Варг, сын врага моего

Кап. Кап. Кап. Возня на соседних нарах. Шорох тюремной робы. Горестный вздох: — Мерлин, неужели с этой водой ничего нельзя сделать? — Мы находимся ниже уровня моря, Поттер. Осуши его — и капать перестанет. Кап. Кап. Кап. Плюх. — Я слышал, что китайцы таким образом казнили своих преступников. — Это слишком тонкая техника. Амбридж предпочла бы Аваду. Кап. Кап. Кап. Удрученный стон в подушку. Писк пробежавшей из угла в угол крысы. — Иди сюда, — зову я, двигаясь к стенке. — У меня теплее. — А у меня суше. Соглашаюсь с разумным доводом и сползаю с нар. Наступаю босой ногой на что-то мягкое и теплое, размером с котенка. Возмущенный, испуганный визг — какая мерзость. Крыса убегает, не удосужившись даже цапнуть меня за палец на прощание. Повезло. Или нет? Возможно, смерть от крысиной зараженной слюны приятнее той, что мы с Поттером каждую ночь ждем от безликих существ под черными капюшонами? И боль прокушенной, воспаленной плоти приятнее, чем та, что мучает нас каждую ночь? Палач приходит каждый день. Он методично раскладывает свои инструменты на заботливо постеленной на пол тряпочке. Он никогда не говорит, хотя Поттер несколько раз пытался вызвать его на диалог. Палач, в общем-то, неплохой человек: он милостиво позволяет нам терять сознание от боли. После его ухода мы долго не можем двигаться, сплетаясь на полу в четырехрукий, окровавленный клубок, и крысы, мерзкие тюремные крысы, глодают подолы наших полосатых роб. Несколько часов — или несколько веков? — мы сидим на холодном полу, в тишине. Потом один из нас встает и перебирается на нары. Если, конечно, есть силы встать... Я даже не знаю, сколько мы пробыли здесь. Неделю? Месяц? Год? В камере нет окон и света, нет часов, календаря — мы не можем следить за временем. Поттер больше не перекидывается — его зверь загнан в угол постоянной ночью. Вместо тиканья стрелок — протекающий потолок, роняющий капли в выбоину в камнях пола. Несколько раз вода, скапливающаяся там, гнилая, невкусная, спасала нам жизнь. Кормят нас раз в несколько дней — ровно столько, сколько нужно, чтобы мы не переставали дышать. Руки и ноги Поттера стали уже совсем холодными, будто кровь в нем замерла, остановила бешеный бег. Во сне он дышит так тихо, так ровно, что иногда его совсем не слышно, и я приподнимаюсь на локте — умер? Нет, не умер — спит. Он теперь почти всегда спит, греясь о меня — во мне кровь еще теплая, еще живая. Это странно. Это неправильно. Поттер всегда был неуемным, живым мальчишкой — он не мог сидеть на месте, он не мог спать но ночам, предпочитая постели коридоры и мантию-невидимку; он носился по моему дому, пугая мою сову, а сейчас... А сейчас он спит, и поднять веки для него — непосильный труд. Амбридж появлялась лишь однажды — осторожно ступая по грязным тюремным плитам, чтобы не запачкать туфельки, пухлая розовая тварь приблизилась к нашей клетке и замерла, разглядывая уже успевших одичать от голода и страха людей. Обьяснила, снисходительно посмеиваясь, что во всем виноват лишь я — мне следовало защищать дом Фиделиусом, и тогда — возможно! — нас поймали бы позже. А так... Авроры после нашего с Поттером побега проследили аппарационный путь из тюрьмы, выделили наш городок, а потом им оставалось всего лишь тщательно следить. Я непозволительно расслабился. Это я погубил нас. Поттер молча обхватывает меня руками и мгновенно засыпает, обессиленный голодом и болью. А я не могу спать — я считаю капли, падающие с протекающего потолка. Я зарываюсь пальцами в грязные волосы Поттера — такие же сальные сосульки, как и у меня. Ведь были же пушистыми и непокорными... Поттеру снятся кошмары. Он слабо кричит по утрам и теснее прижимается ко мне. Грубая мешковина, которую нам бросили вместо нашей одежды, насквозь пропитывается слезами. О, благословение юности! Я не позволяю себе плакать. Я уже сидел в Азкабане, причем сидел довольно долгий срок, только вот сейчас мне надеяться не на что — не придет добрый дедушка