Варг, сын врага моего

Навыки Упивающегося иногда полезны. Вот и сейчас я успеваю выхватить палочку и разнести вдребезги телевизор, не заботясь о том, что мальчишка, притворявшийся немым сквибом, вскрикивает и прижимает к груди окровавленные ладони. — Руки подними, — даже не приказываю, а советую я. — Выше. Еще выше. Кровь струится по запястьям француза, но он почти не обращает на нее внимания — всем телом мальчишка подался вперед и горячо бормочет: — Я потом, потом обьясню, сэр — его усыпят, магглы решили, что он бешеный! — Сначала ты обьяснишь все мне, — отчеканиваю я, начиная ощущать какое-то смутное волнение. Причем это не мое волнение — будто где-то вдалеке тревожно звенит колокольчик, будто тянут меня за невидимые ниточки: быстрее, быстрее, на помощь! Но я отмахиваюсь от предчувствий: это все может быть наведенным мороком, и Симон может быть вовсе не Симоном, а английским аврором, решившим, что я легко куплюсь на знакомый облик. Не на того напал! Мальчишка жалобно приподнимает брови — хм, если это аврор, тогда почему он знает мимику Симона? Наверняка следил, записывал, чтобы, в случае чего, Авадой — и в Сену. И нет проблемы. — А теперь скажи мне, — я легко повожу палочкой, и руки Симона сковывают антимагические путы, — какой первый по счету артефакт я доверил тебе переправить в Англию? — Ресница единорога, сэр, — мальчишка не может спокойно стоять — он пляшет и едва ли не подпрыгивает, готовый мчаться непонятно куда. — Только не в Англию, а в Непал, заказчик... — Довольно, — обрываю я поток красноречия, опасаясь стен, у которых тоже могут быть уши. — Допустим. Почему ты притворялся немым сквибом? — Сэр, может, не сейчас? Я же сказал, магглы решили, что он бешеный, его усыпят! — Симон, кажется, не понимает, о чем я его спрашиваю. И это неудивительно, это еще одна отличительная черта молодого француза: в моменты стресса его клинит, он может повторять одно и то же действие сотни раз, как заведенный — и вылечивается это только продолжительным Ступефаем. Иначе никак. Помнится, однажды, взволнованный задержавшейся бандеролью, Симон умудрился одну и ту же колбу мыть всю ночь напролет. Судя по тому, что Симон бледнеет, наблюдая за движениями нацеленной ему в лицо палочки, он тоже вспомнил о моих методах терапии. — Я учился в Шармбатоне, — все еще взбудораженно начинает он. — Меня выгнали на пятом курсе — я варил в подсобке запрещенное зелье и нечаянно взорвал котел. Взрыв уничтожил три кабинета и развеял одного из призраков. В тот же день мне сломали палочку и официально запретили работать в сфере зельеварения. Но мне так хотелось! Сэр, вы даже не представляете, как! Я готов был драить котлы, черпаки, мыть пробирки — что угодно! Семь лет я болтался в подвешенном состоянии, и тут появляетесь вы! Сэр, я выписывал все журналы по зельеварению, я вас сразу узнал! Через месяц я нечаянно подслушал ваш разговор с другом. Вы, кажется, жаловались, что вам нужен молчаливый курьер... Киваю — было такое. Люциус тогда ничем не мог помочь, он сам еще только осваивался в городе — и, к слову, куда медленнее, чем я. Найти курьера было практически невозможно: одна капля Веритасерума, и помощник сразу превратился бы в свидетеля обвинения. На такое я не мог пойти. И тогда очень удивился, что на следующий же день после нашего разговора появился Симон — так кстати немой. — Мне пришлось притворяться немым, каюсь, — глаза француза и вправду полны раскаяния: если это игра, то очень искусная. — Но я не врал, что практически сквиб: мои силы и с палочкой были слабоваты, а без нее я даже сам варить зелья не мог, даже обломки не слушались! Сэр, пожалуйста... Симон зажмуривается и дрожащим голосом заканчивает: — Не надо Обливиэйт... Пожалуйста... Не врет. По голосу чую, не врет. Как странно слышать речь того, кого считал бессловесным исполнителем своей воли. Как странно видеть слезы на его ресницах, дрожащие, поднятые вверх руки, содранные костяшки — в дверь колотил, наверное. Когда я делаю пасс палочкой, Симон испуганно закрывает лицо, ожидая, что память покинет его, но я всего лишь наколдовываю ему мокрое полотенце — с некоторых пор вид крови, так скажем, не очень мне