём с нами. Выпьем, подурачимся. Нормально ж общались, ну куда ты?! — смеялся вслед, и Влад пошел за ними.       Артём его не замечал, продолжая пялить в асфальт под ногами.       — Тёмочка, где же твой значочек? Тём, — все не унимался он, топая позади пацана, — сладенький наш. Ротик твой сладенький тоже, тебе говорили? В самый раз для каждого из нас. Покажешь, чему научился? А дырочка у тебя рабочая? Может, тебя растянуть? Любишь смазку или когда в нее харкают?       Нервы Влада позади натянулись и задрожали.       Влад схватил одного за шкирку и швырнул в сторону, потом второго швырнул туда же, убирая со своего пути. Третьим был парень, что никак не мог закрыть свой рот. Его он схватил за ворот куртки и, взглянув в испуганные зелёные глаза, закинул голову и лбом заехал в нос, всегда мечтая это сделать.       Больно.       Но парню, что взвыл, было больнее.       Рядом щёлкнул стилет. Сладкий резкий звук. Влад повернулся и увидел испуганного школьника с ножом в руках, что сам не знал, как его применить.       — Давай, — сказал ему, слушая завывания парня рядом, что держался за нос и валялся на жухлой грязной траве. — Целься в шею. Твоя зубочистка даже футболку мою не проткнет.       — Ты кто, сука, такой?! — взвыл парень на земле.       — Его брат. Так что если ещё кто-нибудь из вас, долбоебов малолетних, тронет его, я каждому глотку зубами порву. Хотите рискнуть и проверить правда ли это? Увидимся в следующий раз значит. Я после службы до крови голодный. Похуй кому жопу рвать. Ну, хули встал? — рявкнул пацану с ножом. — Достал нож, так давай, нападай! Ван Дамм ёбанный.       — Я тя, сука, ментам сдам, — хныкал пацан на траве.       — Ага, успехов заранее. Там посмотрим, кому будет хуже. Тебе, сосунку ебучему, или мне. Идём, Тём, — обхватил его за плечи и, прижав дрожащего парня к себе, толкнул в сторону своего джипа, что стоял чуть дальше. — Все, брательник твой вернулся, больше тебя никто не тронет.       Влад слушал угрозы в свой адрес, оскорбления, но упорно шел к машине, стараясь игнорировать подростков, потому что был на грани. Их хотелось удавить. За все. Тупость свою, бесстрашие, недальновидность, ненависть к Артёму. Схватить каждого и просто переломать шеи.       — Будут сплетни, хуй с ними, — сказал, сев в машину. — А они будут. Не слушай, они свой урок получили. Больше трогать не будут. А если ещё кому въебать надо будет, так ты говори сразу.       Глянул на пацана рядом и заметил его восхищённый взгляд. Хмыкнул довольно, гордый за себя, и завел машину.       — Не забудь там меня в комиксе своем упомянуть, — сказал себе под нос и отъехал от школы, по пути замечая ту самую шайку, что сидела возле друга с разбитым носом.       — Больно?..       — Что? — не услышал Влад и быстро глянул на Артёма.       — У тебя лоб красный.       — А, это, — потёр ушибленное место, — не. Нормально. Ему больнее.       — У него был нож. Я испугался за тебя.       Влад сразу вспомнил Виталия и тот вечер, когда он с ножом раскидывал направо и налево людей. Как разъяренный медведь.       Ничего не ответил. Фыркнул и повез Артёма домой.       Ему это все что-то дико напоминало. И все это так же дико не нравилось.       Почему-то после содеянного на душе было погано. И далеко не потому, что он разбил школьнику нос. Щенок будет знать свое место. Было что-то другое. Глубинное, древнее и жестокое. Так и неизлеченное, важное и уязвимое. Но Влад никак не мог понять, что это. Да и боялся узнавать, что именно.       Больше пацана никто не трогал с его слов, и Влад был доволен, успокаиваясь наконец-то. Будто правда младший брат.       С Артёмом рядом было хорошо. Влад чувствовал себя его старшим братом. Он защищал его, пацан защищал Влада, даже не подозревая об этом. От мыслей, от одиночества и тоски. Защищал и продолжал взращивать то, что никогда не сидело на цепи.       Но в минуты темноты и тишины, дома, когда Влад приходил домой со своих прогулок, работы или со встречи с Тёмой, он вспоминал Николая.       Его голос, улыбку, взгляд и лукавые морщинки возле глаз. Вспоминал внимательные и нежные руки, мягкие и жадные губы, его крепкое тело и жар, который оно источало, словно Николай был печкой. Влад скучал. По колючей щетине, густым и жестким волосам, которые любил перебирать по вечерам, пока они валялись и смотрели в телевизор. По его сопению и бубнежу ночами. Скучал, но не убивал себя тоской. Это радовало, но тошно было все равно.       А еще Влад скучал по любящему взгляду и улыбке Лёши. Морозный воздух, который он вдыхал без него, согрелся благодаря Тёме, но был лишен достаточного количества кислорода, чтобы Влад мог им насытиться. Он просто погибал один. И Владу нужна была новая доза в виде объятий и тихого «люблю тебя, Владос».       Когда за окном накрапывал ноябрьский дождь, а Влад лежал и не мог уснуть, утопая носом в подушке, он сорвался и прямо среди ночи накатал Лёше почти простыню, не решаясь звонить. Экран слепил глаза, пальцы почти не слушались. Он писал быстро и на эмоциях, понимая, что все. Он кончился. Все его терпение и тоска. Или он наделает каких-нибудь глупостей или просто напишет ему и позовет обратно. Это обязано было кончиться. Так или иначе.       «Возвращайся, пожалуйста. Я не могу без тебя. Прости, если сделал больно, я не хотел, просто устал и сильно запутался. Мне все еще сложно жить с некоторыми вещами. Да мне с собой все еще сложно жить. Я не могу. Не умею. Вернись. Через месяц новый год. Я не буду без тебя его встречать. Я скучаю, Лёх. Ты мне нужен. Прости что я дурак. Люблю тебя».       Лёша вернулся с утра через пару дней, так и не ответив на сообщение. Влад ещё спал, обняв его подушку. Не слышал, как открылась дверь. Спал крепко, наревевшись в подушку от невыносимости собственной жизни и того, что все еще вспоминает об отце. Не слышал шёпота Лёши рядом, ласкового, любящего, говорящего какие-то неважные глупости. Лежал, обняв подушку, и не видел никаких снов. Не чувствовал пальцев на спине, не чувствовал ладони на голове, что поглаживала осторожно, чтобы не разбудить, ласково, со всей любовью. Не чувствовал поцелуя в лопатку, в плечо, в висок. Как Лёша лег позади него. Но сквозь сон почувствовал как его приобняли. Осторожно и легко.       Влад, понимая, что Лёша вернулся, улыбнулся. На сердце наконец-то отлегло. Он мог снова говорить с ним вечерами, обнимать, целовать, отдавать его любящим рукам и не прозябать в одиночестве. И в то же время продолжать любить не искренне.       Новый Год Влад встречал не в одиночестве и с улыбкой на губах. А после началась какая-то чертовщина, потому что он начал усиленно думать об отце, будто кто-то переключил рычаг, открывая дверь, за которую Влад вынес весь этот мусор в клинике. Словно это разовая акция на год.       Он тонул в мыслях и, пока тонул, пытался расцарапать себе шею, чтобы высвободить жабры. Он не мог. Просто не мог. И все еще не нашел ответа на один вопрос: а что это, в общем-то, было. Что? Влад не думал, он тупо скучал и изводил себя тоской, даже не думая о причинах, что разделили их. И, в общем-то, даже не хотел думать об этом. Ведь все позади. Все их общение. Только откуда мысли берутся? Откуда тоска? Он не видел его год, вроде бы было все хорошо. Даже на курсах было спокойно, ведь они не сталкивались графиками. Многое напоминало о нем, но спокойно. С неприятной ноткой, но без сумасшествия.       Пап, сокол, любимый, родной, майор. Только он везде и всегда, несмотря на Лёшу рядом. Сознание плыло и Влад не понимал почему так. Впервые за столько времени.       Иногда Владу было страшно за свой рассудок, потому что жизнь снова сосредоточилась в одном человеке, который больше никогда в нее не вернется. Что сломал его жизнь. И, конечно же, не говорил, что происходит Лёше, который видел проблемы внутри Влада. Ведь все отлично. Он просто снова тихо сходит с ума по отцу. Что тут такого? Просто снова болен. Просто снова влюблен. А влюбленность вроде болезнь в психиатрии? Неизлечимая.       Купленная квартира, купленная машина, протез, жетоны, шрамы. Николай все ещё был везде. Его невозможно было вытравить из воспоминаний. Влад скучал по отцу, по присутствию этого человека в жизни и боялся в этом признаться Лёше и даже Глебу, что все реже появлялся на курсах, передавая бразды правления Владу.       И спасибо Тёме, что он звонил и просил о помощи или встрече, потому что пацан вырывал Влада из болезни под названием Николай. Всегда очень грубо и резко, но именно тогда, когда нужно было. И Влад приезжал, если был не на работе. Он был рад парню. Артём был как глоток свежего воздуха. И о том, что у него появился друг, Влад рассказал Лёше. И специально несколько раз выделил слово «друг». Будто пытался привлечь к себе внимание. Может, чтобы Лёша приревновал, закатил истерику, обиделся, ударил, ушел. Непонятно, но Влад явно чего-то добивался. Плохого и громкого.       — А говорил, что ты один, — фыркнул пацан и отправил в рот картошку фри.       — М? — произнес Влад и перевел взгляд с окна «Мака», куда завел пацана, на Артёма, что жевал свою еду.       — У тебя вся шея в засосах, — сказал он и запил все колой.       — Жри и рот не разевай лишний раз. Подавишься. Это не засосы, — соврал он, нахмурившись, и поднял воротник куртки от греха подальше. Прошлая ночь была слишком агрессивная, после внезапной вечерней ссоры. Уж что было под одеждой лучше вообще не знать никому. И Лёша и Влад были такими агрессивными, что казалось, они хотят не любовью заняться, а убить друг друга. Но как же было хорошо в этой агрессии!       И почему? Это вопрос, который последовал Влада уже год.       — Что же тогда? — с ухмылкой спросил пацан, и Влад сложил руки на груди.       — Все тебе надо знать, да? Я ж военный, — сказал ему и вновь посмотрел на улицу. — Иногда тесный контакт. Иногда могу удариться обо что-то.       — Все ещё не могу в это поверить…       — Ты че звонил? — резко перевел тему. — За мой счет пожрать? — рассмеялся Влад и сделал глоток колы из стаканчика Тёмы под его недовольным взглядом.       Нравился ему этот парень. Нравилось заботиться о нем. С ним рядом воздух был другим. Свежим, еще нетронутым. Не было густоты и жара. Не было взрослых проблем и выяснений отношений. Он был именно свежим. Как в лесу после легкого дождя. Легким, чуть прохладным, со свободой и вседозволенностью, потому что рядом с Тёмой Влад решал, что делать и как быть. Он был старшим. И его слушались. Иногда слишком покорно. Это… цепляло. Крюком на конце гарпуна. И прям в голову. Только пробития Влад будто не ощущал. Обманывался.       — Ну? — подогнал парня, когда тишина затянулась, и Тёма неловко замялся на месте. — Че за проблемы, не душни. Серьезное что-то? Опять морду кому-то начистить надо? Опять кто-то значок пидорский повесил? — усмехнулся Влад.       Артём почти надулся, смотря в окно.       — Да шучу я. Ну не тяни, Артемон. Говори, что стряслось. Я ж помогу.       — У меня день рождения через месяц… хотел позвать… тебя… одного, — сказал тихо и неуверенно, уронив взгляд в пакетик с недоеденной картошкой.       Влад проглотил несказанные слова и насмешки. Захотелось приобнять пацана за плечо и ткнуть себе под бок. Он его отлично понимал, но то, что Артём тоже его единственный друг, молчал. Хотелось быть сильным перед пацаном. Примером. Плечом, на которое тот мог облокотиться.       И каждый раз вспоминал Виталия. Каждый чертов раз. Так часто, что начал ненавидеть его.       — Че, друзей так и не завел? — спокойно спросил он.       Ответом послужил неуверенной качок головы.       — У тебя там совсем дегенераты учатся?       — Просто знают кто я.       — Ну еще бы. Такие значки на себе таскать. Гений, блять.       — Пытался привлечь внимания кого-то своего. Человека найти. Тебя вот нашел…       — Не значком! И пытался найти среди пубертатных макак, что так и ищут того, кто слабее них? Ну, — расправил он плечи, — зато, да, нашел взрослого дядю военного. Щас как утащу тебя к себе в машину, как надругаюсь… — гадко хихикнул Влад и ощутил пучок странного жара под ребрами.       — Не смешно, — шепнул Артём и ткнулся лицом себе в ладони. — Я даже не целовался ни разу.       Владу его стало почти жалко и почему — не мог понять.       — Ладно, — сдался он. — Приду я. Куда я денусь, — добавил тише и сделал еще один глоток. Нарочно громкий, чтобы Тёма заметил, что тронули его колу. Но тот не реагировал. Продолжал сидеть, спрятав лицо в ладонях. А потом он увидел, как пацан вздрогнул в плечах. — Ну и че за сырость? — буркнул Влад, поставив стаканчик в сторону. — Але, Тём? Что стряслось за минуту? Ну, пидор, подумаешь, не велика беда. Я вот живу и ничего. В кулачок дрочу вечерами. Друзья еще будут. Люди поумнее этих твоих…       Пацан закачал головой, так и не отнимая ладоней от лица. Плечи ещё раз прыгнули, и раздался тихий нервный всхлип.       — Так. Поднимайся, — сказал со вздохом Влад и сам встал с места. — Вставай, Тём-Артём, — сказал и поддел рукой его предплечье, заставляя встать следом. — Идем в машину. Там поплачешь спокойно. Я не осужу. Точно не я…       Пацан встал и схватил куртку рядом с собой. Опустил голову низко-низко, скрывая лицо еще и за отросшими волосами, и поплелся следом. И в машине, сев на пассажирское спереди, уставился в окно, продолжая молчать.       Влад ждал объяснений. Минуту, две, пять. Слушал нервные всхлипы и шумную дорогу рядом.       — И? — не выдержал он и глянул на парня. Грустного и почти испуганного. — Я же сказал, что приду. Или из-за друзей?       Артём покачал головой, упрямо держа слезы в себе. Только всхлипывал. «По-мужски» сказал бы Влад, только вот знал, что когда плачешь — легче становится. Прошел это.       — Тём, блять… ну я переживаю типа!       Артём посмотрел заплаканным взглядом на парня и перед тем, как сказать что-то, до побеления сжал губы. Но не сказал. Выдохнул и отвернулся обратно к окну, содрогаясь всем телом.       — Ясно, — спокойно произнес Влад, понимая, что ответа не будет.       Достал сигарету, закурил, открыл окно, чтобы не дымить в салоне, и тоже отвернулся к окну. Когда январь швырнул в лицо струю морозного ветра, завел машину и включил печку. Мелкий наверняка уже успел замерзнуть. Греть-то нечему. И сидел, курил, наблюдал за авто, что ездили рядом, за людьми, рассматривал месиво из грязного снега у бордюров, на лужи, и думал, что делать. Артём продолжал плакать и останавливаться, кажется, не планировал, и что стало причиной Влад не знал. Посему сильно нервничал.       — Тём, — позвал тихо и закрыл окно. Выкинул сигарету в пепельницу и посмотрел на парня, спрятавшего лицо в ладонях. — Тёма, — попытался еще раз и протянул ладонь в его сторону, чтобы привлечь к себе внимание. Положил на плечо и чуть сжал. — Что случилось?..       Пацан скинул с себя ладонь и покачал головой, продолжая прижимать к себе ладони. Влад мог только вздохнуть, выпрямляясь на сидении.       — Отвезу тебя домой, — выдохнул он и обхватил пальцами ручник, чтобы тронуться с места.       — Я влюбился в тебя, — всхлипнул Артём. — И не знаю, что с этим делать.       Влад убрал пальцы с ручника.       — Приехали, — выдохнул он потерянно. Мысли на секунду выдуло из его головы. Стало не на шутку неуютно от происходящего, будто холодной водой окатили.       «Так вот что чувствовал Виталя» — подумал Влад. И как действовать? Что говорить? Что с этим делать? И ведь знал внутри, к чему это может привести, но боялся признаться.       — Прости, — шепнул парень и утер щеки пяткой ладони. — Не должен был. Я просто тупой педик. Мне лучше уйти.       — Сядь на место, — почти рявкнул Влад, и устало потер лицо. — Я не гоню никуда. Сиди, лицо суши, — шепнул и положил голову на руль, закрывая глаза. — И… сразу говорю… — сглотнул, — ответить я не смогу, — выдохнул честно, чтобы сразу расставить все по местам.       Влад был в тихом ужасе. И гнать парня не хотелось и ответить не мог, хотя обнять… обнять бы он мог, чтобы поддержать. Только стоило ли? Капканы повсюду и что делать с общением? Он-то думал, что такого странного друга завел, брата. Но пидор есть пидор. Это как дружба между мужчиной и женщиной, почти нереальная. Так и тут. Общаешься с педиком, значит, жди удара, то есть, члена в спину? Или в жопу?       Было обидно. По-человечески обидно, что он терял человека. Странного, маленького и дорогого чему-то внутри. Ведь с ним хорошо. Тихо, спокойно, несмотря на его юный возраст. Слушался, слушал, не истерил. Вон, от Николая спасал. Менял одну реальность на другую. Безумие на спокойствие, и тут такая подстава.       «А ведь когда-то я был таким же» — со вздохом подумал Влад и выпрямился. Завел машину и посмотрел на пацана рядом. «Что ж ты делаешь, Тём».       — Че тебе подарить? Есть идеи или че принесу, то и примешь с улыбкой и словами «вау»? — улыбнулся он наконец, делая вид, что все нормально и ничего не было, да вырулил на дорогу, надеясь, что все просто ок, если не плохо или хорошо. Обычного «нормально» ему хватит. И молил Бога, чтобы Артём принял его игру.       — Ничего не надо.       — Ладно, себя принесу, — хмыкнул и подарил улыбку парню, что пустым взглядом смотрел в окно — Не парься. Все нормально. Молодец, что признался. С яйцами, горжусь. Мужик.       Артём-то ни в чем не виноват. Он просто тот, кто он есть, и не побоялся признаться. Это Владу нравилось. Да и держался он молодцом на последующих двух встречах. Будто смирился с тем, что все безответно, как поступил бы любой здоровый человек. Не лез, взглядом не прожигал, не вел себя глупо. Был просто Артёмом. Тем самым наивным и неизбалованным подростком, который не знал куда себя деть в жизни из-за глупой влюбленности во взрослого человека, что не мог ответить взаимностью. Влад мысленно говорил ему «спасибо». Ему эта любовь-морковь не нужна. Хватает одной. Ему нужен друг. Любой. Без друга он потонет.       Когда наступил день рождения, Влад подарил ему акустическую гитару, настольный мольберт и первый поцелуй, этим открыв внутри себя врата в ад.       Влад выпил на пару с пацаном, потом коснулся подбородка Артёма пальцами, когда тот был слишком близко. Повернул к себе и с тихим шепотом: «с днем рождения, малыш» поцеловал испуганного пацана, даря еще и поцелуй. Первый поцелуй от человека, в которого был влюблен. Чем не подарок? Так думал Влад.       Не имел в виду ничего такого за этим. По крайней мере, надеялся, что так же думает и пацан, что испугался, но робко ответил. Просто поцелуй. Обучение. Показать, дать почувствовать. Все же день рождения. Просто поцелуй. Не захотят — врежут. Сначала невинный, а потом лизнул, куснул, толкнулся языком внутрь и обхватил пацана за затылок, удерживая на месте, чтобы углубить поцелуй, на который неумело отвечали. Влад терял над собой контроль от происходящего. И когда его языка коснулся неумелый Артёмовский, захотел больше, глубже, ближе. Хрупкого, дрожащего, худенького, неопытного, робкого, но стремящегося за Владом, потому что влюблен и готов был на все. И Влад хотел забрать все, что тот только мог ему предложить. Забрать и не возвращать ничего взамен.       Потом полупьяным сидя в джипе, он со страхом вспоминал, что было и каким был поцелуй. Ничего не значащий для Влада и первый для пацана от любимого человека. Как Влад целовал Артёма ниже и ниже, держа рядом с собой, и бездумно и горячо шептал некогда излюбленное отца «мальчик мой», от этих слов пьянея все больше и больше, пока ему не сказали испуганно, но твердо: «Влад, стой».       Влад чувствовал себя Николаем рядом с Тёмой. Большим, властным, знающим, что пути назад больше нет. Влюбленному дали то, чего он хотел. Капкан захлопнулся. Влад пьянел от ощущения своей власти и силы. Не будет ни достойного отпора, ни угроз. Но, когда попросили, остановился, выпуская из себя недовольное рычание. Вернулся от пупка пацана к перепуганному лицу и поцеловал вновь.       Захотелось сделать ему больно, испугать, развратить, сделать своим.       Последняя мысль была отрезвляющей, и Влад молча, впопыхах покинул квартиру пацана, чтобы не наделать роковых ошибок.       Он был худым и почти костлявым. Не обладал силой и грубостью. Отросшие волосы, отсутствие мышц. Молодой еще. Пацан. Ребенок. Полная противоположность Николая и Лёши. И Владу все это нравилось, нравилось даже тогда, когда он понимал, что дома его ждёт Лёша.       От мыслей было нестерпимо холодно и гадко.       По приезду домой Влад не мог смотреть Лёше в глаза, даже не говорил с ним. Моментально заперся в ванной и уставился в стену, пытаясь забыться в шуме воды. Менял температуру воды туда-сюда и в панике пытался придумать, что теперь с этим делать. Забывать обо всем как о страшном сне? А кто Артёму скажет, что все ок? Это его чуть не изнасиловали, а не Влада. И он даже не знал о мыслях «друга».       