с конфетами в карманах, не вытащит меня на солнечный свет, к узкой полоске грязно-серого песка, где, перевернутая кверху брюхом, обсыхает лодчонка... Когда нас, скованных антимагическими путами, вели в тюрьму, Поттер бросился к этой лодочке в бессмысленной, последней надежде. Глупец. Он даже не успел дотронуться до борта — скрючился на грязном песке, взвыв от боли... Амбридж смеялась, любуясь страданиями молодого варга. Ее горло тряслось, как у настоящей жабы. Удивительно, что пухлые белые руки Амбридж не были испорчены узором метки. Впрочем, это только к счастью — если Беллатрикс была безумна стихийно, то Амбридж осознавала, что творит. И это губит куда вернее. Мы с Поттером уже почти мертвы. Почти. Интересно, когда Амбридж решит, что мы ей больше не нужны?.. — Северус, — шепчет Поттер, приоткрывая мутные глаза. — А где палач? — Странные у тебя желания, — я стараюсь улыбнуться пересохшими губами. — Мазохизм в скрытой стадии течения? — Холодно, — ежится мальчишка, и из глаз у него снова текут слезы. Мне бы просто обнять его и вытереть соленые ручейки, но тоска наваливается и на меня -беспросветная, безнадежная тоска. Еле хватает сил повернуть голову — дементор! Медленно плывет по тюремному коридору, задерживаясь у камер наших молчаливых соседей. Тишина такая, что хочется зажать уши ладонями и покричать, чтобы убедиться — не оглох. На этом этаже, среди бесконечных камер только я и Поттер еще в силах кричать. Я вцепляюсь в плечи мальчишки и трясу: — Очнись, очнись же! Смотри на меня! Постепенно глаза Поттера приобретают осмысленное выражение. Я же лезу руками под грубую робу, хватая мальчишку за бедра и притягивая к себе: — Черт, не думал, что здесь... Поттер, смотри на меня! От резкой боли Поттер зажмуривается, но я, преодолевая поднявшуюся в душе гадливость к самому себе, трясу его снова: — Смотри на меня! Дожил — буквально насилую Поттера в тюремной камере. Что ж, остается надеяться только на огромный магический потенциал полукровки — если Поттер не сможет высвободить Патронуса, мы хотя бы повеселим дементора. — Смотри на меня! — хватаю я Поттера за плечи, когда тюремный страж сыто отлепляется от очередной камеры. — Гарри, ты нужен мне. У меня не хватит сил защитить нас в одиночку — ну, давай же вместе — Экспекто Патронум!!! Дементор плывет к нам. В самый последний момент, когда, кажется, уже нет никакой надежды, у Поттера все-таки получается — пропоров отросшими ногтями мою кожу, выкрикнув мое имя, он теряет сознание, а из его тела, будто отлетающая душа, поднимается серебристый призрачный олень. Никогда я не был рад оленям до такой степени — когда спугнутый дементор удаляется, сил у меня хватает только на то, чтобы разъединиться с мальчишкой. Вот так... Поттер больше не приходит в себя. Меня мучают галлюцинации — отец, мать, Лили, Дамблдор, Макнейр, Люциус, Люциус, Люциус... Люциус... Топот ног по коридору. Люциус... — Открывайте клетку! Люциус... Меня подхватывают с нар в четыре руки. — Люциус... — бормочу я. — Все хорошо, это я, — успокаивающе шепчут сверху. — Все кончилось, все позади. — Поттер... — Все будет хорошо. — Поттер... — Заберу я твоего Поттера, ненормальный! Успокоенно кивнув, я роняю голову на грудь своей Смерти. Кажется, я читал в какой-то старой книге, что смерть должна быть красива... *** Почему я один? Поттер ушел с наших нар? Наверняка бессильно валяется на холодном полу и не может пошевелиться от голода. Мне бы встать, стряхнуть тот сладкий сон, в котором Люциус спас нас из Азкабана... Сколько прошло времени? Неделя? Месяц? Когда я уже смирюсь? Все надеюсь — открою глаза — и окажется, что я лежу на мягких простынях, а надо мной размытым пока пятном маячит Люциус... Он, конечно, назовет меня слизеринской скотиной, скажет, что волновался... Нет, нет, не хочу просыпаться... Надо открыть глаза. Там, на холодном полу, Поттер. Он уже потерял все силы, сам назад на нары не заберется. Сколько у нас осталось времени? Как скоро Азкабан