нравится. — Утрись и расскажи мне, зачем пришел... Не веря до конца, Симон поднимает глаза — надо же, я и не замечал, что у него синие глаза. Темные кудри и синие глаза. От слез они начали только еще сильнее блестеть. Симпатичен. Драко бы понравился. — Я к вам шел, — снова начинает говорить мальчишка, заикаясь. — Хотел сам передать письмо от заказчика, без совы. И увидел, как по большому экрану на площади прямой эфир дают — волка ловят. Того самого, который у вас жил — вы болели, сэр, а я приносил лекарства и просил того юношу, Драко, не говорить вам... — Мне не говорили, — резко перебиваю я. — Дальше! — Я догадался, что это не простой волк — у него морда по форме другая и кисточки... — Дальше! Черт возьми, а вот теперь я начинаю волноваться. Неужели мальчишка говорит правду, и поймали именно Поттера? Это будет просто огромная проблема... — Они его в приют собачий увезли! — возбужденно подпрыгивает Симон. — Магглы решили, что волк бешеный! По всем каналам кричат, что собираются усыпить! Уже за сывороткой послали в Париж! Времени два часа осталось! Сердце обрушивается в пятки — твою мать! До заката три часа! Поттер просто не успеет... — Дорогу покажешь, — я сдергиваю с вешалки маггловскую куртку и напяливаю темные очки, чтобы не светиться в толпе. — Что встал? Быстро в приют!.. ... — Извините, мсье, мы не можем вас пустить к волку, — блеет лысоватый толстый маггл, нервно вытирая потные ладони о рубашку. — Он, знаете ли, совсем взбесился — решетку грызет, воет. Нет, нет, никак не положено. — Он не бешеный! — бессильно бью я по столу кулаком. — И он метис! Волком был разве что его дедушка в пятом поколении! Верните мне моего пса! Блеф неудачный, но мои мозги совершенно не варят сейчас: спасать Поттера из Азкабана, чтобы вот так его усыпили, как бешеного? На моих глазах? Не дам! — Мсье, но ваша собака покусала трех корреспондентов, — маггл промокает потный лоб платком. — Если обнаружится бешенство, то закон... — Плевать мне на закон! Верните мне моего пса! Ах, если бы можно было наложить Обливиэйт на весь город, видевший, как сильного, гордого зверя усыпили снотворным и скрутили голыми руками! Герои... Если бы можно было подвернуть всех работников приюта Ступефаю! Минуты мне хватило бы, чтобы вытащить мальчишку из западни: я слышу, как он воет и скребется на втором этаже. Он уже чует меня. Чертов Статут секретности — если я посмею вытаскивать Поттера с помощью магии, то неизбежно влипну: в конце концов, для нашего маленького городка эта новость получше беременности пятиминутной певички или пьяного дебоша никому не известного актера. — Мне так жаль, — маггл прячет платок в задний карман непомерно раздувшихся брюк и участливо глядит снизу вверх: — А знаете, моя овчарка месяц назад ощенилась. Я недорого отдам... — Проклятье! Но Симон уже вытаскивает меня из приюта, зная по опыту, что, когда я зол, мне под горячую руку лучше не попадать. Я сразу же доказываю это ни в чем не повинному голубю, купающемуся в луже — бедная птица улетает, теряя по дороге перья. — Если он перевоплотится прямо в питомнике, это будет скандал, — я нервно просчитываю варианты. — На окнах решетки. Вскрыть я их, допустим, смогу, но тогда придется взлететь, чтобы вытащить Гарри... Если кто-нибудь увидит... Опять чертов Статут. Сколько осталось времени? — Полчаса до усыпления, сэр, — мельком смотрит Симон на часы. Хочется ругаться и материться, громко и злобно — я, не пойми почему, чувствую ужас Поттера, его звериную тоску и панику. Наверное, когда Поттер прикрыл меня окклюменцией, мы случайно переплелись разумами — теперь я буду чувствовать его, а он — меня. И мне это совсем не нравится. Совсем. Поттер напуган до смерти, но в его страхе я не ощущаю человека. О, черт, его же посадили в клетку! Если срочно не вытащить Поттера, его разум снова переклинит, и тогда я ничем уже не смогу помочь! — Симон, — я хватаю француза за плечи. — Я тебя уже хорошо знаю, ты толковый парень. Ты можешь найти, что угодно. Помнишь, как ты достал мне трехдневное яйцо василиска? Симон неуверенно кивает, еще не понимая, что от него требуется. — Мне срочно нужен волк. Черный, с белым пятном на лбу, волк. Обычный, не