Пацана почему-то не хотелось отпускать, к нему хотелось вернуться. И Влад думал, что с этим делать. Думал до самой ночи, а ночью отдался Лёше, пытаясь загладить вину, что целовал другого. Что он извращенец, предатель и хотел сделать больно ребенку. Ведь Тёма был ребенком? Ему даже нет восемнадцати. Какие-то только стукнувшие семнадцать. Что это для тридцатилетнего парня? Уже мужчины.       Перед глазами, пока он кончал в кулак Лёши, было худое тело и испуганный взгляд. И после одного оргазма получил второй от одних только мыслей о том, что было днем и что могло бы быть, если бы Влад не остановился. Как хорошо могло бы быть Артёму, если бы он не остановил его. Влад бы показал. Все, что умел языком, ртом и пальцами. Везде.       Тогда Владу стало поистине страшно за свой рассудок.       Пацана хотелось сделать своим маленьким мальчиком. Показать ему как здорово может быть с мужчиной, научить, растлить этого неопытного человека. Отсосать ему, запутать пальцы в его волосах, укусить, насадить голову на свой член, пока тот не начнет давиться, и держать его внизу, держать, держать… Ему было семнадцать лет, тот возраст, в котором Влад уже лишился девственности, и сигарету пробовал, и травку. Но Артём ощущался иначе. В поведении. Ботан и пай-мальчик, не познавший пацанской жизни. Осторожный, но храбрый. И от этого сносило крышу. Особенно от его неопытности и влюбленности.       Испортить, сделать больно, сломать, разрушить, втоптать в грязь.       Влад ещё был кому-то нужен. Тому, кто не мог дать отпор.       Хотелось отомстить пацану за себя. Сделать его таким же сломанным и привязанным. Чтобы знал, что это такое — влюбиться не в того. Влад передаст ему всю боль отношений и любви.       И запах. Он пах красками и растворителем. Чем-то древесным и травяным шампунем. Как ебаный лес после дождя. Такой освежающий и густой, с пением птиц и пестрящий свежей зеленью.       Шаг внутрь, и ты заблудился.       Хотелось его сжечь.       Влад впал в панику через несколько дней после инцидента, потому что Артём написал: «кажется, я окончательно влюбился в тебя. Прости». Он почти потерял голову от одного сообщения. На кончиках пальцев покалывало от возбуждения и ощущения своей власти над человеческой судьбой. Он мог его забрать себе. Мог слепить из него то, что было нужно конкретно Владу. Своим мальчиком.       Тем же вечером Влад показал сообщение Лёше. Чувствовал себя педофилом и маньяком и чуть ли не дрожал, со страхом и стыдом рассказывая о произошедшем, потому что не выносил войны у себя в голове. Жестокой и беспощадной.       — Отставить панику, — сказал тогда Лёша, вернув телефон. Сел напротив Влада за стол и поднес кулак ко рту, пальцами другой руки барабаня по деревянной поверхности стола. Лёша, видно, что был в ужасе от откровений и что делать и говорить не знал. Говорил не паниковать, но паниковал сам. — Не хочешь просто перестать с ним общаться? Обруби контакты. Это трезво и правильно.       Влад закачал головой, закрывая лицо ладонями. Вздохнул, с усилием умыл лицо и взглянул на своего парня.       — Не хочу, в том-то и дело… Что со мной, — шепнул и поджал губы. — Я просто хочу к нему. Блять, — выдавил и уронил голову на стол с такой силой, что в кружке рядом с ним со звоном подпрыгнула ложка. — Хочу к нему еще сильнее, когда он признался. Просто втоптать его влюбленность в грязь… Как когда-то отец мою…       Лёша промолчал.       А Влад почти видел отца в себе и от этого было жутко.       Как спасать себя? Кто мог помочь? Глеб? Николай?       Пошел он.       Телефон Влада пиликнул на столе. Парень лениво отлепил голову от стола и посмотрел на него почти убитым взглядом, задерживаясь вниманием на несколько долгих секунд. Лёша молчал, наблюдал, все еще думал как поступать.       Все же было нормально ещё неделю назад. Или ему казалось. Ведь Влад стал мастером самообмана, если жизнь касается его взаимоотношений с другими людьми и собственных мыслей.       — Зовёт к себе — говорил Влад, читая сообщение. — Говорит, что больше не остановит, если я хочу, и что он сам хочет. Любит меня… — кинул телефон на стол, посмотрел на потолок. Внутри что-то оторвалось и упало с глухим ударом. Как перезрелое яблоко на траву. Тяжело и в то же время легко. — С-сука… — прошептал и закрыл глаза.       — Поедешь? — спросил спокойно Лёша, надеясь, что узнает ответ, который будет звучать только как простое «нет».       Влад молчал и внутри себя дрожал как охотничий пёс, почуявший подранка. И кто подранок в данном случае? По чьему следу идти, кого грызть? Может, себя? Он кровоточит уже очень давно. И старые раны будто начали раскрываться вновь. Он молчал долго, глядя на темноту под веками, и слушал как гудит холодильник. Затем вздохнул и молча встал со стула.       — Да, — ответил тихо и отвел взгляд от Лёши, который, потерявшись от ответа, закрыл глаза.       — Время одиннадцать вечера, — попытался остановить без твердого запрета. Пытался мягко достучаться до Влада, себя успокоить наигранным спокойствием. — Поздно, Влад. Куда ты поедешь.       — Время детское.       