выпьет нас до дна? Гарри уже на человека не похож, в его глазах почти не осталось жизни, он молчит, спит и плачет во сне... Надо открыть глаза. Надо поднять Поттера, обнять его, поделиться частичкой еще бьющегося во мне тепла, усыпить дыханием... С усилием поднимаю веки. Привыкшие к темноте глаза вдруг различают полоску света. Шокированный, я зажмуриваюсь еще крепче. Свет? Но в Азкабане нет окон, а в нашей камере нет даже щелей между камнями... Провожу ладонью рядом — вместо занозистой поверхности нар я ощущаю что-то гладкое и прохладное. Шелк? С каких пор нары Азкабана застилают шелком? Вообще — я знаю только одного павлина, который спит на этой неудобной скользкой ткани и утверждает, что ни одна льняная или хлопковая простыня не сравнится с шелком. Не может быть... А что, если это и есть смерть? Просто я ушел раньше Поттера. Все логично — потрепанное войной сердце не выдержало заточения, подарив милосердную, тихую смерть. Во сне, как я и мечтал. Ни боли, ни паники. — Скотина ты слизеринская, открывай глаза! Нет. Не может быть. Осторожно приоткрываю веки. Надо мной размытым пока пятном маячит лицо Люциуса — белые пряди волос упали ему на лицо, и друг нетерпеливо убирает их длинными пальцами. Зажмуриваюсь обратно. — Я за тебя волновался. * * * Кажется, я в самом деле не умер. Но в рай попал однозначно — в данный момент я сижу, и через соломинку — поскольку ослабевшие руки еще трясутся, — пью куриный бульон. По вкусу он ничем не отличается от того бульона, которым, ввиду запрета отца пользоваться "волшебной дрянью", мама отпаивала меня в детстве во время простуды. На мой удивленный возглас после первого глотка Люциус неожиданно улыбнулся: — Эльфа приблудного подобрал. До сих пор не знаю, радоваться или плакать. Готовит так, что не оторваться, но исключительно ту еду, которую человек любит. Нарцисса уже неделю не отрывается от этой маггловской гадости... Суши, кажется. А Драко и его женишок портят себе желудки гамбургерами. — Женишок? — я умудряюсь подавиться бульоном и судорожно кашляю, в то время как Люциус излишне старательно бьет меня по спине. Он вдруг разражается хохотом, прячет в ладонях лицо и сипло сквозь пальцы выдавливает: — Пришел... этот... Прошу, говорит, руки Драко, а не то выкраду и увезу, и не найдете вы его! Нет, ты представляешь? Мать в обмороке, я выдавливаю улыбку, оболтус наш весь красный, чуть ли не полыхает! Спрашиваю, как же вы жениться собрались, вы же оба парни? Он мне книжку под нос, ну, помнишь, ты еще над автором смеялся три дня, как ненормальный, всю гостиную нам перепугал? Говорит, есть ритуал, сложный, долгий, но я уже все подготовил, так что соглашайтесь, буду вас звать папой. Судорога где-то в животе скручивает кишки в узел, так старательно я пытаюсь не согнуться от смеха. Представляю картину! Сколько же я пропустил! — Я на себя серьезности напустил, — Люциус, напротив, мелко трясется, покачивая головой. — Говорю: а вы, молодой человек, докажите, что с серьезными намерениями, а там посмотрим. — И что ты? — с подозрением интересуюсь я, отставляя тарелку. Насколько я знаю Люциуса, тот просто так не спустил бы Жану тот факт, что парень ранил его на дуэли. — Нарцисса сутки мучила его этикетом, — коварно хихикает друг. — По полной программе, начиная от соответствия вилок — блюдам, и заканчивая правилами складывания салфеток. А я устроил ему экзамен по всей программе Хогвартса с первого по седьмой курс, по всем предметам сразу. — Что, и по трансфигурации? — поднимаю я бровь. Люциусу она никогда не давалась, и представить, что не умеющий превратить мышь в кубок, друг принимал экзамен по этому предмету... — Жану незачем об этом знать, — улыбается Люциус. — Прячутся теперь по всему мэнору... Приходится громко топать и кашлять на каждом углу. Эльфы уже решили, что я заболел. Ты как знаешь, а я пока не готов натыкаться в своем доме на... такое. Уж лучше топать. Не обращая внимания на протестующее мычание друга, пытаюсь встать. Лучше