магический. — Я мог бы попробовать украсть волка из зоопарка, — колеблется мальчишка. — Но не из французского, это точно... — Без магии справишься с ним? — Моя бабушка умела разговаривать с животными, — доверительно сообщает Симон. — Я не умею так, но они не кусают меня. Я в Шармбатоне даже на гиппогрифе летал. Два раза. Спешно зачаровываю для Симона универсальный портключ — мне жестоко влетит от французского Министерства магии, но лучше так, чем ощущать ужас мальчишки, когда его поведут на казнь. Симон исчезает, а я, ни на что особо не надеясь, зажмуриваюсь и шепчу: — Экспекто Патронум. Приоткрыв глаза, я лишаюсь дара речи — меня нетерпеливо бодает головой в колени белый полярный волк. — Даже Патронус поменялся, — бессильно злюсь я. — Чертова связь разумов... Драко, мне срочно нужна твоя помощь!.. Мне кажется, проходит целая вечность, прежде чем у моих ног материализуется Симон — он крепко держит за обвязанную вокруг шеи веревку черного волка. Белое пятно на лбу в порыве вдохновения намалевано мелом. Магглы глупы и видят то, что хотят видеть: с неба может падать последний феникс, вероломно раненый браконьерами, а они опять все спишут на метеориты или подбитые спутники. Какая им, живодерам, будет разница, есть ли на лбу жертвы отметина или нет? Осторожно заглядываю в приют — Драко молодец, примчался быстро и ситуацию просчитал верно: сидит сейчас на коленях того толстяка, который отказывался отдать мне Гарри, жеманно хихикает и изредка целует маггла в лысину. Меня бы вырвало, точно. Особенно если бы меня попросили поцеловать человека, который годится мне в дедушки. А Драко ничего, держится. Хохочет даже. Пока Симон страхует выход, я прокрадываюсь в помещение, откуда слышится жалобный визг собак и Гарри — его тоскливый, щемящий душу вой идет из самого угла. О Мерлин, они еще и связали его! Герои нашлись! Руки трясутся, когда я вскрываю Алохоморой решетки и распутываю веревки — времени осталось совсем немного. Сейчас за ним придут. — Симон! — придушенно зову я, оттаскивая Гарри за клетки с мелкими собаками, где, по счастливой случайности, еще и навалены старые коробки. Симон тащит на веревке волка — зверь упирается и огрызается, чувствуя плохое. Будь я проклят, если мой помощник не плачет — он что, вздумал просить у волка прощения? В такое время? — Сюда, быстро! — я втаскиваю Симона за коробки, едва замок щелкает, вставая на место. Дверь открывается. Жирная полоса света протягивается до самой клетки, где черный волк уже понял, что ему конец. Он вцепляется клыками в прутья, в отчаянной попытке перегрызть, но все бесполезно. — Смотри, веревки снял, — негромко говорит один мужской голос другому. — Ты или я? — Я не могу, — судя по тону, напарник живодера ежится. — Всего один выстрел, — уговаривает первый, — тебе даже не придется приближаться. — Он смотрит на меня, — затравленно отзывается второй. — Смотри, он же совсем не бешеный. У него глаза грустные. Сухой щелчок и волк начинает выть. Но воет он недолго, испуская дух. — Грустные, веселые, — ворчит живодер, закрывая дверь. — Сказали — надо убить, значит, надо. Ты недолго тут продержишься, помяни мое слово. Симон уткнулся лицом в коробки и сидит, не двигаясь. Когда я кладу руку ему на плечо, понимаю, что мальчишку трясет. Он совсем зеленый от отвращения и боли. — Сам домой дойдешь? — тихо спрашиваю я, опасаясь за нервы Симона. Он почти незаметно кивает и вытирает украдкой глаза, думая, что я не вижу. Мы с Поттером аппарируем прямо к нему в комнату, и я едва успеваю уложить волка на кровать, как тот начинает превращаться. Зрелище, мягко говоря, отвратительное — шерсть втягивается в кожу, уши сползают к вискам и меняют форму, лицевые кости в который раз перестраиваются, появляются губы и брови. Наполовину обратившийся, Поттер пытается встать, но его задние лапы, еще волчьи, не дают этого сделать. Внезапно я понимаю, кого напоминает мне промежуточная стадия перевоплощения — Люпина! Когда я, по даже мне неизвестным причинам, пытался прикрыть трех глупых подростков собой, Люпин выглядел точно так же — не зверь, не человек. У Поттера меняются руки, и едва это происходит, мальчишка вцепляется