Отклонения

      Лёша выглядел так, будто его выблевала сама смерть.       Он точно переживал. Один его вид говорил об этом, и это грело встревоженного Николая, который хотел своему сыну счастья и человека, что будет искренне и по-здоровому любить его и защищать от отца. И Лёша, с воспаленными от бессонницы глазами, хмурый, уставший, взъерошенный, кажется, был тем самым человеком. Мужчиной, которому в руки хотелось передать своего искалеченного мальчика. Чтобы он его удержал и не отпускал. Держал изо всех сил, переступая порой через себя, чтобы потом стало легче. Ведь легче будет. Глеб поможет. Врачи помогут. Отец, если и не рядом, но издали, как полководец, будет подсказывать.       Глеб кивнул на какие-то слова парня, которых Николай не услышал, и хлопнул друга по плечу, пока он пустым взглядом смотрел на детские рисунки, что продолжали висеть на стене, и покрывался инеем.       — Как он? Ты был у него еще? — спросил мужчина и посмотрел на Лёшу, наконец-то сводя взгляд с рисунков, что будто гипнотизировали, заставляя погружаться в прошлое. А это Николаю не нужно. Хватит прошлого, нужно о будущем думать. Набраться сил и идти вперед. Теперь он был не один, по крайней мере.       — Да, сегодня ездил, — вздохнул устало, подперев стену спиной, пока хозяин квартиры разувался, чувствуя себя так, будто он пришел не к себе домой, а в гости. Словно его не было здесь несколько лет. — С ним все… хорошо, если можно так сказать. Должны были сделать еще одну операцию, что-то там с гортанью, я не совсем понял, но еще раз осмотрели и решили не вмешиваться. Все в порядке. Если сегодня не возникнет никаких проблем, завтра можно будет навестить.       — Ого, — присвистнул Глеб, — шустро. Это хорошо. Бычара, конечно, наш Влад.       Лёша безрадостно усмехнулся. Николай сравнения тоже не оценил, хоть и помнил в Чечне одного быка, которого просили пристрелить. Пуля на сантиметр ушла в сторону и потом все устали ловить его по поселку.       — Ну, значит завтра все вместе поедем к нему, — хлопнул в ладони друг. — А теперь поесть бы. Колян не ел ни черта с утра, ты тоже на труп похож. Идем, накормлю вас, — улыбнулся каждому и подтолкнул Николая, что вновь поглядывал на детские рисунки, на кухню.       Николай сел за стол и тяжело вздохнул, действительно чувствуя себя дома не в своей тарелке. Чужой он тут, атмосфера была гнетущая. В воздухе стоял неразразившийся ужас. Скрипел, искрил и не давал плечам расслабиться. И Николаю, атеисту, кажется, с самого рождения, захотелось вызвать священника, чтобы он тут все побрызгал своей святой водой, потому что находиться в квартире было физически неприятно.       Глеб накупил всяких уже готовых пюре с котлетами и салатами, пастами и прочей ерунды, которую можно было просто разогреть. А Николай есть перехотел, пока сидел за столом и неохотно вспоминал, как здесь же, где сидел он, сидел когда-то Влад и сжимал в ладони нож, которым порезал себя, чтобы привлечь внимание отца. Николай вспомнил его слова, взгляд, как сам едва держался, чтобы не подойти и не обнять, позволив сходить с ума вместе. Помнил, как забрал нож и вспорол себе ладонь. Мужчина помнил все, но желал бы забыть.       Раскрыл ладонь, которую порезал, и вгляделся в шрам, что пересекал ладонь.       — Из мыслей вынырни и поешь, — сказал где-то над ухом Глеб и поставил перед Николаем тарелку с дымящейся едой. Котлета, плов, салат. Захотелось выбросить все в мусорку, но Николай взял вилку и без аппетита ковырнул котлету. — Тоже держи, — сказал Лёше и поставил перед ним его порцию.       — Спасибо, Глеб.       — Ты как тут, справляешься? — решил сам поговорить с Лёшей, пока Николай, который приехал сюда по своему желанию, сверлил тарелку поникшим взглядом.       — Неуютно, — честно признался Лёша, тоже без аппетита ковыряя еду. — Не моя квартира, не мой город. Не понимаю, что происходит, что делать, куда идти, к кому обращаться… Спасибо хотя бы, что пса забрали, — усмехнулся и подковырнул жареный картофель, посыпанный какими-то специями. — Он меня раза три уже укусил. Не нравится ему, когда я рядом с Владом.       — У тебя мы есть, не забывай об этом, — напомнил Глеб и Николай усмехнулся, понимая, что Центр знает этого Лёшу лучше, чем отец человека, с которым Лёша вроде как встречался. — Звони если вдруг что. Ради одной цели тут сидим, верно ведь?       — Как это было? — нарушил милый разговор Николай и поднял тяжелый взгляд из-под бровей на Лёшу, ни то обвиняя его в произошедшем, ни то просто находясь в плохом расположении духа. — Почему?       — Хотел бы я знать, — сразу ответил мужчина напротив и отложил вилку в сторону. Вздохнул и вновь ее взял, явно нервничая напротив отца своего парня, который так себя повел рядом с ним. Николай понял это только спустя почти минуту напряженной тишины. Что Лёша боится.       — Я тебя ни в чем не обвиняю, Лёх. Я просто хочу узнать, что было с ним до того, как он решил схватиться за ствол.       — Господи, — сокрушенно вздохнул Лёша и на какое-то время спрятал глаза под ладонью. — Ну, — заговорил вновь, снова схватившись за вилку, — мы сидели, болтали, все хорошо было, он смеялся, говорил, что рад на курсы вернуться, что хочет на собачьей упряжке прокатиться и на северного оленя посмотреть. Я сказал, что устроюсь на работу, поднакопим денег и поедем куда-нибудь в Якутию. Будут ему и собаки и олени. Потом я в душ пошел и… — опять вздох и умыл лицо ладонью. — Я услышал громкий хлопок. Его не спутать ни с чем. Шкафы так не падают. Рюрик взбесился. Я выбежал из ванной в чем мать родила и побежал по комнатам в поисках Влада, вроде как и не зная, что произошло, а вроде как уже готовясь к огнестрельному.       Николай сунул в рот отломанный кусок от котлеты и едва протолкнул его по горлу.       — А дальше?       — Коль, — одернул его Глеб, видимо, прося чуть притормозить и не давить на Лёшу, но если мужчина уже все пережил, то Николай ни черта не знает, что было. А он отец. И ему интересно.       — Да я сам плохо помню. Столько действий было, я уже не помню даже очередность. То ли сначала скорую вызвал и входную дверь открыл, то ли потом, когда первую помощь оказал. Не помню. Еще Рюрик постоянно бегал в ногах, лаял, укусить пытался. Я, кажется, пнул его тогда знатно. Он затих прям сразу. Я думал все… столько крови было, шея…       — Но у тебя получилось его до медиков держать, — хмыкнул Николай, набирая уважения к человеку напротив. Собрался, помог его сыну дожить до приезда медиков. Это многого стоит. И навыков и самообладания.       — Едва ли, — выдохнул Лёша. — Я все еще не понимаю, что происходит и что с этим можно сделать, — поковырял еду и неохотно сунул вилку в рот. Пожевал без аппетита, сглотнул и скривился, будто ел совсем не картошку. — Он не спал почти. Так, поверхностно, — продолжил говорить, внося больше ясности. — Сказал, что страшно, ну а что я… рядом лежал, болтали, отвлекал его. Он сказал в слова с ним играть, но тоже смысла не много было. Вот в последний раз он заснул наконец-то, видимо, вымотался окончательно. Но кошмар приснился, с криком проснулся. Серого звал.       Николай откинул вилку в тарелку и откинулся на стул. Внутри все сковало льдом.       Как же это было знакомо.       Глеб на произнесенные слова не среагировал. Мало ли какой Серый, таких много. Слушал и ел.       — Ты знал его? Серого, — почему-то решил спросить Николай. Хотелось чуть отвлечься от сына и Лёшу разгрузить.       — Да, вполне. Ну не Серого, его так Влад почему-то звал. Я с ним с самого начала всей этой вакханалии знаком. Он там вроде рядом где-то родился. Влад его в какой-то момент невзлюбил прям, — усмехнулся. — Я отвлекся, а сзади меня суматоха. Прикладом по шее заехал, сверху сел и начал дубасить. Я не знаю, что произошло. Оба молчали потом. Влад лицемером его называл, трусом, предателем. У них вообще странные отношения были. Я так понял, что они заранее знакомы были. Не поделили, может, что.       — Как он погиб? — вскользь спросил Николай, точно убеждаясь, что Лёша не в курсе причины кошмара.       — Никто не видел. Шумиха поднялась, нас из миномета обстреливали. Влада с Туманом никто не видел. Только потом Влад вернулся весь бледный и сказал, что Туман погиб и тело бы надо забрать. Он потом несколько дней ни с кем не разговаривал. Ну, я его понимаю… они хорошими друзьями были.       — Туман, Серый, что-то мне это напоминает, — наконец-то подал голос Глеб и встал, чтобы вскипятить воду для чайника. Николай проигнорировал его слова. Тоже встал со стула и, подойдя к холодильнику, сел на колени. Пора было достать жетоны. Не место им там. Все эти годы они должны были быть теплыми от чужого тела. — Коль, те нормально? — буркнул где-то над головой Глеб и грохнул створками шкафчиков в поисках чая.       Николай просунул под холодильник ладонь и сразу нащупал пальцами цепочку. Неглубоко залетели. Подцепил и вытащил пыльные, в шерсти Рюрика, жетоны Серого, которые не видел несколько лет. И в груди все сразу по-ледяному заныло. Провел по ним пальцами, убирая клубок шерсти, сдул пыль и следом потер, убирая другую грязь и нагревая своим теплом. Сжал в кулак и встал, возвращаясь на место, пока Лёша в тишине ел, а Глеб гремел чашками и ложками.       — Это его жетоны. Как Влад вернется, отдай их ему, — положил жетоны на стол.       — О, у него похожие бы… стоп, чьи жетоны? Влада?       — Серого, — сказал тихо и взял вилку, чтобы еще чуть-чуть поесть.       Лёша взял жетоны, звякнув ими, и поднес к лицу. Осмотрел один, потом второй.       — Но они принадлежат Сергею Соболеву, а не Лазарю…       Глеб замер, перестав греметь посудой.       — Один хрен, — отмахнулся Николай и посмотрел на стену рядом с собой. — Долгая история, Лёх, просто забери их и отдай. Этот человек под конец Владу был дороже и ближе, чем мне.       — Ладно, — пожал он плечами и положил жетоны рядом с собой. — Видимо, мир более тесный, чем мы привыкли думать…       Николай кивнул и продолжил есть. Глеб продолжил греметь посудой, но Николай прекрасно понимал, что разговор о Соболеве еще свершится. Не в этих стенах, но в минуты покоя, когда Николай уже забудет о том, о чем говорил с Лёшей на кухне.       — Скажи мне вот что, Лёх, — снова подал голос Николай, решивший разобраться со всем окончательно. — Без утаек. Ты Влада действительно любишь?       Лёша отвел взгляд в сторону и явно задумался, боясь ответить неправильно, а Николай не торопил. И не сказать, что ждал заветного для многих слова «люблю». Мало кто знает, что такое настоящая любовь, чтобы говорить конкретно о ней. И то, что Лёша еще не ушел, переживает за его сына и пытается разобраться в ситуации, уже о многом говорит.       — Не уверен, что прям люблю, — начал неуверенно и не глядя на Николая, — но он точно мне дорог.       Николай кивнул, выдыхая внутри себя. Честный ответ без приторности любви — то, что он и хотел услышать.       — А чем он тебе дорог?       Лёша непонятливо хлопнул глазами, приоткрыв рот, и Николай тихо рассмеялся, понимая, что звучит он не очень располагающе.       — Не думай, что его не за что любить и человек он плохой, я не об этом. Но будем честны, Влад мальчик сложный и быть рядом с ним — тяжело. Верно? — спросил с улыбкой и Лёша кивнул. — Я просто хочу узнать, что… Я не заставляю тебя ничего делать и не буду, просто… — вздохнул и несколько раз перебрал в голове несколько фраз, которые мог бы сказать. — Просто хочу узнать насколько он тебе дорог, потому что, как видишь, он более проблемный малый, чем может казаться на первый взгляд.       Лёша усмехнулся. Николаю самому разговор казался абсурдным, но хотелось успокоить своё старое сердце.       — У него дерьмовый характер, буду честен, — и Николай довольно улыбнулся. Разговор будет честным и то, что Лёша его не боялся — радовало. — Влад наглый, дерзкий и порой очень гнилой человек. Он упрямый как осел и переубедить его — это надо медаль самому себе покупать. С ним действительно сложно. Спасибо, — сказал Глебу, когда тот поставил перед ним чашку с черным чаем. — Но, несмотря на трудности и проблемы, он… он кажется живее, чем остальные люди. В нем много огня и желания просто быть как все, меня это почему-то цепляет. Он столько раз сам бросался под пули, говоря мне, что ему осточертела эта жизнь, а потом я видел в нем простое желание быть… счастливым и любимым, без погони за смертью. В целом, именно этим он меня и захватил. Своими качелями, будь они неладны. И с одной стороны я понимаю, почему он может хвататься за ружье, но с другой… что его сделало таким?       Николай покусал кончик языка, глядя на Лёшу, и кивнул другу в благодарность за чашку чая.       — Я, — сказал он резко, не думая долго, и отломил кусок от котлеты, чтобы съесть его. — Я его сделал таким, — признался и кинул котлету в рот. Пожевал под непонимающий взгляд Лёши и хмыкнул. — Если хочешь Владу всего самого лучшего, то держи его подальше от меня. Я виноват в том, что с ним происходит. Я сломал его жизнь. И если вдруг ты возненавидишь меня, то, что ж, — хмыкнул и взглянул на Глеба, что стоял и хмуро смотрел в ответ, будто не одобряя такое решение, — ты будешь прав и получишь от меня «спасибо».       — Я нихуя не понимаю, — на выдохе сказал Лёша.       — Я не буду говорить больше. Влад захочет — расскажет. Я могу сказать одно — ты мне нравишься и я тебе верю. И могу помочь советом на будущее: хватай его и вези подальше от меня. Мы поставим его на обе ноги, вылечим, чтобы он перестал думать о смерти, и ты его забираешь. Понятно?       Глеб рядом тихо усмехнулся и сел обратно за стол.       — Нет, — протянул Лёша, — но ладно…       — Я продам эту квартиру, вряд ли Влад будет против. Возьмешь у него подписи и все прочее. Деньги ему отдам, подсмотрите квартиру в другом городе, может… А пока пусть он приходит в себя. Глеб ему клинику для головы его дурной подыскивает, я протезом займусь.       — А мне как помочь?       Николай хлебнул чая и задумался. Как может помочь Лёша, когда он уже помогает тем, что рядом с Владом, давая отцу время заняться другими вещами. Когда переключает внимание сына на себя и просто находится рядом.       — Влада отвлекай. Он в клинику как ляжет, будешь там помогать ему. Капай ему на мозги, что круто было бы уехать и что протез у него будет классный.       — Кстати, — внезапно заговорил Глеб, перебивая мысли Николая, — я так подумал и решил, что на курсах можно кинуть клич о помощи. Там многие Влада любят, некоторые даже слишком, — дернул бровями, имея в виду слабый пол, — они могут финансово помочь на протез собрать ему.       Идея и правда была хорошей, Глеб был молодцом, раз подумал об этом, в отличие от отца парня, но Николай не стал участвовать в этом обсуждении. Ему отчего-то хотелось исчезнуть из поля зрения Лёши.       — Пойду форму тебе достану, — вздохнул Николай и встал, решив пока закончить разговоры и оставить любезности Глебу с Лёшей. И несмотря на то, что Лёша казался приятным человеком и они легко общались, Николай рядом с ним чувствовал себя лишним.       И даже идя по квартире, своей квартире, ощущал себя здесь чужим. Зная каждый угол, владея всем здесь, кроме комнаты сына, шел и будто не имел права заходить в комнаты и копаться в шкафах. Это почти раздражало. Как и раздражало то, что дверь в спальню была закрыта. И почему раздражало — непонятно.       Сердце билось где-то в глотке, пока Николай медленно шел в сторону спальни, скользя подушечками пальцев по родным стенам. Он не тешился надеждами и прекрасно понимал, что там может быть и что он может испытать, если увидит развороченную стену и кровь. И стоило коснуться дверной ручки, надавить на нее, чтобы открыть дверь — замер. Испугался.       Глеб подошёл вовремя, тихо и незаметно. Положил ладонь на плечо и замер.       — Ты как? — спросил полушепотом и Николай закрыл глаза, отпуская дверную ручку.       — Я здесь будто чужой, — признался тихо и развернулся, чтобы прислониться лбом к чужому плечу и сразу угодить в теплые объятия. — Всю свою жизнь я тут будто чужой.       — Не говори ерунды.       — Ты ничего не знаешь, — мотнул головой и отстранился. — Идем. Одежда не тут… А туда… — вновь посмотрел на дверь, — я боюсь заходить.       — Всему свое время, Коль, — улыбнулся ему Глеб и стало чуть полегче на душе.       Николай сказал, где искать форму, а сам плюхнулся на диван в гостевой комнате и закрыл глаза, слушая, как гремит посудой Лёша и как шуршит одеждой Глеб, раздеваясь и одеваясь. Лежал, смотрел на светлую темноту под закрытыми веками и старался вообще ни о чем не думать. Но вот мысль, что завтра надо будет ехать к сыну, плевать хотела на все желания мужчины побыть вне мыслей и посидеть хотя бы немного в спокойствии.       Видеть Влада действительно было страшно. Смотреть ему в глаза, видеть его перебинтованного, с трубками, ослабшего и непонятно с чем на глубине глаз. Внутри все заранее крутило паникой. Николаю попросту не хотелось никуда ехать.       — Ну, что я могу сказать, — заговорил Глеб. — Я действительно немного раскабанел.       Николай открыл глаза, опуская взгляд на Глеба в форме, которую когда-то сам носил.       Глеб стал здоровым мужиком. Не качком, он никогда не раскачивался, и не жирным, но казался большим и широким. То ли из-за роста, то ли из-за по жизни широких плечей. А сейчас и вправду немного набрал, чуть покрывая некогда рельефное жилистое тело под тонким слоем жирка. Но портило ли его это? Николай так не думал. Так он просто стал выглядеть помощнее, а в черной форме и подавно. Мог ли Николай, привыкший к худому, жилистому телу сына и к стройным телам девушек, сказать, что ему противно будет видеть небольшой животик Глеба? Определенно нет. Ему плевать и к Глебу тянуло далеко не из-за тела. Тянуло к человеку, а не его оболочке. И это было так тепло изнутри.       — Я заберу ее, если отдаешь. Хотя, мог бы себе ее оставить. Твоя же. Ты в ней реально служил?       Николай устало кивнул, скользя взглядом по телу Глеба в своей одежде.       — Тебе идет, — сказал сухо и улыбнулся на лукавый огонек в глазах Глеба.        — Но тебя мне не обогнать…       Николай закатил глаза.       Он все еще не понимал, отчего ему так легко и приятно находиться рядом с другом и когда именно и почему, но он стал таким дорогим его сердцу. И стоило ли это обсуждать?       Возможно. Было любопытно, но не сейчас и не здесь.       Николай поднялся с дивана, пока Глеб смотрел на себя в зеркало. Прошел к нему и встал позади, осторожно обвивая его талию руками и укладывая подбородок на плечо, пока друг напряженно смотрел в отражение. Это было странным опытом. Стоять и вот так смотреть на себя и своего партнера. Может, если бы Николай увидел в отражении себя и сына, в образе любовников, это бы что-нибудь изменило? Он бы подумал, что это странно и отталкивающе выглядит и прекратил все?       — И как тебе то, что ты видишь? — спросил Николай, обводя себя и друга уставшим взглядом в отражении зеркала.       Из собственных эмоций только смущение. Глеб ведь друг в первую очередь.       — Ты про красавца в форме и голову пугала на плече? — усмехнулся мужчина и провел пальцами по ладоням друга на животе, что удерживали его на месте.       — Не противно?       