Лунные лилии

Распростерла над городом ночь необъятные древние крылья,

И просыпались первые звёзды в прорехи на старом плаще.

У меня в саду за окном распустились лунные лилии,

И мне стало отчетливо видно скрытую сущность вещей.

(c) Fleur

Я обвожу аудиторию долгим, тяжелым взглядом. Согнулись над листочками, замерли — зеленые от страха. Еще бы — я всю ночь эту контрольную специально под них составлял. Одна скоро ручку сгрызет в ноль, недаром передние зубы такие длинные: грызет, но строчит. Ага, строчит — одна из всех. Мальчишка на последней парте левого ряда скоро в обморок свалится. Не видел я, чтобы он хотя бы дотронулся до бумаги. Уволюсь, уволюсь к чертовой матери, послал же Бог студентов-имбецилов, не могут экзотермическую реакцию отличить от эндотермической! Стоит один у доски, трясется: с места хохмить — язык длинный был, зато за двадцать минут едва вспомнил формулу соли Мора. И в самом деле, чему их всех в школе учат? Стоило показать наглядно одну простейшую реакцию, которую примитивно обзывают "вулкан", так эти... дети посмотрели на меня так, будто я вызвал дьявола из недр ада. Уволюсь. К чертовой матери уволюсь. Вот допишет Лили курсовую, получит диплом, и мы уедем вместе, куда глаза глядят. Хватит с меня косых взглядов в коридорах и перешептываний за спиной: сорокалетний старый пень живет с юной девочкой, да еще и собственной студенткой! Разве я не вижу, что Лили нервничает, что отстраняется от меня, если мимо идет один из моих коллег? Год прошел, а девочку так затюкали, что она до сих пор стесняется лишний раз руку поднять у меня на занятии, чтобы, не дай бог, не обвинили в чем... Хватит. Хорошие химики везде нужны — мы с Лили не пропадем. А эти неучи... — На следующем занятии — зачет, — отрывисто говорю я, с удовлетворением наблюдая, как побледнела группа. — Вопросы раздаст староста. Староста, встать! На самом последнем ряду начинается копошение. — Да что вы там, заснули? — рявкаю я. Голова болит. Как же у меня от них болит голова... Девчонка вскакивает, опрокидывая стул, и сама покачивается назад. Раздается треск ткани, и сразу же — смешки. — Платьем зацепилась, — хихикая, объясняет ее соседка. Староста, краснея, пытается приладить оторвавшийся от подола лоскут так, чтобы не видно было никаких стратегически важных мест. Смешки становятся громче, мальчишки демонстративно стараются заглянуть ей под подол... Я стискиваю виски ладонями: умственно отсталый курс, ей-богу, уволюсь к черту! — Молчать, — я обвожу класс своим фирменным леденящим взглядом. Лили говорит, что после такого взглядя ей всегда хотелось прикинуться остолбеневшим сусликом — не говорить, не двигаться и не дышать. К сожалению, у нее уже выработался иммунитет, и когда Лили приходит ко мне в кабинет и умильно просит помочь с завтрашней контрольной, никакой взгляд не помогает, даже самый суровый. Приходится вздыхать и писать на ее тонком, шелковом запястье ответы на тест, и все равно Лили умудряется сделать несколько ошибок — скорее всего, чтобы отвязаться от бешено завидующих одногруппников. А иногда еще и списывать дает, поганка, особенно этому, Поттеру, чтоб его... — Вопросы раздадите на последней паре, — я прохожу к парте старосты и кладу перед ней стопку бумаг. А она существенно платье разодрала — в лохмотья почти. Кусок вырванной с мясом ткани намертво защемлен испорченной ножкой стула. Кутается в остатки сарафана, пытается ноги прикрыть, а мальчишки смехом давятся — наверняка на рекреации задразнят до слез. Первокурсники все такие злые после школы... — Свободны, — после этого слова недотеп просто сдувает со своих мест. Сразу же после того, как первокурсники вылетают из класса, заглядывает Лили. Или я стал на старости лет излишне сентиментален, или воздух и вправду наполняется запахом лилий — рыжих, нежных, наглых южных лилий... — Добрый день, профессор, — игриво улыбается Лили, проводя пальчиками по моему столу и бесстыже усаживаясь прямо на него. Вот не надо было ей этого делать: пробирка с одним из реагентов опрокидывается прямо на белый химический халат. Он мгновенно вспыхивает, Лили в ужасе взвизгивает и мечется по кабинету, пытаясь сбить пламя, но безуспешно. Схватив тряпку, которой стираю с доски, я перехватываю мечущуюся Лили и сбиваю пламя. Та, едва огонь перестает пожирать ее одежду, мрачно стягивает с себя халат: — Отлично... На новой юбочке, на которую она еще вчера потратила всю месячную стипендию, теперь красуется пятно копоти. — Я же говорил — не лезть на столы! — рявкаю я, не удержавшись. — Третий курс! Магистратура скоро! Лили не отвечает — размахивает обгорелым халатом, чтобы разогнать дым. Удача, что не сработали автоматические систе... Дождь из противопожарной системы окатывает весь класс. Лили приседает, прикрываясь все тем же халатом. Я пытаюсь спасти бумаги. С задней парты раздается тихий жалобный писк: — Вопросы! Черт, я забыл про Лавгуд... Отлично. Все бумаги, что я ей вручил, погибли. Хорошо, что у меня на флешке запасной документ... — Ты что здесь делаешь? — излишне резко спрашивает Лили, обернувшись на звук. Девчонка бледнеет: наверняка уже наслышана, что эта рыжая бестия с живым зеленым