в меня мервой хваткой. Кажется, он пытается говорить, но голосовые связки зверя не позволяют ему произнести ни слова. — Успокойся, — я позволяю Поттеру обнимать меня так крепко, как он только может. — Я не уйду. Ты успеешь со мной поговорить. После этих слов трансформация мальчишки идет куда легче. Последними, как обычно, меняются глаза. Едва зрачки принимают обычную для человека форму, как из глаз Поттера брызжут слезы: — Я хотел просто подышать воздухом!.. Просто подышать! Я оглянулся и не увидел дом!.. Запаниковал!.. А тут они!.. А я забыл, что уже день!.. Хотел спросить дорогу! А они меня снотворным! Отрывистые, короткие фразы — Поттер не в состоянии говорить нормально. Его лицо залито слезами, а губы прыгают, как у нашкодившего и попавшегося ребенка. Как же он напуган — до сих пор в зрачках стоит тень смерти, снова слишком близко подобравшейся к мальчику-который-снова-ее-обманул. Если бы Симон на самом деле был немым... Я бы уже держал на руках его труп... Сам не понимаю, когда это я начал целовать мальчишку — прихожу в себя, только когда Поттер начинает стонать от удовольствия, прижимаясь все крепче. "Связь разумов", — мелькает у меня в голове последняя разумная мысль — и тут же растворяется, сметенная возбуждением. Я уже не понимаю — мое ли это возбуждение, или Поттера, сам ли я целую залитое слезами лицо или просто удовлетворяю потребности напуганного мальчишки. Я не знаю. Я просто целую своего альфу. И да, я не знаю, когда это Поттер успевает стать для меня альфой, учитывая, что это мне приходится вытаскивать его из всех передряг — но когда мальчишка, совсем забывшись, валит меня на кровать, я не сопротивляюсь. И когда стаскивает штаны, тоже. И когда целует меня всего, нескладного, зажавшегося, мне не стыдно. Я тоже скольжу ладонями по худой узкой спине, удивляясь, как легко и приятно это получается. И перед глазами не встает ни Лили, укоризненно качающая головой, ни Люциус, неприлично раскрасневшийся и возбужденный. Глаза Поттера плотно закрыты, и он гладит меня, как слепой — лицо, волосы, руки. Внезапно мальчишка замирает — его пальцы касаются шрама на шее. Поттер, не открывая глаз, прижимается губами к уродливому следу, и я чувствую, как моя кожа становится мокрой. — Не плачь. — Я не плачу, — вопреки словам, из глаз Поттера льет ручьем. — Мне что-то в глаз попало. — Наверняка ресница единорога, — подшучиваю я над ничего не понимающим в зельях Поттером. Откуда мальчишке знать, что ресницу единорога сможет удержать в руках только семилетняя девочка, к которой единорог подойдет сам? Он только беззащитно улыбается, сползая по мне вниз, и я не успеваю ни возразить, ни оттолкнуть. А потом и не хочу. В этот раз меня не переворачивают лицом в подушку. В этот раз я не прогоняю мальчишку сразу же, как он обессиленно обмякает на мне. Я только толкаюсь ему в живот, довершая начатое им, и почти сразу засыпаю, наплевав, что к утру мы слипнемся. В этот раз я не жалею ни о чем. Интересно, что я увидел бы в зеркале Еиналеж сейчас? *** — Не могу уснуть. Поттер ворочается под боком, то укутываясь в одеяло, то раскрываясь, подобно морской звезде. Он разметал ноги и руки на не очень-то широкой кровати так, что я почти падаю. Кажется, я начинаю жалеть о том, что решил остаться с мальчишкой, а не уйти в свою уютную и привычную спальню, где никто и никогда не посмеет спихнуть меня с постели. Кожу живота неприятно стягивает, Поттер жарко дышит в шею, одеяло подметает не слишком-то чистый пол. Да, романтика в моем стиле, нечего сказать. — Поттер! — шиплю я. — Уймись и спи, или я уйду! Какая муха тебя укусила? Крякаю, когда мальчишка перелезает через меня и включает свет. От слишком яркого света приходится зажмуриться, и я пропускаю момент, когда Поттер возвращается ко мне под бок. Он утыкается носом мне в шею, зажмуривается и всячески делает вид, что спит и только света ему не хватало для счастья. — Ну что? — рявкаю я, отбрасывая одеяло. — Что тебя еще мучает? — Не ходи сегодня никуда, пожалуйста, — шепчет Поттер, отчего моя кожа мгновенно идет мурашками. — У меня дурное предчувствие. — А зелья ты за меня продавать будешь? — Неужели у тебя совсем нет