Глеб напряжённо поджал губы, пока Николай медленно поворачивал голову, чтобы оставить лёгкий поцелуй на колючей щеке.       — Я тебе уже говорил, что ты дурак? — шепнул Глеб и Николай улыбнулся.       — Не один раз.       — Тогда лучше помолчи.       Николай тихо усмехнулся и вновь посмотрел в отражение, продолжая обнимать друга и думать о том, что, несмотря на весь кошмар в собственной жизни, рядом с этим человеком было спокойно и хорошо. Обнимал и надеялся, что у Влада так же с Лёшей. Что сын умеет справляться с прошлым и отпускать его, чтобы жить заново.       — Когда все это успешно завершится, я хочу уехать с тобой куда-нибудь и не отпускать от себя, — шепнул Глеб, и внутри Николая вновь разлилось горючее.       Непонятные ласковые слова стояли поперек горла, но по какой-то причине он не мог их сказать.       Два старых дурака.       Николай попросил друга забрать деньги из спальни и немного вещей, все ещё боясь заходить внутрь. Дал немного Лёше на жилье, так как он безработный, а остальное забрал себе, ведь впереди долгий путь подбора дорогостоящего протеза, лекарства для сына и его клиника. Что делать и где брать деньги пока было не совсем ясно, но Николай обязательно что-нибудь придумает. Судя по людям вокруг и их желанию помочь, он не один, а значит у них обязательно все получится.       Дома у Глеба было спокойнее и приятнее находиться, чем у себя в квартире. Здесь Николай не чувствовал себя абсолютно чужими, и атмосфера стояла приятная, располагающая и не гонящая прочь. Собака, что была рада видеть хозяина, другая планировка, две комнаты, залитая солнцем гостиная, где обосновался Николай, отсутствие комнаты сына — все было другим. Здесь, вдали от дома, можно было дышать. А рядом с человеком, что на долгое время пропал с радаров из-за своей личной жизни и работы, можно было думать, не убивая себя.       И, глядя на сорванный рисунок Влада, где была изображена зеленая кошка, Николай мог и шмыгать носом, в котором свербило от того, что все обернулось так, и успокаиваться от тяжелой руки на плечах, что обняла, подтянула к себе и лежала там, пока Николай жалел себя и сына, а Глеб спокойно смотрел телевизор, позволяя другу слабость и мысли, которые все равно, рано или поздно, но нагнали бы его.       Николай старался не думать о том, что происходит между ним и лучшим другом, а просто жить, оставляя право решать за них времени и обстоятельствам. Они их свели, значит, пусть дальше разбираются, что с этим делать. Сидел в его объятиях, в мыслях, что рядом с другом проходили легче, и наслаждался тем, что он не одинок. И почему-то то, что пес никак не реагировал на то, что хозяина кто-то трогает, нарушая его личное пространство, утешало и лишь говорило о том, что все правильно.       Хотя той ночью, несмотря на все обоюдное тепло, Николай спал один, потому что Глеб, покачав головой с легкой улыбкой, несмотря на просьбу остаться рядом, все равно ушел к себе. Стеснялся, боялся, Николай не думал, просто давал ему время и пространство, понимая, что если друг и принял что-то, переступив через себя, то привыкнуть к самому этому новому образу было не так легко. Что уж говорили одни поцелуи в лоб. Хотя, может, все остальное ему, как и Николаю, тоже было не нужно. Когда хорошо и так — тепло к теплу и тишина, которую не хочется нарушать. Бодались как два ласковых льва и большего не надо.       А на утро уже ни о чем не хотелось думать, потому что сегодня должны были перевести сына в общую палату и его нужно было бы навестить. Посмотреть в глаза, увидеть последствия их аморальной жизни и окончательно решить для себя, что с этим пора кончать раз и навсегда. У Влада две попытки уйти из жизни и пришел он к ним потому, что отец сам по себе не знал как вести эту жизнь, чтобы трезво понимать, что хорошо, а что плохо. Без тормозов и понятия о настоящей любви.       И сидя в машине Глеба, пока его везли в больницу, Николай думал, а любил ли он сына по-настоящему. И если это была не любовь, то что?       И был ли сын.       — Я не хочу, — обессиленно произнес Николай, замирая на лесенке, что вела на этаж, где лежал сын. Лёша уже был здесь, разговаривал с врачом, Влада пока не навещал, ждал остальных. Он-то и принес весть с утра пораньше, что парня перевели, и в часы приема его можно будет навестить. — Поехали обратно.       — Я тебе сейчас врежу, Коль, — нахмурился Глеб и остановился чуть выше на ступеньке, глядя на друга сверху вниз. — В смысле ты, блять, не хочешь, что за детский сад?!       — А захочет ли он меня видеть? — пожал плечами Николай. — Глеб, я виноват во всей его жизни! Он принял эти решения, потому что я мудак. Все это из-за меня, понимаешь? Он не зря спальню выбрал.       — Я даже не хочу думать о том, почему он выбрал спальню, — ощерился мужчина и поднялся еще выше на пару ступенек. — Идём.       — Я хочу оставить его раз и навсегда, — сказал почти шепотом и спустился на ступеньку ниже. — Я боюсь его. Я не хочу сделать хуже. Хочу, чтобы сегодня начался отсчет, когда я исчезну из его жизни…       Глеб вздохнул и спустился к другу. Положил ладонь на плечо и приласкал его большим пальцем.       — Завтра, Коль. Завтра ты все начнешь, а сегодня ты бы не хотел встретиться с ним в последний раз? — шепнул почти на ухо и попытался заглянуть в глаза, но Николай отвернулся. — Честно признаюсь, я не знаю, кто из нас прав. Я, в попытке затащить тебя к нему, или ты. Но он твой сын, Колян… Ты же его любишь как сына, правда?       Николай промолчал, глядя на лестничный пролет ниже. Слушал тихий гам в предбанниках, где сидели пациенты с посетителями, вдыхал запах больницы и не хотел говорить. Ни с кем в этой жизни. Даже Глеба захотелось послать куда подальше.       — Не уверен, что я вообще когда-то любил его как сына, Глеб, — сказал на выдохе и закрыл глаза.       Тишина, что воцарилась между друзьями, впервые стала некомфортной. Рука с плеча исчезла, а ее тепла стало не хватать.       — Зато он любит тебя как отца, — сказал за плечом друг и пошел на следующий этаж, оставляя Николая одного посреди лестницы с замеревшим на женщине взглядом, что медленно поднималась все выше и выше. И что-то было в ней до боли знакомым. И мысли, что горячей смолой обволакивали разум, быстро отползли назад, потому что Николай смотрел на свою бывшую жену. И бывшая жена, замерев на лестничном пролете, смотрела в ответ.       — Даю тебе три секунды, чтобы ты свалил отсюда, — вместо приветствия сказала женщина, прожигая бывшего супруга ненавистным ледяным взглядом. — Один…       — И с какого перепугу я должен сейчас взять и уйти? — растерянно хмыкнул Николай, не совсем понимая такой просьбы. Уж с отношением черт с ним.       — Я тебя посажу… — прошипела Лена, так ничего и не объяснив, и ее глаза моментально заволокла пелена ярости. — Никакие твои знакомства тебе не помогут… Я тебя с говном сожру.       Николай сдавил в пальцах лестничные перила, догадываясь о причине ненависти, но в открытую себе ее не называя.       — Ты хочешь сказать, что это я ему дуло приставил? — кинул свою версию событий и Лена гадко усмехнулась, растягивая накрашенные красной помадой губы в мерзком подобии улыбки. — Ты серьезно, Лен?..       — Если бы я только знала… — дрожащим голосом прошептала на грани срыва на слёзы и глубоко глотнула воздуха. — Если бы я только знала какая ты мерзкая, грязная тварь…       Николай молчал. Смотрел на бывшую жену и до боли в пальцах сжимал лестничные перила, боясь самого страшного.       — Приблизишься к Владу хоть ещё на один метр, я тебя сама убью. Ты меня понял? Я тебе житья не дам…       Лену трясло. Кажется, она все знала. И Николаю стало действительно страшно.       — Я тебя уничтожу, паскуда, — сказала шепотом и схватилась за перила.       Николай обошел жену и быстро пошел вниз, к машине Глеба, больше не имея возможности оставаться в больнице. В голове стучало от мыслей и страха так, что темнело перед глазами.       Сел на капот машины друга и, глядя слепым взглядом перед собой, жарился на солнце, думая, что делать теперь. И Николаю было плевать на себя, сядет и черт с ним — заслужил. Далеко от сына будет, тут он мог только сказать Лене «спасибо», наверное, за такую услугу. Главное другое — успеть помочь Владу с протезом, найти ему клинику и узнать, что он наконец-то здоров и отпустил все свое прошлое, чтобы начать жить заново.       Николай долго сидел под солнцем. Может, часа два, и вставать, чтобы уйти в тень, не планировал. Сил не было, да и мыслей, что ему плохо и солнце играет злую шутку с его головой, тоже не было. Смотрел на асфальт, сидел на капоте и плавился на жаре и в собственных мыслях.       Хотелось наказания для себя за все совершённое. И вместе с тем он не мог думать только о себе, потому что рядом был Глеб, которому хотелось подарить комфорт рядом с собой. Вряд ли он обрадуется другу в тюрьме. И кто знает, что там может наговорить Лена. Да и смогут ли помочь друзья, если такое произойдет? И захочет ли Николай кидать клич о помощи… Да и знает ли она именно о том, чем они занимались или мужчина сам себе все надумал?       — Из-за бывшей ушел?       Николай вяло поднял голову и посмотрел на Глеба, что встал рядом и закурил. От запаха дыма, что из-за ветерка полетел в лицо, затошнило.       — Видел ее краем глаза. Спрятался быстро и Лёху с собой забрал от греха подальше. Она была похожа… извини, но на крокодила. Холодная хищная морда, что откусит тебе пол еблища, если покажешься на глаза.       Николай слабо улыбнулся, вновь протирая взглядом дыру в асфальте.       — Поэтому так долго. Она у Влада часа полтора сидела, кажется. Я тебе звонил, кстати. Ты телефон дома оставил, да?       Николай едва заметно кивнул, только после появления друга замечая, как сильно болит голова и как он устал.       — Эй, все в порядке?       Николай пожевал нижнюю губу, думая, что говорить, если он сам не до конца все понимает. К чему сеять смуту ещё и в голове друга. Но тот точно переживал и не хотелось что-то утаивать от него. Никого ближе Глеба у Николая теперь нет.       — Кажется, Лена в курсе всего происходящего… — признался тихо и поднял взгляд на друга, что моментально нахмурился и сел рядом. — Я не уверен до конца. Да и откуда она может знать. Только если ей Влад звонил и говорил об этом… не знаю я, Глеб… обещала посадить.       Глеб хрюкнул со смеху, смутив мужчину рядом.       — Ага, успехов ей в этом. Посадить тебя, равно посадить себя. Думаю, если ты попросишь кого подсобить, и он узнает, что жена тебя заклеймила педофилом или ещё чем, Лену в психушку посадят.       — Герой России и другие ордена не дают иммунитета к преступлениям. Человек может быть сколько угодно раз героем на поле боя, но человеком оставаться наипоскуднейшим.       Глеб промолчал. Затянулся и протянул сигарету другу, чтобы тот тоже затянулся и чуть успокоился.       — Не бери в голову. Мало ли чего она надумала себе. Влад с собой пытался покончить… не стоит заранее переживать, брат. А как только запахнет жареным, я подсоблю. Своих с Новосиба подключу, но тебя мы никуда не отдадим. Понял?       Николай пару раз кивнул и передал сигарету обратно.       — Как там Влад? — прохрипел, веря Глебу до последнего слова. В конце концов, это все, что ему оставалось.       — Влад, — вздохнул Глеб и откинул докуренную сигарету в сторону на парковку. — Влад не говорит. Пришлось ругаться с сестрами, чтобы блокнотик дали. О чем там с ним Лена говорила столько времени, я не ебу. Но с нами он поговорил путем письменности.       — Почему не говорит? — просипел севшим голосом Николай, взволнованно глядя на друга.       — У него в горле двести тыщ трубок — неудобно. К тому же, лечащий сказал, что это посттравматическое. Глотательного рефлекса пока нет и говорить не может. Но это все восстановится. С голосом придется поработать, но Влад рано или поздно заговорит.       — Пиздец, — все, что смог сказать Николай, выдыхая на унылый и глубокий «бум» в груди, который не оправдал ожиданий мужчины и не окончил его жизнь сердечным приступом. Хотя, чего тут надеяться — больница буквально в ста метрах.       — До конца времени приема ещё осталось где-то полчаса, — нарушил мысли друга Глеб, поглядывая на наручные часы, — может, навестишь его все же? Я сказал, что у тебя голова сильно болит. Но никто не запрещал тебе пересилить себя и приехать навестить сына. Лёха ещё с ним сидит. Влад как-то не очень рад его видеть, кстати…       — Я боюсь, — выдавил из себя Николай, чувствуя только страх перед встречей. — Не знаю, что делать и что говорить.       — Да просто улыбнись ему. Необязательно говорить. Порой молчание громче слов. Ты нужен ему. Ему папа нужен, знаешь…       Николай не понял с какими мыслями в голове смиренно кивнул, просто в очередной раз поверив другу. На свои мысли уже не было сил. Ещё голову так давило из-за жары, что хотелось стать безвольной куклой.       