Лёша тягуче вздохнул. Влад не знал к чему тогда весь разговор. Как остановить себя? И от чего останавливать? Что у Влада в голове, пока он пустым взглядом смотрел на телефон в своей руке? Хотелось спрятаться в квартире от ошибок, которые он может совершить. Просто запереться дома, подальше от того, кто ломал его. Ломал с треском, будто сухую ветку на морозе.       — Влад, не делай ошибок, сиди дома.       — Все будет нормально.       — Не будет. Ты себя слышал?! — повысил голос Лёша, стараясь достучаться до Влада, который будто вылетел из мира после сообщения, словно уже был далеко отсюда. Там, рядом с сопляком поганым. И только сам Бог знает, что у него были за мысли. — Влад!       — Слышал, — ответил спокойно, подняв взгляд на Лёшу. Отстраненный, наполненный страхом и растерянностью. Подранком явно был Артём.       — Влад… — рыкнул предупреждающе Лёша, готовый силой удерживать его дома. — Не уходи…       Влад хмыкнул задумчиво. Потер нос, который жгло, убрал телефон в карман штанов. Голова не работала. Отключалась, если парень предпринимал попытки что-то решить или обдумать. Как блок. Полная расфокусировка внимания, будто под наркотой.       — А ты останови.       — Влад… — произнес осторожно, теряя самообладание. Какое — неясно. То ли ударить, то ли уехать и будь что будет. — Ты хоть знаешь, зачем едешь?       — Жизнь ломать себе дальше, — сказал спокойно и потом добавил тише, с дрожью внутри. Дикой и неутомимой. — И за своим мальчиком. Я хочу его…       Вопрос «что» повис на корне языка Лёши.       Все это общение с ребенком заранее отдавало привкусом гнили. Друг… Влад готов был верить во что угодно, главное успокоиться и быть в собственных глазах нормальным.       — Кстати… ты все спрашивал, что со мной, — решил выдать Влад, раз уж все окончательно катится по пизде, — так я с отцом спал несколько лет. Мы любили друг друга, а тогда, когда я справляться с этим перестал, он решил соскочить. Я воевать уехал из-за него, думал, что получится. С собой пытался покончить из-за него и нашей любви. И, наверное, я все еще его люблю. И ненавижу… За все, что он продолжает со мной делать. Такие дела, Лёш… я мало того, что хочу совратить Тёму, так ещё и отцу отсасывал все те годы и ему в рот толкался с упоением.       Лёша молча ушел в спальню, хлопнув дверью, этим, вероятно, окончив их общение на корню, а Влад молча собрался и поехал к парню, игнорируя резь в глазах и першение в горле из-за слез, которые сдерживал всю дорогу. Игнорировал долбящее в груди сердце, будто это его последние удары, духоту салона. Ехал и не знал будущего. Ни одного своего шага. Все мысли останавливались возле старой двери с мягкой обивкой, будто сошедшей с экрана советского кино.       Звонок был громким, трещащим. Влад его помнил. Слышал около недели назад, держа в одной руке торт и детское шампанское в пакете, а в другой пиво. За спиной висел чехол с гитарой и мольбертом в кармане. Тогда он улыбался, думая, понравится подарок или нет, ждал глупого и не наполненного ничем дня. «Детский утренник» он хотел назвать его, но уповал на алкоголь, который смог бы развязать язык Артёму. Стоял, гадал, что будет, угодит ли ему подарок? Сможет ли он сам подарить улыбку, скрасить день рождения своим присутствием.       Теперь Влад не улыбался перед дверью. Захлебывался страхом и неопределенностью, боясь парня, что открывал дверь, и самого себя.       — Влад, — шепнул Артём, увидев на пороге парня.       Тот подстригся. Состриг свои длинные волосы и теперь походил на парня. Пусть и худого, но парня. Нормального. Румяный после душа, на кончиках торчащих в стороны волос блестели капельки воды, стоял в длинных спортивных шортах, с обнаженным торсом. Острые плечи, ребра, чуть виднеющийся пресс, жилистые руки человека, кто любит работать ими.       — Где мать? — прохрипел не своим голосом Влад, не двигаясь с места. Ладони горели как хотелось толкнуть его глубже в квартиру и взять себе. Уже ни страха не было, ни растерянности. Только желания сделать больно и хорошо одновременно.       — В командировку уехала на три дня, — ответил неуверенным голосом, не отпуская из пальцев ручки двери.       Влад сделал шаг в квартиру. Резкий, стремительный, вынуждая пацана отойти назад, путаясь в своих ногах. Хлопнул дверью и припер Артёма к стене позади него так грубо и сильно, что дом в стенах отдался глухим ударом. Пацан охнул под Владом и уперся ладонями ему в грудь, будто хотел оттолкнуть, и это парню совершенно не понравилось.       — Ты, кажется, сказал, что не остановишь меня, — напомнил холодным голосом, опалив горячим дыханием его ухо, и ладони Артёма упали с его груди. — Хороший мальчик, — шепнул следом и прикусил мочку уха, обхватывая запястья пацана и сжимая их в одной ладони, чтобы тот больше не рыпался. Развел его ноги и вклинил между них свое бедро, перекрывая любые пути к отступлению. Прижался бедром к его промежности, подался вперед и поцеловал с бешеным напором. И с тем же бешеным напором кровь хлынула в сторону паха, циркулируя по организму с исключительным усилием из-за колотящегося в груди сердца.       Артём не успевал отвечать Владу, и Влад не думал, что тот хотел и мог ему ответить. Парень просто брал свое, упрямо и болезненно, преследуя одну цель — сломать его. Показать ему, что к чему. Что такое жизнь. Что такое доброта, дружба, любовь. Надо грубо и резко объяснить, что любви не существует. Это ложь. Ты всегда один, а все, кого ты любишь и кто любит тебя — умирают. Нет здоровой любви. Все боль, все ошибки. Все пустота и одиночество.       