помощников? — Поттер отрывает тяжелую голову от моей груди и умоляюще смотрит в глаза. — Все мои постоянные клиенты, которые платят Симону за молчание, думают, что он немой. Ты представляешь масштабы скандала? — Я... Ладно, забудь, — вздыхает Поттер, снова устраиваясь на моей груди. Бьющий с потолка свет не дает уснуть. Приходится поднять руку и "собрать" свет в ладонь — иногда умение обходиться без палочки действительно полезно. Глаза долго привыкают к темноте, и за это время Поттер успевает трижды перевернуться со спины на живот и больно ударить меня пяткой. — Ради Мерлина, Поттер! — выхожу я из себя. — Если будешь так психовать, я уйду спать к себе! — Нет! — Поттер вцепляется в меня так, что его ногти оставляют след на коже. — Пожалуйста, не уходи! Раздраженно вздыхаю: — Ты все вспомнил о Хогвартсе? — Что, сейчас будешь рассказывать мне, какой ты злой, желчный и старый? — бурчит мальчишка, точно угадывая мои мысли. — Ты мне еще расскажи, как ты издевался надо мной на Зельях и ночью ловил в коридорах. Возмущенно привстаю, сверху вниз глядя на Поттера — но он ничуть не смущается, а в его зеленых глазах огнем пылает голод. Поттер медленно облизывается, и я чуть было не забываю, о чем мы говорили, но не будь я шпионом, если бы всякие голые мальчишки сбивали меня с толку! — Что тебя волнует? — уже нормальным голосом спрашиваю я. Поттер нервно вздрагивает, обвивает меня руками и утыкается в плечо, пряча глаза: — Я уже чувствовал такое, — обьясняет мальчишка. — Такое ощущение, что шерсть дыбом встает, хоть я и не в волчьем облике. Хотелось забиться в угол и скулить, как щенку. Я подумал, что это близкое полнолуние виновато, но утром, когда я забирал кое-какие документы у мистера Уизли, в аврорате раздался взрыв. Я побежал туда... И очнулся уже в Азкабане. — У оборотней повышенное чутье на опасность, — я привлекаю Поттера, которого уже в ознобе трясет, ближе. — Тебе не следовало лезть туда, куда не просят. — Знаю, — отводит глаза Поттер. — Она сломала мою палочку и украла у Ремуса Тедди. Если бы я не чувствовал, что он в порядке, я бы ей голову отгрыз. — Если ты все вспомнил, может, расскажешь, что этой розовой дуре от тебя нужно? — я даже приподнимаюсь на локте, забыв, что скоро утро, а мне на работу. Поттер долго не отвечает, устраиваясь под боком, как птенец в гнезде. Он мимолетом обнюхивает мне плечо, мазнув губами по коже, и со вздохом выговаривает: — Она хотела узнать, где живет стая варгов, и уничтожить их. — Так ты не один такой? — Фенрир, — мальчишку передергивает, но я все равно подмечаю, что он назвал Грейбека по имени, — Фенрир сказал, что нас много. Что в варгову луну, один раз в десять лет, зараженный становится не оборотнем. Амбридж, видимо, тоже знала. Я ничего ей не сказал. Подсунул ложное воспоминание. Когда жаба поняла, что я наврал, она чуть не убила меня. Палочку пачкать не хотела. Я издаю нечленораздельный свист, с трудом подавив в себе нецензурное слово. Я знал, что Амбридж не выносит полукровок, но чтобы угрожать всему виду, это она перебрала. За такое можно и поцелуй дементора схлопотать. Поттер находит мою ладонь, прижимается губами к пальцам, и желание убивать улетучивается вмиг. Мысли начинают сладко путаться. Нет, надо разрывать нашу связь разумов... Завтра... А лучше послезавтра... — Северус, у меня отвратительное предчувствие, — снова заводит мальчишка, потираясь щекой о мое плечо. — Не ходи на работу, умоляю. — Впрочем, я мог бы сварить зелье и в подвале, — неохотно сдаюсь я, но фразу закончить не успеваю. Дрыгая ногами, как лягушонок, Поттер с радостным писком стискивает меня так, что воздух в легких кончается. — Задушишь! — успеваю выдохнуть я, прежде чем мои губы сминает голодный поцелуй. * * * Утро начинается не лучшим образом — сигнал каминных чар возвещает, что явились гости. Привыкнув к чересчур частым визитам Драко, я даже не удивляюсь — мальчишка и в школе торчал в моем кабинете куда чаще, чем полагается простому ученику. Правда, половину времени Драко жаловался на Поттера, так что у меня был свой интерес — под его бурчание бездарные работы Хаффлпафцев проверялись куда быстрее. А потом Война, приказ Лорда, Непреложный обет — все так закрутилось, что сам не понимаю, в какой момент Драко стал считать меня своим вторым отцом. Наверное, это неправильно, но я на самом деле не против: одиночество хорошо в меру. Но когда я спускаюсь, я с удивлением вижу, что мой утренний гость вовсе не Драко — на стареньком диване сидит Нарцисса. Вот уж кого не ждал! Конечно, Нарцисса всегда была добра со мной, но я считаю, не будь леди Малфой так обременена вопросами чести рода, она давно расцарапала мне лицо за все те взгляды, которых иногда удостаивался Люциус. У женщин острый глаз на такие вещи. Интересно, что привело Нарциссу ко мне? Неужели поганый мальчишка все-таки разболтал матери мой секрет? Хотя тогда я, наверное, был бы уже мертв — леди Малфой настолько же ревнива, насколько красива. Под горячую руку лучше ей не попадать. — Северус! — едва завидев меня, Нарцисса бросается навстречу, ломая руки. — Слава Богу, ты дома! Уже одна эта фраза заставляет меня нахмуриться: о чем же предупреждало Поттера варгово чутье? Что могло случиться такого, что Нарцисса сейчас едва ли не плачет? Последний раз в таком состоянии я видел ее, когда она пришла просить за сына вместе с чокнутой сестрицей, но Метка мертва, я знаю, он просто не мог... — Что случилось? — как можно прохладнее интересуюсь я, стараясь незаметно взглянуть на предплечье. Чертов рукав! — Люциус собирается изгнать Драко из рода, — на этих словах из глаз Нарциссы все-таки брызгают слезы. — Он привел мальчика! Мне вдруг хочется себя ущипнуть, чтобы убедиться, что это не сон — неужели глупый мальчишка всерьез решил, что ему это сойдет с рук? Я, полукровка, бедняк, и то знаю, какой это позор для старинного рода! Похоже, ситуация действительно критичная. Я даже не утруждаю себя переодеться — как был, в домашней одежде, захожу в камин и вместе с Нарциссой переношусь в особняк. Стены дома буквально вибрируют от гнева, тонко улавливая настроение хозяина. Особняк, построенный из камня и магии, стал обнаженным нервом — и сейчас кричит от боли. Только однажды я чувствовал примерно то же самое — когда Люциусу пришлось предложить Малфой-Мэнор в качестве жилища для Волдеморта. Не раз во время собраний, особенно когда Лорду приходила в голову идея поиздеваться над своим "скользким другом", я ощущал, как стены древнего замка вздрагивали от отвращения. Кажется, дело действительно плохо, и я в самом деле начинаю жалеть, что Нарцисса пришла настолько поздно. Если Люциус решит изгнать Драко из рода, я уже не успею его остановить. Коридор, который я обычно преодолеваю в три широких шага, вдруг становится бесконечным. — Люциус не хочет, чтобы ему мешали, — задыхаясь, Нарцисса берет меня за руку. — Он уже понял, что мы здесь. Быстрее, Северус! Ситуация напоминает мне театр абсурда — мы бежим на месте, не в силах приблизиться к резной тяжелой двери. Несколько раз мои пальцы оказываются в паре дюймов от ручки, но вставший на дыбы пол отбрасывает нас назад. На лице Нарциссы застыла маска ужаса — не каждый день приходится делать выбор между горячо любимым сыном и не менее любимым супругом. Черт, ноги устают... Мне приходится прыгнуть вперед, и я каким-то чудом успеваю вцепиться в уворачивающуюся от ладони ручку. Едва я касаюсь полированного куска дуба, коридор снова приходит в норму. Ясно, контактная магия. Я дергаю дверь на себя, и она подается — с глухим тоскливым скрипом, в котором я отчетливо слышу: особняк плачет. Картинка, которую приходится мне увидеть, явно не для слабонервных — я впервые вижу Люциуса таким: по холеному, белому лицу ползут красные пятна гнева, рука с палочкой трясется, Драко испуганно прикрывает собой Жана, точно зная, что в сына Люциус никогда не сможет послать проклятие: Непростительное, по крайней мере. Нарцисса, глухо вскрикнув, кидается к мужу, пытаясь вырвать палочку из побелевших пальцев. Я едва успеваю применить Рессорные чары: иначе Нарцисса, отброшенная мужем, разбила бы себе голову о стену. Леди Малфой закрывает лицо ладонями, и ее плечи вздрагивают от слез. Люциус же пытается свистнуть, но у него не получается — сведенное гримасой лицо не позволяет правильно сложить губы. — Сову! — рявкает