бы не пробовал — комната ходит ходуном, я задеваю босой ногой ножку прикроватного столика, и дикая боль пронзает меня насквозь; все же потихоньку двигаюсь к двери, но врезаюсь в косяк. И, лишь когда я начинаю глухо материться, прикрывая один глаз ладонью, Люциус вздыхает и подставляет плечо. Мы медленно плетемся по коридору, который снова кажется бесконечным. А там, впереди, маячит лестница в небо — наверняка в небо, ведь она такая крутая и неприступная, и я совершенно точно не одолею ни ступеньки!.. Но у меня, с помощью Люциуса, получается. И даже не одна ступенька, а две. Три. Только вот перила скользкие — я снова чуть не падаю. Хорошо, что лестница широкая, и Люциус сильный: успевает подхватить, а не то считать бы мне носом ступеньки. — Куда ты вскочил? — фыркает друг, буквально таща меня на себе. — Зеленый, как болотная жаба... — Спасибо. Но Люциус не замечает или не хочет замечать иронии: — И тяжелый, как переевший слон. Не висни на мне — я не носильщик, а лорд. — Откуда сиятельному лоду известно, сколько весят переевшие слоны? — отбиваю я подачу и замечаю, как уголки красивых губ ползут вверх. Люциус ведет меня в совятню. Не могу понять, зачем ему понадобилась сова: отчитаться, что я жив-здоров? Но кому? Свою ошибку я осознаю, когда Люциус вдруг отчего-то заходится кашлем и начинает громко сетовать на дожди и повышенную влажность. В совятне кто-то смущенно вздыхает, падает, произносит Эванеско, а Люциус тем временем рассказывает дверной ручке, как страшен радикулит в его возрасте. Он как раз доходит до прострелов в поясницу, когда дверь распахивается, и на мою шею с радостным визгом вешается Драко — наследничек неприлично взъерошен, в его волосах запутались перья и совиный пух, губы красные и зацелованные, а маячащий сзади смущенной статуей Жан просто не оставляет простора воображению. — В совятне! — страдальчески поднимает глаза Люциус. — В вашем распоряжении три прекрасных спальни, одна гостевая комната и бассейн, а вы занимаетесь, Мерлин помилуй, ЭТИМ в совятне??? — Отсюда такой прекрасный вид на закат... — мечтательно вздыхает Жан. — Придумайте оправдание получше, мсье Буайе! Окна совятни выходят на юг! — Хватит цапаться! — не отлипая от меня, вклинивается Драко. Обилие слов, запахов, лиц заставляет пошатнуться. Тут же меня подхватывают в четыре руки и осторожно усаживают на спешно трансфигурированный из чего-то пуфик, на ярко-голубой ткани которого резвятся кислотно-зеленые лягушки. Люциус отводит глаза и, смутившись, поминает нехорошим словом трансфигурацию. Ускакавший же куда-то Драко вихрем взлетает обратно по лестнице и сует мне под нос стакан с чем-то вонючим. — Стоп, стоп, стоп! — прихожу в себя я. — Я не стану это пить! Где варили это Бодрящее, на помойке? — Но это конфискат из вашей аптеки, сэр, — вякает Жан, тушуется под моим взглядом и испаряется, сославшись на вредный для своей кожи микроклимат. — Конфискат? — я перевожу взгляд с отца на сына. — Что с моей аптекой? Мерлин, да что вы оба молчите? — Меня, кажется, мама звала, — бормочет Драко, делая попытку поползновений к лестнице. — Стоять! Я сам! Люциус тоже испаряется, оставляя сына со мной наедине. Тот неловко мнется и выдавливает, наконец: — Ты лежал в отключке полгода. И только сейчас, повернувшись к совятне, я замечаю, что за стеклом идет снег. * * * — Когда ты ушел тогда, отец не сразу заподозрил неладное, — Драко все же заставляет меня опустошить стакан, и сейчас сидит на корточках передо мной, рассказывая обо всем, что я успел пропустить. — Потом сунулся в камин, а он оказался заблокирован. Сначала отец решил, что вы там с Поттером... ну... — Черт меня дернул за язык, — сипло перебиваю я, ощущая, как по шее поднимается жар. — ... А потом отец аппарировал, а в доме полнейший разгром. Как будто что-то искали. — Компромат. Перед глазами плывут звездочки. Хлопает крыльями сова на жердочке позади. — Они искали компромат на Амбридж. Я так и не получил сову. — Его Величество