Николай на ватных ногах вернулся в больницу, кое-как поднялся на этаж сына и в итоге не запомнил, как добрался до палаты парня и встал перед ней. Как долго сверлил белую дверь взглядом и о чем вообще думал, не решаясь войти внутрь. И не знал, сколько бы ещё стоял, если бы дверь не открылась и на пороге не появился Лёша.       — Как он? — сразу спросил Николай, глядя в глаза мужчины.       — Ему помощь нужна, — безжизненно выдохнул он и обошел отца Влада, больше ничего не объяснив. Но Николай и так понял, о чем он говорил.       — Я сейчас подойду, подожди меня у машины, ладно? Подброшу тебя домой, — сказал Лёше Глеб и положил ладонь на плечо друга. Приласкал, чуть успокоил. — Не бойся. Хуевый совет, но если что, просто ври. Дай ему шанс дожить до клиники, ладно?       Николай кивнул и обессиленно открыл дверь, чтобы войти внутрь, вдыхая запах больничной палаты. Стерильность, спирт, лекарства, больничное белье и ещё что-то горько-кислое. Что-то, что ассоциируется только с лежачими больными.       Влад лежал у окна. Палата на шесть человек. Три койки были пустыми, на остальных были мужчины и Влад. Лежал с закрытыми глазами и будто спал. Бледный как занавешенное газетой окно, как простыни и блевотно-желтые стены. Трубка в носу, трубка в горле, лицо воспаленное из-за раны, шея так же воспаленная, то ли в бинтах, то ли в чем-то другом, все пропиталось выделениями, из нее торчали трубки на отсос жидкости. Николай не мог на это смотреть. Страх, паника, боль и отрицание с такой силой прошибли грудь, что пришлось схватиться за больничную койку, которая стояла рядом.       Влад мог умереть. Что от выстрела, что от ранения. Он был на волоске от смерти. Не один раз. Но только сейчас Николай видел сына, что не так давно пожимал руку смерти. Видел и понимал, что жизнь этого человека могла бы быть окончена несколько дней назад. Если бы не случайность, он бы больше не дышал. Не было бы протезов и клиник, мыслей «а как помочь ему?». Был бы выбор места на кладбище и фотографии, что будет украшать его надгробие.       Но Влад дышал. Страдал из-за раны, мыслей и от своей жизни. И человек, что был виновен во всем, медленно приближался к нему и так же медленно садился на стул возле койки.       Сердце долбило так сильно, что вновь начало болеть. Николай не знал, что сказать, но помнил слова Глеба, что слова не обязательны. Посмотрел на ладонь сына, к которой была прикреплена кнопка вызова медсестры и, прекрасно замечая, как дрожит собственная ладонь, накрыл пальцы парня и чуть сжал, с ужасом понимая, что ладонь у сына ледяная. Будто он трогал труп.       Влад медленно приоткрыл глаза и быстро опустил взгляд на человека, что сел рядом. Поймал своей синевой синеву отца и сжал между губ трубку, что уходила в рот. Открыл, снова сжал, дёрнул бровями и закрыл глаза, явно желая что-то сказать и не имея возможности это сделать.       — Тихо, все хорошо. Успокойся, Слав… я тут. Папа рядом. Папа пришел, — сказал только для ушей сына и привстал, чтобы другой рукой коснуться холодного лба.       Хотелось уйти. Позорно сбежать, оставив сына одного, потому что было страшно. Из-за всего, что он натворил в своей жизни. И итог поступков лежал рядом с ним. Весь итог его жизни. Человек, которому он дал жизнь и имя. Сын. Лежал в больнице после попытки суицида и не мог говорить, хотя очень сильно этого хотел.       — Не надо плакать, Влад, пожалуйста, все будет хорошо, — зашептал вновь, начиная поглаживать его лоб одними лишь подушечками пальцев и глядя на влагу в уголках глаз. — Я сделаю всё для того, чтобы ты был счастлив, слышишь меня? Я всё исправлю, только позволь мне… я всё исправлю, клянусь…       И сам закрыл глаза, сосредотачиваясь на пальцах сына, что слабо сжимали в ответ и медленно согревались. Глеб говорил молчать? Но почему-то не получалось. Глотку драло изнутри из-за слов, которые даже в голове не оставляли отпечатков.       — Мы тут тебе на крутой протез скидываемся, — бегло улыбнулся Николай, открыв глаза. — Бегать с ним сможешь. Лучший тебе сделаем. Хочешь два? Один спортивный, один повседневный. Будешь менять как аксессуар. Хочешь с гравировкой какой-нибудь или рисунком? Глеб тебе подыскивает санаторий, где ты сможешь хорошенько отдохнуть. Сейчас лето, место покрасивее найдем, — все говорил и говорил Николай, глядя в воспалённые глаза сына и поглаживая его пальцы. — Там с протезом освоишься заодно, головушку свою подлечишь, да? Ты нам очень нужен, Влад. Ты даже не представляешь скольким людям ты нужен и как за тебя все переживают… ты не один, Влад, ну не один ты… Тебя на курсах обратно ждут, ты Глебу нужен, ты Лёше нужен и мне ты тоже нужен. Ты же мой сын, Славк… сын мой… — выдохнул и положил голову рядом с ладонью парня, понимая, что на этом, кажется, всё. Лимит слов окончен и ничего полезного он не сказал. Лимит его нервов тоже окончен и как только он замолчал, то понял, что окончательно перегорел. И не было больше ни страха, ни волнения, ни любви. Только ответственность и проблемы, которые придется решать и что высосут из него ещё больше сил.       И что для этого требовалось? Несколько лет портить жизнь друг другу? Сделать из сына пусть и непреднамеренно, но инвалида-солдата? Позволить пережить ему весь ужас убийства и желания умереть? Угодить в больницу самому и понять, что старый-добрый друг гомофоб далеко не такой уж и гомофоб, когда дело касается привязанности, и он станет якорем? Николаю было интересно, если бы не Глеб, насколько быстро бы он сдался.       Пальцы, что коснулись волос и погладили, легче было списать на пальцы Глеба. Хотелось к другу. В тишину и покой. Дальше от запаха больницы, из которой Николай сам только недавно вышел, дальше от сына, что пугал сильнее всего на свете. Дальше от всего, что они наделали. Но это были не пальцы Глеба и Николай был не у него в квартире.       — Прости меня, сынок, — шепнул почти бесцветно. — Прости меня…       Отстранился и вновь взглянул в прикрытые, уставшие и воспаленные глаза Влада, почти не узнавая его. Почему он стал почти чужим человеком? Из-за чего? Почему так быстро? Он ведь в больнице, ему плохо, он хотел покончить с собой! Так откуда было столько равнодушия, словно Николай сидел не рядом с сыном, а просто рядом со старым знакомым? Даже в какой-то момент стало стыдно, а потом его ударило чувство вины. Причем такой силы, что больше не хотелось оставлять парня одного. Вместо этого хотелось сделать все для того, чтобы он вновь улыбался. Ведь Николай виноват. Николай дал добро на отношения, поддерживал их, а теперь, когда Влад лежал в таком состоянии, давал ускоренную заднюю, не испытывая к сыну больше ничего кроме вины.       