Как наваждение, стремление утопить свою жизнь в боли другого. Выплеснуть на него все напряжение внутри себя, что копилось столько лет. Испоганить ему жизнь, как жизнь испоганила саму себя у Влада из-за совершенно непредвиденных обстоятельств. Отомстить ему за отца, что обернулось так, за Виталия, которого оттолкнул, стремясь за несбыточным, за Димку, который умер в его возрасте из-за безответной любви. Молодой, влюбленный и глупый.       Хотелось, чтобы парень покончил с собой из-за больной любви. Ушел вслед за бывшим другом Влада. Чтобы страдал и любил вопреки всему. Говорил Владу, что все еще влюблен, что хочет быть вместе с ним и забыл о жизни. Чтобы как с отцом, только наоборот. Бегал за взрослым человеком, скулил, менял себя под него, позволял все, а потом сломался.       Влад остановился, когда услышал тихое, но отчего-то оглушительное для него «ай». Отстранился от резинки его шорт, где остановился зубами, и открыл глаза.       А что он в общем-то хотел сделать? Изнасиловать его?       Влад встал с колен и отошел от парня, даже несмотря на него. Так нельзя. И это повторял он себе как мантру, раз за разом, пока слова не слились в одно длинное и бессмысленное слово. «Такнельзя», раз за разом, по кругу, пока не начало звучать фоном, как писк тока в неисправном сетевом фильтре.       — Влад? — услышал рядом с собой и уронил взгляд на Артёма. Испуганного и неуверенного вообще ни в чем. Такого растерянного, что хотелось растоптать его невинность. Уничтожить раз и навсегда.       — Так нельзя, — выдохнул Влад и развернулся к двери, намереваясь уйти, чтобы окончить все раз и навсегда. Нормальное общение было только с Глебом.       — Влад! Стой!       Пальцы обхватили его руку и сжали, удерживая от ухода. Влад чуть не зарычал, упуская ставшее привычным «так нельзя».       — Я… я больше не буду. Только… не уходи.       Или Артём уже все знал о больной любви. О ненормальном общении и одиночестве. Уже принадлежал Владу.       — Нет.       — Идем ко мне в комнату.       Ладонь скользнула на небритую щеку, скользнула на шею со шрамом, за ворот куртки, пощекотала, погладила, не знала, что сделать, но пыталась показать, что нравится. Люблю.       — Нет, Тём, — прошептал Влад, отстраняясь от приятной ладони. — Я не буду этого делать. Я плохой человек. Ты должен держаться от меня подальше.       Как там любил повторять Виталий? «Я плохой человек, Влад». Это?       — Ты хороший. Лучший кого я знал!       Влад потерянно усмехнулся, закрывая глаза. Все это одна большая шутка. Шутка протяженностью в тридцать лет. И вот она, финальная нота.       Тошнило.       — Я не люблю тебя, — сказал грубо и отбил от себя чужую ладонь, когда она потянулась за еще одним прикосновением. — Ты мне даже не нравишься, — продолжил хрипеть. — Не в моем вкусе, — окинул быстрым взглядом. — Худой, маленький, слабый. Кто ты, блять, вообще? — усмехнулся, дернув уголком губы и чувствуя, что вновь загорается изнутри. — Кто ты для меня? Ты знаешь сколько мне? Ты знаешь кто я? У меня нет ноги! У меня психики нет! Я ёбнутый! И я мужчин люблю. Сильных, взрослых. Ты не любишь ничего из моей жизни. Нам нельзя общаться.       — Я тебя люблю, — шепнул в сторону, отвернувшись от Влада, и парень заметил в них слезы.       — Мне тебя изнасиловать, чтоб ты что-то понял?..       Наполненный слезами взгляд вскинулся к парню, и Влад увидел там размышления.       А был бы он сам рад, если бы его изнасиловал Николай, когда парень кипел в любви к нему?       Влад соскреб последние остатки здравого смысла, что были в нем.       — Я тебя уничтожить хочу. Любви нет, запомни это. А влюбленность — это болезнь. Бесполезная и отбирающая жизни. Учись жить один. Тебе это пригодится. И не смей сводить счеты с жизнью. Твоя новая жизнь в этом мире только началась. И первый светлый огонек в ней, это мой уход. Навсегда на твое счастье. И не надо меня останавливать, потому что ты ходишь по грани и я тоже хожу по грани. Я взрослый человек. Найди себе любовь по возрасту или будет плохо.       Он ушел молча, не смотря на парня. Спустился вниз, сел в машину и уставился в окно на ночную безжизненную улицу, занесенную свежим только выпавшим мартовским снегом. Ни следов, ни грязи. Чистое полотно, подсвеченное тусклым светом уличных фонарей. Такое же унылое как его жизнь.       А кого любил Влад, чтобы говорить о любви? Что он о ней знал, чтобы учить других? Чтобы знать наверняка, что это всегда боль? Диму? Виталия? Аню? Кого? Кого-то в девятом классе? Отца?       Да, любовь была с отцом. Такая живая и горячая, что он в итоге сгорел. И теперь Влад просто пепел, что летит вслед за дуновением ветра.       — Серый? — произнес тихо, сидя в остывшей холодной машине. Смотрел, как падали легкие белые хлопья. Медленно, неспешно, вальсируя в воздухе. Сидел в тишине и будто ждал от него ответа. — Дим? — произнес следом, смотря, как заносит капот джипа все более заметным слоем снега. — Виталь?       Тишина. Звенящая.       — Виталик… — позвал его, чувствуя, как сковало горло. — Помогите, блять. Кто-нибудь.       Сглотнул, положил лоб на сложенные на руле руки и закрыл глаза.       — Виталь, помоги, — выдохнул и попытался расслабить напряженное горло, чтобы боль и слезы исчезли. — Вы все ушли. Все. И ты тоже. А обещал вернуться живым. Живым, блять! — крикнул и замер, понимая, что благодаря ему еще одна жизнь сломалась. Совершенно случайная и ни в чем не виновная. И будет ломаться дальше, потому что хотелось вернуться. Извиниться за свое вспыльчивое поведение, взять пацана на руки и упасть вместе с ним на кровать. Прижать к себе и оберегать. Воспитывать под себя, взращивать как ягненка на заклание. Ведь с Артёмом было легко. Он был готов на многое из-за уважения и любви. Парень был другом и был телом для того, чтобы спустить пар. Артём всегда слушал и не спорил. Он любил. Маленький, хрупкий, наивный. Как же его хотелось подмять под себя.       И все, что у Влада осталось в жизни кроме Тёмы, это отец где-то в Москве. Спал сейчас, наверное. Не думал больше о сыне и о том, как стремительно рушилась его жизнь. Может, любил кого-то и спал с ним же. Где-то, но не рядом с сыном.       Больно и холодно. Хотелось, чтобы он спас.       Год без отца. Длинный и непонятный год неясных размышлений и решений. Будто Влад не жил, а смотрел биографию какого-то больного человека, который пытался найти в мире свое место. И не нашел. История без конца. Ни морали, ничего. Мартовская снежная ночь, мысли — ждать отца у комплекса с курсами день за днем или идти к Артёму. Одиночество и желание вновь все окончательно прекратить. Агония собственной жизни утомила.       — Я просто хочу быть вновь нормальным, — шепнул Влад самому себе. — Я жить хочу… — выдохнул и задержал дыхание. Ждал, прислушивался, к себе, к тишине, к желаниям выследить определенного человека и просто обнять. По-семейному и тепло. Ощутить вновь комфорт и безопасность от его объятий.       Почему людям вообще нужно тепло и безопасность?       Может, вновь уехать на передок? Разорвет его ФАБом и хорошо. Заслужил.       Вдохнув, Влад зажмурился. Сжал руль и ощутил как разрывает изнутри. Каждое решение, которое было — это конец без света. Тупик в темной подворотне, где его убьют. Артём — тюрьма. Отец — с ним все сложно. Война — определенно смерть. Лёша точно в прошлом после произошедшего и откровений. Добрый самаритянин наконец-то отступил. Друзей нет и не будет, а если будут, то дети, ведь с ними легко, они слушаются, уважают, ценят.       Скрипнув зубами, Влад сдался собственной беспомощности и, сдирая глотку, что есть мочи, закричал.       Влад пустым взглядом посмотрел на подъездную дверь, из которой выбежал. К кому идти? К Артёму или отцу? Плохой итог будет и там и там.       Сердце так сильно билось в груди, что Влад почти задыхался. Руки, которыми он потянулся к карману, где лежал телефон, дрожали будто у него паралич. Горло сковало в тот же миг, когда парень проговорил про себя забытое «пап».       Разблокировал телефон, набрал вбитый в память телефон и замер, удерживая подрагивающий палец над кнопкой вызова. Было страшно как перед штурмом. Влад не видел цели впереди и не видел смысла своего поступка. Но понимал одно: он был бесполезным и лишенным всякого смысла. Николай сделал все, чтобы сын зажил самостоятельно вдали от него. Жаль только, что Влад этого не хотел. Ни сейчас, ни, видимо, у психолога, раз помогло только наполовину. Возможно ли вообще прекратить кого-то любить по чужой указке?       Нажав на вызов, Влад прислонил телефон к уху и начал ждать, слушая гудки и задыхаясь паникой. Отчета своим действиям больше не отдавал. Хватило Артёма и того, что было полчаса назад, чтобы понять, что он сумасшедший и зависимый.       — Да?..       И мир рухнул снова.       — Пап?..       Пока на линии стояла тишина, Влад не дышал. А бешено колотящемуся в груди сердцу требовался кислород. То, что он задыхается, Влад понял не сразу.       — Влад?       Влад сбросил вызов, испугавшись происходящего.       Интересно, что испытал мужчина, вновь услышав сына? Страх, радость или ненависть? Влад знал наверняка, что испытал он: все, что только возможно испытать в этом мире. И не разобравшись окончательно в собственных эмоциях, завел машину и ломанулся к клубу, чтобы завтра днем посмотреть отцу в глаза и увидеть там абсолютное разочарование и усталость. Упереться грудью в протянутую руку, в попытках обнять и услышать одно простое: «нет, уходи», чтобы окончательно сдаться.       Больше он Николая не видел никогда в жизни. Собрал всю снарягу, которую имел, написал старым товарищам и ломанулся обратно к ополчению, чтобы через год разорванным лечь в землю в ста метрах от того, кто так же успешно убежал от жизни, которую не выносил.       «Тридцать один год — это достаточный возраст, чтобы пожить», думал Влад.       Николай, навестивший сначала одну могилу, а потом другую, так не думал. И перед тем, как поехать туда, где погиб сын, чтобы продолжить его и свое дело, впервые сходил в храм и исповедался во всех своих грехах. Надел крест, забрал с собой Глеба и поклялся себе больше никогда не возвращаться в гражданскую жизнь. Там его больше ничего и никто не ждал и никогда не ждало.