Случай на твоей стороне, змей, — хохочет Драко. — Сова прилетела, но в аптеку. Когда отец вспомнил, что у тебя там запрещенного — на пять пожизненных, мы сразу туда. А там этот мальчик, — Симон, кажется, — весь исцарапанный, и сова пытается проклевать ему череп. Пока я переносил в дом коробки, отец смотрел воспоминания. Мне не показал, но вышел из подсобки зеленый, схватил нас обоих за руки и рванул в Англию. Нас чуть над океаном не развеяло! Ты б видел, как этот Симон блевал в Темзу! Раздраженно морщусь: Драко опять уносит не в ту степь. Но говорить так лень... Язык во рту стал бесполезным распухшим придатком, и я просто слушаю все то, что несет белобрысый наследничек Малфоев. — В общем, отец был в ярости. Ворвался в Министерство, вырубил двенадцать человек, — в голосе Драко проскальзывает восхищение. — Вот уж не знал, что он умеет входить в режим берсерка! Одну дверь Жабы мы ломали минут двадцать. Пока ломали... В общем, Жаба была уже мертва, когда мы ворвались в кабинет. Нам уже потом сказали, что это было самоубийство. А тогда я здорово струхнул: по коридору авроры несутся, мы в тупике, над кабинетом антиаппарационный купол... Думаю — ну все, сейчас тоже в камеру с удобствами попадем. А авроры нас качать стали, представляешь? Эта су... Прости... В общем, Амбридж давила на всех подчиненных. Кого-то держала под Империо, кого-то вынудила повиноваться шантажом, кого-то просто подкупила. У многих дети в Хогвартсе учатся, так что люди не хотели проблем. — Темный Лорд — младенец по сравнению с этой... женщиной, — передергиваюсь я. — Только мы с отцом стали ворошить документы, как примчался патронус Поттера. Разумеется, мы тут же бросили все и рванули в Азкабан. Если бы задержались хотя бы на пару часов, уже не спасли бы вас, — в глазах Драко мелькает боль и сочувствие. — От тебя один скелет остался: отец на руках к выходу нес, как пушинку. А я Поттера вытащил. Симон сторожил вход с лодки, и, когда мы тебя на дно положили, его так скрутило, что выброс половину Азкабана снес! Его обратно в Шармбатон взяли, знаешь? — Я за него очень рад, — устало отвечаю я, закрывая глаза. Вокруг лба медленно сжимается обруч. — Отец от тебя сутками не отходил, — голос Драко странно вздрагивает. — Поил зельями, разговаривал, матерился, пил... Мама его только через неделю смогла увести в спальню. А потом он и сам отлип — как услышал, что мама беременна, и беременность протекает тяжело... "Дорогой, а я уже толстая?" — Драко мастерски передразнивает Нарциссу. — Мы так и дежурили, посменно: я, отец, Жан и Симон. — А Гарри? — вырывается у меня, хотя ответ я и так знаю. — Его поместили в Мунго, — с сожалением вздыхает Драко. — И через месяц он уже оклемался и сбежал. Больше Поттер не приходил. Прости. Звон в голове нарастает. — Северус, ты в порядке? — взволнованно спрашивает Малфой. — Северус? — ощущаю шлепки по щекам. — Мерлин трухлявый... Жан! Папа! — Все в порядке, — с усилием выдавливаю я, погружаясь в звенящую пучину отчаяния и бессилия, а затем глупо прибавляю: — Я жив. *** Я вот уже неделю живу у Малфоев. За грудиной что-то жжет и ноет. Я смотрю, как Люциус обхаживает капризную беременную супругу, то и дело срываясь в ночной город на поиски свежей клубники для любимой. Я учусь кашлять и громко топать перед тем, как завернуть за угол. Конечно, я не гомофоб, и видом целующихся на широком подоконнике мальчишек меня не удивить, но вот пьяные от нежности глаза Жана и неудержимо расползающиеся в улыбке губы Драко... За грудиной что-то жжет и ноет. Кажется, это проснулось спавшее во мне двадцать лет сердце. По ночам я не могу спать — ложусь рано, еще засветло, засыпаю мгновенно, но несколько раз за ночь распахиваю глаза, почему-то мокрые, и пялюсь в темноту, старательно фокусируя взгляд или перебирая в памяти рецепты зелий. Азкабан не прошел для моих нервов даром — я умираю каждую ночь. Поттера нет. Ни совы, ни Патронуса. Умом я его понимаю — после смерти Амбридж у него развязаны