Это ведь неправильно.       Натворить столько всего и уйти, оставив его одного. А он ведь, возможно, все еще любит отца. Он ведь вот, лежал, улыбался уголками губ, сжимая мужские пальцы в своих так слабо, будто это были его последние силы. Он улыбался, когда Николай был рядом. И его не хотелось отпускать. Ведь Влад должен улыбаться. Особенно после всего того, что наделал Николай.       — Я все исправлю, Слав. Я клянусь, — сказал громче, но менее уверенно, продолжая поглаживать чужие пальцы. — Ты веришь мне?       И Влад ненадолго закрыл глаза, говоря этим «да».       Николай поцеловал его в лоб. Взглянул в глаза в очередной раз и подарил мягкую улыбку, которую давил из себя через силу, надеясь, что Влад в нее поверит. Что ему вообще она нужна. И сын слабо улыбнулся в ответ. Дернул одними лишь уголками губ, но этого было достаточно, чтобы убедить себя в том, что все идет как надо. Мужчина провел пальцами по голове сына, стараясь не причинять ни боли, ни других неприятных ощущений и уронил взгляд на другую его руку, что держала в пальцах сложенный вдвое листик. Парень приподнял ладонь. Дернул пальцами и явно говорил этим отцу, чтобы он взял бумажку и забрал себе.       Читать, что там могло быть, было невыносимо страшно. Сил, чтобы пересилить себя, почти не осталось, но ради всего, через что прошел его сын, Николай взял бумажку и неуверенно взглянул на парня, что продолжал мягко и слабо улыбаться, этой улыбкой ни то прощая отца, ни то прощаясь с ним.       Сердце бахнуло о ребра и мужчина сел обратно на стул, чтобы прочитать то, что там было написано. А написано там было совсем немного:       «Ты ни в чем не виноват. Прости меня. Свою жизнь я создал своими руками и сам же ее сломал. Хотел я многого. Например, избавления от этих чувств. И, судя по тому, что ты меня действительно разлюбил, я этого достиг. Пусть и наполовину. А вместо тебя я разлюбил Лёшу. Прости, пап. Но я все равно люблю тебя и не могу с этим смириться»       Николай отвернулся от сына, глядя на окно, заклеенное газетой, чтобы в палату не било солнце. Внутри после прочитанного была лишь неприятная тянущая тоска. Тоска по чему-то утраченному. Что невозможно было вернуть. Ни то по времени, ни то по отношениям. Возможно, по самим возможностям, которые они упустили.       Ничего говорить в свое оправдание Николай не стал. Врать тоже не стал. Что разлюбил. Главное, чтобы Влад не узнал, кого он полюбил вместо него. И полюбил ли.       — Смерть — это не выход, Влад, — вздохнул и встал со стула. — Лёша тебя любит зато.       Влад отвел глаза в сторону, явно ожидая услышать не это после записки.       — Отдыхай, пожалуйста, — сказал, глядя на сына, и встал со стула. — Все обязательно наладится. Дай себе шанс. Мы тебя не оставим. Я тебя не оставлю, Влад. Я виноват во многом. И я хочу исправить хотя бы половину из всего того, что я наделал.       Нагнулся, чтобы поцеловать в лоб и заметил, как дернул головой сын, будто хотел отстраниться от прикосновения, но не смог. Зато смог выпустить слезу из уголка глаз, когда зажмурился.       И только выйдя из палаты мужчина ощутил, как бешено бьется его сердце и дрожат руки.       — Коль?       Опустив убитый взгляд на друга, что сидел на лавке рядом с палатой, Николай вздохнул и закрыл за собой дверь. Провел пальцами по небритой щеке и проводил взглядом медсестру, что везла кому-то капельницу, громыхая колёсиками по плиточному полу.       — Поехали, пожалуйста, домой, я уже ничего не хочу, — выдохнул устало, — и не могу, — добавил тише.       Глеб понимающе кивнул и встал, чтобы отвезти Лёшу домой, а Николая к себе.       И уже дома, стоило только переступить порог квартиры друга, Николай просто взял и рухнул на Глеба, прижимая его к стене. Обнял, спрятал лицо на плече и тяжело, почти по-мученически вздохнул.       — Ну ты как, Коль? Совсем худо? — спросил тихо и обнял в ответ. Поцеловал в висок, погладил по спине и тоже вздохнул. — Идём, поедим. Ты с утра так и не ел ничего нормально. Бутерброд не считается.       Николай вяло кивнул и отстранился от плеча Глеба. Потёр лицо и нагнулся к кроссовкам, чтобы разуться и пойти поесть.       Ели они в тишине, слушая только свои мысли и обдумывая весь сегодняшний день. По крайней мере, об этом думал Николай, глядя на тарелку с макаронами и подливкой. И как бы не хотелось вспоминать обо всей своей жизни, только это Николай и делал, перемалывая пищу и время от времени вздыхая. Вспоминал обо всем, начиная со своих самых первых дней, какие только помнил. Отца, деревню, дурачества, приют и свою жизнь после. Армию, Глеба, Афган и по нарастающей. Хотя все, что хотелось сделать — это лечь.       Когда все было съедено, Глеб отправил Николая на диван, чтобы тот отдохнул и дал отдохнуть своей голове, которую прокоптил под палящим летним солнцем, а сам принялся мыть посуду. Но вместо дивана Николай пошел к Глебу. Встал позади него, обвел взглядом седой бритый затылок, зацепил взглядом темную точку родинки на линии волос и тоскливо поджал губы, даже не зная, чего он хотел больше: заснуть, чтобы вынырнуть из этого паршивого мира, или побыть с человеком рядом с собой. В той самой уютной тишине и тепле, что успокаивали лучше любых обещаний и мечтаний о несбыточном.       И Николай понял, что хотел второго. Теплоты и тишины. Поэтому сделал шаг к другу и притерся щекой о его спину. Обнял за талию, прижал к себе и оставил легкий поцелуй поверх чертовой родинки, что каждый раз цепляла его взгляд.       — Коль, — сказал тихо друг и повернулся в руках Николая, чтобы быть к нему лицом. — Все нормально? — спросил спокойно и заглянул в уставшие и печальные глаза.       Николай честно покачал головой, а Глеб тепло улыбнулся на это действие. Коснулся щеки мужчины пальцами, чтобы приласкать и следом оставил уже привычный поцелуй на лбу, этим действием приятно и быстро успокаивая удушающую тревогу в груди. Мужчина закрыл глаза, вздохнул и уперся лбом в плечо друга, тяжело вздыхая. Давно он не чувствовал себя любимым и уже даже забыл каково это. А это, оказывается, приятно.       — Что мне с тобой делать, горе ты мое луковое, — тоже вздохнул Глеб и осторожно провел пальцами по больному затылку. Пригладил волосы, еще раз мягко поцеловал в голову и опустил ладонь на лопатки. — Что случилось?       И повисла тишина, прерываемая только звуком пьющего кобеля в коридоре.       — Я в последний раз себя ощущал так ровно тогда, когда после приюта сразу решил отца навестить, — заговорил он, поглаживая чужую щеку большим пальцем. — Вышел с кладбища и встал, совершенно не понимая, что мне делать дальше. Куда идти, что от меня жизнь хочет, и что я хочу от нее. Стоял и смотрел на людей, понимая, что я ничего не умею и ничего не хочу.       — В отличие от того пацана тогда, сейчас у тебя есть опыт, — слабо улыбнулся Глеб. — Чтобы понимать, что бы ты мог сделать дальше.       — Не думаю, что я поумнел, Глеб… — покачал головой и отошел. — Посмотри на меня, — развел руками. — Чего я добился, что я умею? Итог всех моих решений, умения нести ответственность и моей жизни лежит в больнице после попытки убить себя.       — Не драматизируй, Коль, — качнул головой Глеб и, приобняв друга, толкнул его на выход с кухни. — Согласись, что у Влада есть своя голова на плечах, да? Он воевал, для этого нужны яйца и голова. Служил он хорошо, я не слышал плохого, не считая того, что он пил под конец, да, мы это обсуждали, пока ты в больнице валялся. Влад — парень умный, — все говорил, заходя в гостиную к разложенному дивану, где поселился Николай. — У него лишь проблемы, с которыми он перестал справляться. Подумай сам, — все успокаивал его друг, усаживая на край дивана. — Он ногу потерял, отец ему… ну, сам знаешь… Сам ток с поля боя вернулся, где жил сколько лет? Вот, — кивнул и сел рядом, — ему тяжело. Из омута в омут с головой прыгает и пытается найти, где ему будет полегче. Тут он весь в батю, да?       Николай закрыл глаза ладонью и тяжело вздохнул.       — Он не итог твоей жизни, Коль. Он итог других твоих стараний. Даже скорее ошибок. Ты как-то упоминал, что не занимался им в детстве, и где тут влияние, если ты ничего не делал? У тебя другие итоги, Колян. Итоги военнослужащего. Сколько у тебя медалей и орденов? Сколько спасенных жизней?       — Мы не об этом сейчас говорим, Глеб. Насрать мне на эти итоги. Мне сын никогда сыном не был! Я человеку, что ко мне со всей душой, жизнь сломал! Я его разлюбил и даже думать о нем теперь не могу — это нормально? Разлюбил и вычеркнул из жизни! Ни видеть, ни слышать — ничего не хочу больше. Господи, — вздохнул он. — Надо было сразу говорить ему «нет» тогда, когда он приехал…       Глеб молчал, глядя на друга.       — Я тут подумал и решил, что к Владу больше не поеду, — сказал и посмотрел в зеленые глаза напротив. Теплые, спокойные и внушающие уверенность в том, что все будет хорошо. — Найду ему врача, что поможет с протезом, и появлюсь на день рождения с хорошими новостями. Все равно проболтался с подарком. Я… я больше не могу. И не хочу. Хватит. У меня нет больше сил на нас. На себя, на него. Я устал…       — Он тоже устал, Коль, — шепнул Глеб и приобнял друга за плечо, придвигая ближе и заставляя навалиться на себя.       — Только в отличие от меня, у него есть те, кто может ему помочь. Ты, Лёша, народ с курсов…       — А я тебя не оставлю, — шепнул ему друг и оставил поцелуй на макушке, теснее прижимая к себе. — Я тебе помогу, где только смогу… Ты меня слышишь? Никуда и ни к кому не отпущу. Даже к Владу. Я люблю тебя, Коль, — сказал и почти в страхе затих, прижимаясь к его макушке губами. А Николай почувствовал как в бездну ухнуло сердце от услышанных слов. — И жопу порву, чтобы ты улыбался, понимаешь?       — Зачем ты мне это все говоришь?.. — обессилено спросил Николай, не зная, как реагировать и что отвечать на подобное. Слова грели изнутри жаром самой горячей звезды.       — Я уже не молод, чтобы держать подобные слова в себе, — нервно усмехнулся Глеб. — Прости, что накричал сегодня. Устал… И, если ты не хочешь думать о Владе, это твое дело. Я буду думать о нем, ладно?       — Так нельзя… — вздохнул Николай, цепляясь за футболку друга на боках, чтобы завалить его на диван и лечь. — Я эту кашу заварил. Мне это и расхлебывать. Не тебе. Неважно, как я отношусь к сыну теперь, я не должен его оставлять, ты прав. Мне просто надо… собраться силами и мыслями. Дай мне день. Я… я все исправлю. С твоей помощью, конечно, но исправлю. И все станет хорошо, — выдохнул в плечо Глебу и скомкал его футболку на груди. — Мы уедем куда-нибудь. Куда хочешь.       Глеб вздохнул, накрывая кулак друга на своей груди ладонью. Обхватил, сжал и подтянул к губам, чтобы поцеловать костяшки.       — Поспи, Коль. Тебе надо отдохнуть после поездки. Я рядом полежу, ладно?       Николай кивнул, устраивая голову на плече друга.       — Спасибо, что ты рядом. Владу должно было так повезти с человеком, а не мне…       — Владу еще повезет. Обязательно повезет. Лёша хороший мужик. Не оставит его. Пацану, главное, поправиться и на ноги встать. Тогда он поймет, что рядом любящий его человек и отличный мужик. Сейчас ему явно не до этого.       — Он понял, что я разлюбил его, — шепнул Николай, закрывая глаза и сосредотачиваясь на чужом сердцебиении. — Я не стал оправдываться. А сейчас думаю и не понимаю, когда именно настал этот момент. Пока он отсутствовал или тогда, когда он приехал? Не понимаю…       — Это неважно. Главное, что такой момент наступил. Не упусти его, — хмыкнул и поцеловал в макушку. — Все. Спи. Вечером, когда начнет смеркаться, погуляем с Рюриком. А потом научишь меня резать картошку, идет?       Николай устало и тихо рассмеялся, растягивая губы в широкой улыбке.       — Легче собаку словообразованию научить. Ты в целом не умеешь ничего резать. Кроме бармалеев. Но я попробую. Ты, главное, вновь за спиной встань, — улыбнулся мечтательно, вспоминая чужое тепло.       Глеб ничего не стал отвечать. Подцепил подушку рядом с собой, сунул себе под голову и тоже закрыл глаза, надеясь чуть-чуть вздремнуть и проснуться со свежими мыслями, чтобы можно было дальше поддерживать в друге надежду на светлое будущее.       А Николай, медленно проваливаясь в сон, думал о том, что все уже завершено. Все, что столько лет пило из них кровь — почти погибло. Теперь осталось лишь разобраться с последствиями, сохранить сыну жизнь и при этом не тронуться рассудком.