Люциус, отчаявшись свистнуть. — Жена, немедленно принеси сюда чертову сову! А вот это уже плохо. Ранее даже в самой безнадежной ситуации Люциус никогда не позволял себе назвать Нарциссу просто "женой". — Засужу, — Люциус оттягивает воротник мантии, будто ему нечем дышать. — Совратил! В Азкабан! — Вот только попробуй! — после этих слов голова Драко дергается, как после пощечины. Жан пытается выхватить палочку, но Драко не позволяет ему, будто и не заметив, что родной отец сейчас готов открутить ему голову голыми руками. Уверен, если бы не Драко, эти двое уже рвали бы друг друга в клочья: магическое поле Жана ведет себя, как океан во время шторма — еще немного, и гнев прорвется выбросом. Что я пропустил? — Северус, вон отсюда! — рявкает Люциус, только сейчас замечая меня. — Это дело семьи! — Я тоже твоя семья, — спокойно напоминаю я, не пытаясь приблизиться. Нет, не уверен, что Люциус сейчас способен вспомнить, но пятнадцать лет назад он действительно предлагал мне смешать нашу кровь и стать больше, чем просто друзьями — назваными братьями. Если бы я вовремя не напомнил другу, что я — полукровка, уверен, Люциус довел бы свою затею до конца. Тогда мне это так польстило: сиятельный лорд предлагал нищему полукровке войти в его семью, не пытаясь ни унизить этим, ни продемонстрировать покровительство. Но сейчас Люциусу все равно: он сверлит меня взглядом так яростно, что я автоматически накладываю на себя Протего. Пробьет еще дыру в ауре, ну его... — Денег хочешь? — повинуясь мановению палочки, с потолка начинают падать галеоны, то ли с умыслом, то ли случайно попадающие по макушке Жана. Молодой маг брезгливо кончиком туфли отодвигает монеты в сторону: — Вы за кого меня принимаете? Я мысленно аплодирую: вот это отпор! Люциус, давно ли тебе приходилось сталкиваться с ледяным презрением? Стены особняка гулко вздыхают, готовые рассыпаться от бесконтрольно гуляющих в воздухе потоках силы. Люциус снова взмахивает палочкой: на стене проявляется гобелен Рода. — Инсендио. Прежде чем Люциус успевает подойти к гобелену и огоньком, зажегшимся на кончике палочки, навсегда выжечь Драко из Рода, Жан делает великолепную, на мой взгляд, вещь. Он хладнокровно наколдовывает перчатку, властно отодвигает Драко и со вкусом швыряет перчатку в лицо Люциусу. — Ты... — Драко поворачивается к Жану. — Ты с ума сошел? Папу поддерживает магия крови! Комната, в которой мы находимся, на глазах становится длиннее и опустевает. Особняк, почувствовав вызов, преображает гостиную в Дуэльный зал. — Я тоже не на помойке родился, — Жан спокойно идет навстречу Люциусу, на ходу громко и четко проговаривая: — Я, Жан Пьер Буайе, не стану терпеть, когда меня называют сутенером. — Но ты снимался в порножурнале! С моим сыном! "Кажется, Люциус сейчас взорвется", — автоматически подмечаю я. Жан на ходу вскидывает палочку, накладывая на меня, Нарциссу и Драко самые лучшие Щитовые чары, которые я когда-либо видел. Неудивительно — род Буайе столь же древний и чистокровный, как и Малфои, и дуэль между двумя лордами не будет похожа на ту, что я однажды показывал ученикам: Локхарт даже атаковать нормально не успел. Эти же... Не удивлюсь, если придется под конец прибегать к помощи колдомедиков. Хорошо, если не к гробовщикам. — Жан! — Драко ударяется кулаками в Щитовые чары, но не может ничего сделать. — Жан, умоляю, не надо! Куда там, Жан даже не слушает любовника — они с Люциусом уже коротко кланяются друг другу. По лицу Люциуса ясно видно, что он с удовольствием сейчас сломал бы Жану шею, а не расшаркивался бы перед ним. Ни предупреждения, ни церемоний — Люциус первый вскидывает палочку, и заклинание, мне совершенно незнакомое, ярко-оранжевой вспышкой несется к Жану. Я зажмуриваюсь — невозможно смотреть, как два бойцовских пса рвут друг другу глотки. От количества магии в воздухе становится жарко: эти двое используют магию Рода, а не то, что обычно проходят в школах. Если хоть одно заклинание попадет в цель, последствия будут непредсказуемы, если не необратимы. Лишь после глухого вскрика Люциуса я открываю глаза и едва не бросаюсь под обстрел: Малфой лежит на полу, силясь встать, и пытается дотянуться до