руки, ему точно вернули палочку, и больше нет повода держаться за меня или приходить по ночам, чтобы погладить по голове и сказать, что мои ночные страхи и мокрые глаза — всего лишь сон. Ему больше нет повода делать вид, что я — нужен. И от этого за грудиной еще сильнее жжет и ноет. Газеты приходят каждый день, но я их практически не читаю. Хотя вру, читаю. Нет, опять вру — я проглатываю каждое слово, но не затем, чтобы узнать, как дела на родине. Да, магическая Британия переживает второй по силе после Волдеморта перестрой. Да, Министерство гудит, как потревоженный улей: уже летят головы виновных в том, что Амбридж вообще добралась до "престола". Допросы с Веритасерумом превысили все разумные пределы; родители спешно забирают детей из Хогвартса на домашнее обучение. Авроры накрыли нелегальный приют, в котором пешки Амбридж содержали отнятых у неугодных правительству детей — так было легче держать под контролем родителей. Но меня все это не интересует. Я ищу в газетах одну-единственную фамилию. Осторожно иду вниз по лестнице, чтобы попросить у домовика теплого молока или сладкого чая — не могу уснуть. Сейчас бы Сна-без-сновидений, но без Люциуса подвалы особняка мне недоступны, а будить друга из-за такой мелочи я не хочу. Мне просто нужно успокоиться, подышать воздухом... Это пройдет. Из-за бессонницы умирать глупо. На кухне уже сидит Нарцисса, по-детски болтающая ногами и поедающая круассаны. Она молча придвигает ко мне стакан молока, от которого исходит умопомрачительный аромат вербенового меда — моего любимого. Как бы я не ненавидел сласти, к этому меду я всегда питал нездоровую слабость. — Но откуда? — нарушаю я тишину. — Откуда Руди знает, что я люблю? Откуда он знает, что Люциус не переносит непрожаренного мяса, что ты любишь суши, а Драко продаст душу за гамбургеры? Нарцисса протягивает мне круассан: — Корица, орехи и шоколад. Точно такие же подавали на нашей с Люциусом свадьбе. Не я говорила Руди о моей слабости и точно не Люциус — при нем я попробовала только один круассан и сразу же сказала, что берегу фигуру и не стану это есть. А сейчас я могу сколько угодно наслаждаться выпечкой, не боясь поправиться. — Я не люблю сладкое, — хмуро выдавливаю я. — Ошибаешься, — Нарцисса требовательно постукивает ноготком по блюду, призывая из небытия еще горку выпечки, посыпанную корицей и сахарной пудрой. — Ты любишь сладкое. А еще ты любишь ночь, запах глициний и моего мужа. Я едва успеваю отвернуться, чтобы не фыркнуть молоком прямо на Нарциссу. Она же сидит с таким видом, будто только что сказала самую обыкновенную вещь, совершенно не выходящую из ряда вон. И ест эти проклятые круассаны. — Думаешь, я слепая? Не видела ничего? Я несколько лет после свадьбы так ревновала, что готова была удавить тебя голыми руками — а приходилось вежливо улыбаться и изображать радость. Люциус больше времени проводил с тобой, чем со мной, и я даже сомневалась, что он предпочитает женщин, пока не забеременела. Понадобилось много лет, чтобы окончательно увериться в его верности, — Нарцисса совершенно неаристократично взмахивает рукой, отчего крошки летят по всей кухне. — А сейчас я только рада, что вы — друзья, в конце концов, ты спас моего сына. Как вспомню, что у тебя в присутствии Люциуса всегда теплели глаза... — А какие глаза у меня сейчас? — хрипло каркаю я, не зная, куда деться от всепонимающего взгляда леди Малфой. — Мертвые, Северус. Как двадцать лет назад. Я слишком резко встаю — стул летит на пол. Я спотыкаюсь о его ножку, неудачно разворачиваюсь... И оказываюсь впечатанным лицом в теплое женское плечо. Пахнущие шоколадом пальцы вплетаются мне в волосы, а я изо всех сил кусаю кулак, чтобы не издать ни звука. Отсюда надо бежать. Бежать. Бежать! — ...Справишься, ты сильный, — улавливаю я середину фразы. — Потерпи еще немного — он вернется, он обязательно вернется, я знаю. Гарри не тот, кто просто так ушел бы. Он даже Драко от Адского пламени спас, а ведь они так ненавидели друг друга. Он вернется. Я дергаюсь, но освободиться не удается, а сил остается все меньше, и один задушенный всхлип все же вырывается из горла. Нарцисса, поняв, что сейчас будет, отпускает меня, и я взлетаю вверх по лестнице, хлопая дверью спальни так, что наверняка бужу весь дом. Падаю в постель, зарываясь лицом в подушку, и напряженно считаю овец. Обманный маневр удается — больше я не издаю ни звука, а чуть позже, обессиленный борьбой, засыпаю. * * * Гром грянул через несколько дней. Ночью Нарциссе становится плохо: она, почему-то не разбудив мужа, доходит до моей спальни, стучится, и, когда я открываю дверь, бесшумно оседает мне в руки. Вскоре на ушах стоит весь дом — Люциус рвет и мечет, Драко пытается успокоить отца, Жан бегает от меня к Драко, плохо скрывая застывшую в глазах тревогу. Люциус долго орет на колдомедиков, которые задержались в пути лишние две минуты, потом сам поднимает на руки жену и шагает в камин. Вслед за ним гуськом тянутся все остальные, включая меня — как можно сейчас оставить Люциуса наедине с ожиданием? Люциус похож на раненого зверя — он мечется по коридору, хватает целителей за руки, предлагает деньги, но ничем не может помочь жене, которую увезли в стерильное нутро смотровой. Драко, весь зеленый от страха, сидит на диванчике и раскачивается, то и дело сбрасывая с плеча руку нареченного. Устав от поднятой паники, я делаю единственный, по моему мнению, разумный поступок — когда Люциус в очередной раз блондинистой кометой проносится мимо меня, я хватаю его за плечо и выливаю в открытый в возмущенном крике рот пузырек успокоительного. Пару раз моргнув, Люциус уже нормальным голосом интересуется: — Северус, ты всегда кладешь пару-тройку фиалов в пижамные штаны? — Это мое, — хмуро каркаю я, выбрасывая пузырек в урну. — Плохо стал спать ночью. Монстр по имени время издевается над нами — час тянется, как резина, на втором же часу стрелки и вовсе будто прилипают к цифрам. Люциус сложил ладони и неподвижным взглядом вперился в стену напротив. Его красивые губы, сейчас искусанные и горько изогнутые, беззвучно шевелятся — то ли молится, то ли проклинает тот час, когда решил, что им необходим второй ребенок. Драко тихо плачет на плече Жана, который, единственный из всех, сохраняет какое-то подобие спокойствия. Конечно — это не его мать и не его жена сейчас одна борется с надвигающейся вечностью... — Мистер Малфой? Люциуса будто подкидывает пружиной — он кидается к колдомедику, хватая его за руки: — Что? — У вашей жены начались преждевременные роды. Мы ничем не могли остановить их, так что пришлось идти до конца. Драко, кажется, теряет сознание, но я едва обращаю внимание на мальчишку — сейчас меня интересует только состояние Нарциссы. Преждевременные роды в ее возрасте, на ее сроке — фактически смертный приговор. Люциус пошатывается, но находит в себе силы спросить: — Она... — Жива, — успевает успокоить Малфоя колдомедик. — Сейчас миссис Малфой находится в стазисе, но скоро, думаю, можно будет снять его. — Ребенок? — Слабенький, но жизнеспособный. Мальчик. Люциус издает придушенный возглас и обрушивается на спешно призванный мной стул: — Мальчик! Жизнеспособный! Мальчик! Иди ты к черту, Северус! — Счастливый отец, — совершенно не обидевшись, хмыкаю я, убирая успокоительное. Вечером с Нарциссы снимают стазис, и я, оставив счастливое семейство в больнице, тихо аппарирую домой — сейчас я им не нужен. И это нормально. Я настолько уставший, что даже не сразу замечаю горящий в гостиной свет. На всякий случай приготовив палочку, крадусь туда — теперь меня врасплох не застанут, я дорого продам свою жизнь и в тюрьму не пойду! Заворачиваю за угол и останавливаюсь в дверном проеме, не зная, что сказать или сделать. В кресле спит Поттер. Просто сидит и спит, протянув ноги к весело потрескивающему камину. Я бессильно провожу по лицу ладонью — что за черт? Слишком уж реалистичная галлюцинация... Нет, это на самом деле Поттер — в драном