отлетевшей палочки. — У меня больше нет сына, — коротко выдыхает Люциус, устало закрыв глаза. — Кровь от крови моей, плоть от плоти моей... Прежде чем Люциус успевает сказать: "Отрекаюсь", Нарцисса, плакавшая у стены, бросается к мужу. — Нет! — истерически вскрикивает она, зажимая рот Люциусу. — Это же наш мальчик! — Мальчик? — взвивается Люциус. — Он уже не мальчик! Это все твое проклятое воспитание! Скоро он начнет сниматься в порно и носить каблуки, и вся Франция будет смаковать наш позор! Где я недосмотрел? Где? — Зато я не наркоман и не алкоголик! — защищаясь, кричит Драко. — Еще не хватало! — ахает Нарцисса, с укоризной разворачиваясь к сыну. — Сумасшедший дом, — выплевывает Жан, разворачивается, и быстрым шагом удаляется. Драко бросается за ним, и мы остаемся втроем. Так, кажется, все зашло слишком далеко. Только что Люциус едва не отказался от родного сына, но что, если я попробую перевести его гнев на себя? Что я теряю? — Люциус, — я приближаюсь спокойно, хоть и знаю, что Люциус сейчас вполне способен убить. — Я тоже гей. Признать это перед человеком, которого когда-то любил, тяжело настолько, что когда Люциус поднимается, я зажмуриваюсь, ожидая удара. Нет, я не посмею перехватить его руку: сейчас Люциус станет обвинять меня в том, что я развратил его мальчика и сделал из него гомосексуала. Пусть, пусть меня, если я смогу сохранить их семью, это будет лучшей наградой. — Ты издеваешься? — слышу я слева. — Ты? Гей? Ты давно на себя в зеркало смотрел? С Локхартом себя не перепутал? — Можешь мне не верить, но сейчас меня дома ждет молодой двадцатилетний любовник. И да, я снизу, — отвечаю я на невысказанный вопрос в глазах Люциуса. — Поттер? — придушенно угадывает Люциус. — Поттер и ты? Я тебя всю жизнь знаю, но я не ожидал... — На самом деле, мой дорогой друг, это не так уж и ненормально. Вспомни седьмой курс и лекции о разнонаправленных магических потоках. Говорить Люциусу о связи разумов и патологическом удовольствии, которое мне доставляет неумелая, но искренняя нежность молодого варга, я не хочу. Еще назовет зоофилом, мало мне позора? — О, только не начинай о гребанных магических потоках! — взрывается Люциус, отталкивая жену. — Ты хочешь сказать, что это уже ничем не исправить? А если я запру Драко до конца жизни в его комнате и буду лимитировать его воздух по количеству вдохов в минуту? — Боюсь, это не решит ровным счетом ничего, — отрезаю я, незаметно для самого друга залечивая кровоточащую ссадину на его запястье. Люциус, раздраженно дернув плечом, подходит к окну. Немного помедлив, и я решаюсь выглянуть и посмотреть, что творится снаружи. Там, у старой раскидистой липы, прислонившись к стволу, стоит Жан — Драко же цепляется за его плечи, что-то быстро ему обьясняя. Через несколько минут Жан все-таки поднимает руки, обнимая Малфоя. Я просто-таки чувствую, как с плеч падает камень: Драко так боялся за эти его отношения, что вставать и в этот раз на сторону друга мне кажется предательством. — Невероятно, — Люциус в раздражении бьет кулаком по подоконнику. — Северус, есть хоть какой-то шанс, что Драко разлюбит этого... Буайе? — Не думаю. Единение магических потоков — сильная вещь. Я, например, двадцать лет... Осекаюсь — черт, все-таки сморозил! Двадцать лет терпел, и все-таки сморозил! Расслабился, что все обошлось без крови и убийств, ляпнул же... Люциус смотрит с любопытством, в его глазах прыгают чертики, и я не удивляюсь, когда друг интересуется, кто же этот счастливчик, которого я двадцать лет ждал. — Этот счастливчик несколько минут назад чуть не отрекся от собственного сына, — признаюсь я. Но Люциус, пораженный признанием, не успевает мне ответить: ворвавшийся в окно призрачный олень утыкается мне в колени. — Ты купил Поттеру палочку? — Вообще-то нет... Олень бодает мои колени с таким отчанием, что я впервые в жизни забываю попрощаться с Люциусом и аппарирую домой. Я еще успеваю увидеть связанного Поттера, нескольких людей в аврорских мантиях вокруг, но атаковать времени не хватает: удар по затылку заставляет упасть сначала на колени, а потом и на грязный пол. Последнее, что я вижу — аккуратная женская нога в розовой туфельке.