свитере, грязных мокрых джинсах, со слипшимися влажными волосами... Боги. Но как? Он же сбежал... — Ты слишком громко думаешь, Северус, — не открывая глаз, улыбается Поттер. Я мысленно чертыхаюсь, проклиная связь разумов между нами. На меня наваливается какая-то непонятная слабость — не хочется ни кричать, ни качать права. Он здесь, в моем доме, он устал и уснул в моем кресле, и... — Где ты, дракклы тебя подери, шлялся полгода? Получается не так громко и грозно, но уже плевать. Поттер виновато пожимает плечами: — Прости. Мне нужно было помочь моей стае. "Ах, да. Сильный альфа", — вспоминаю я. — С Ремуса сняли Обливиэйт, — в голосе Поттера звучит укор. — Он пришел в Мунго и все мне рассказал. Оказывается, в кельтских лесах существует пространственное искривление, в котором могут жить только оборотни и волки — Амбридж украла у Ремуса Тедди, чтобы тот показал ей это место. Она успела погубить многих варгов и разбить несколько семей, пока не схлопотала от измерения отсроченное проклятие. Прости меня. Кровь звала, я не мог остаться с тобой. Хотел, но не мог. — Что с твоей одеждой? — Там тоже зима, — и Поттер открывает глаза. Два ярко-зеленых изумруда. Кажется, после визита в стаю в Поттере произошли некоторые изменения... — Варги помогли мне придти в согласие со своей кровью. Они даже научили меня обращаться, когда я захочу. Теперь я и днем могу быть человеком, — угадывает Поттер мои мысли. — Не смотри на меня. Я грязный. Выхватываю палочку, заклинанием срывая грязную одежду с Поттера и отправляю ее в камин. Сам же хватаю мальчишку, стискивая в объятиях. Кажется, у того трещат ребра. Я глажу перекатывающиеся под кожей мышцы, вдыхая запах его волос, и не могу, не могу сопротивляться — это сильнее меня, это сильнее! Мой, мой, мой альфа, сын моего врага, мой варг, грязный, измученный — бежал, наверное, по снегу, когда почуял, что я очнулся... Поттер, кажется, развел сырость — что-то влажное проходится по моей шее. Ресницы? Я уже готов наплевать на свою злость, забыть, что сердце чуть не подвело меня за эту неделю, и распять мальчишку прямо в кресле, как сверху доносится требовательный крик. Я отлепляюсь от Поттера, который сразу же отступает подальше: — Я должен был тебе рассказать... Я не слушаю. Я бегу вверх по лестнице. Да, слух меня не подвел — в моей спальне действительно плачет младенец. Слава Мерлину, не рыжий. — Ну? — разворачиваюсь я к Поттеру, прищурившись. — Чье это добро? Поттер хватает ребенка на руки, будто пытаясь от меня защитить. Что, думает, я подниму руку на младенца? Я что, Волдеморт какой-то? — Из стаи принес, — тихо отвечает Поттер, пятясь к двери. — Я не мог его оставить. Он не варг. Он родился человеком. Тот мир убьет его, как убил Амбридж. Он не терпит людей. Мальчик затихает на руках Поттера, засунув в ротик большой палец. А у Люциуса второй сын родился. Да чем же я, черт возьми, хуже? Уж если мне повезло связать жизнь с мужчиной, это не значит, что я должен оставаться без наследника. Да и Поттер — вон, вцепился в малыша, боится, что отниму. Ага, отниму и буду проводить черномагические ритуалы на кладбище. Симпатичный мальчик, только странно маленький... Неужели и я был таким? Слабо верится. Отец бы меня сразу в окно выкинул, если бы я родился таким маленьким. Поттер дрожит, в одних трусах, черт бы его побрал. Красивый стал. Уже не колченогий кузнечик. Да еще и с ребенком на руках. Ему идет. — Ему нужно смеси купить, — я подхожу к окну и проверяю, не дует ли из щелей. — Предупреждаю — просыпаться по ночам и кормить это создание я не намерен. И лучше показать его колдомедикам. Поттер, успевший положить малыша обратно на кровать, кидается ко мне и повисает на шее. — А у Люциуса сын родился, — невпопад сообщаю я, запутываясь пальцами в грязных мокрых волосах мальчишки. — Тебя надо отмачивать, Поттер. — Угу. Поттер вжимается лицом в мою грудь, и я буквально чувствую, как зверь внутри него, его измученная, мятущаяся душа, успокаивается.