взглядом — пассия вредного, старого, злобного химика. — П-п-платье... — заикаясь, говорит Лавгуд. — Иди сюда, — меняет гнев на милость Лили. — У меня были в сумочке иголка с ниткой... Вручив девчонке катушку, Лили выпроваживает ее за дверь, закатывает рукава и помогает мне убираться. Закончив, она залезает на парту и растягивается на ней, раскинув руки: — Какой был ужасный день... Она взахлеб рассказывает обо всем подряд, а я, забыв о мокрой тряпке на полированном столе, любуюсь ей — рыжая, как солнце, чистая, свежая и... моя. Невероятно. Просто невероятно. Она — моя. Когда все это между нами закрутилось, я уже и не помню. Хохотушка-второкурсница с наглым язычком, умная, всегда радостная, будто брызжущее светом солнце. Как она бойко рассказывала о свойствах альдегидов, как рисовала на доске широкие, сложные схемы, лишь иногда сбиваясь и стирая неточности облизанным пальцем. Я ловил себя на мысли, что все чаще спрашиваю ее, чтобы после трудного, нудного урока мои уши отдохнули... Вместе с глазами. Постепенно это переросло в болезненную одержимость... Как же я хотел хотя бы прикоснуться, но останавливал себя: ты что, Снейп, она же совсем еще ребенок. Не пропадать южной лилии в объятиях корявого пня... Это безумие продолжалось, пока однажды Лили не осталась после пар, не закрыла на щеколду дверь и не поцеловала меня, всего одним жестом утвердив свои на меня права. Более я сопротивляться не смел. — Я устала, Северус, — тихо говорит она, прикрыв глаза. — Поехали домой? Я ужин приготовлю... Когда я помогаю Лили сесть в машину, я ловлю на себе взгляд чьих-то глаз, но когда оборачиваюсь, уже не вижу никого. * * * День не заладился с самого утра — по пути домой мы попадаем в гигантскую пробку. Машины, машины, машины вокруг: стоят, гудят, кто-то скандалит на обочине, полисмены растаскивают передравшихся хозяев Тойоты и красавца-джипа, перекрывшего из-за проколотой шины половину пути. Лили скучает и уже десятую минуту красит ресницы, поворачиваясь то так, то эдак, чтобы видеть себя всю в маленьком зеркальце пудреницы. — Ты — не Том Сойер, а твои глаза — не забор, — не сдерживаюсь я. Лили удивленно хлопает огромными чернющими ресницами. Из-за обилия туши они даже слипаются. — Что? — Говорю, перестань малеваться. Во всем должна быть мера. — Северус, не зуди, — отмахивается Лили, снова принимаясь за макияж. — Это сейчас модно, тебе не понять. — Куда мне, — не сдерживаюсь я. — Я же старый пень. Или как там меня назвала твоя подружка Макдональд? — Мэри ляпнула, не подумав, а ты за это снизил ей балл на контрольной. — Умоляю тебя, — фыркаю я, перестраиваясь в соседний ряд — движение наконец-то пошло. — Если бы она не рисовала на полях вместо того, чтобы описывать взаимодействие диена с диенофилом, я бы поставил ей как минимум "B". — Ты бы поставил, — бурчит Лили. — Как же. — Что??? — Ничего, родной, — улыбается Лили и лезет целоваться. В результате я не только чиркаю шиной по поребрику, едва избегая встречи с фонарным столбом, но и оказываюсь весь в липкой дряни, которую современные девицы называют блеском для губ. — Лили, ради всего святого, вынь химию и учи, иначе живыми мы точно не доедем! — рычу я, молясь, чтобы моих маневров по дороге не заметили полисмены. Лили замирает на своем сидении, и только через десять минут решается хихикнуть: — Ты весь в розовом блеске. С блестками. — Переживу, — коротко шиплю я, сворачивая во двор. Весь вечер Лили ведет себя тише воды, ниже травы — готовит вкуснейший ужин, прибирается в доме, весело напевая модные писклявые песенки современных "музыкантов", которые я, к слову, не перевариваю, корпит над тестом к завтрашней контрольной по математическому анализу. Когда я незаметно для нее вхожу в спальню, Лили сидит на кровати, скрестив ноги, недвижимо замерев над тестом. Не ново — Лили презирает широкий дубовый стол, который я приобрел в кабинет, и занимается прямо на кровати, не первый раз пачкая простыни своими фломастерами и "выделителями". Рыжие волосы, которые не может удержать ни одна заколка, рассыпались по плечам и еле заметно сияют в свете ночника. Подавляю в себе желание запустить в эти волосы пальцы и зарыться в них лицом: они всегда пахнут "Дикой лилией", любимым шампунем Лили — странный микс горького и сладкого ароматов. Лили всегда смеется, когда я играю ее волосами, и ругается, что после моих рук ни одна расческа их не берет. — Глаза испортишь, — говорю я, включая верхний свет. Лили испуганно оборачивается. Так вот оно что! Все это время, пока я думал, что Лили усердно занимается, она наводила марафет! И на одеяле не ручки-тетрадки разбросаны, а внушительный женский арсенал блесков, помад, теней, пудр, флакончиков, скляночек, пузырьков, притирок, кремов и прочей чепухи. Теперь не только ресницы напоминают частокол — теперь еще и на веках нарисованы стрелки, и лицо напудрено, и губы вымазаны красной густой субстанцией. В ушах висят тяжелые серьги-кольца, на шее — золотая цепочка. — Ты куда это... собираешься? — осторожно спрашиваю я, боясь сорваться и лично потащить Лили в ванную, чтобы не макнуть случайно пять раз в раковину, пока вся эта дрянь не поплывет цветными разводами. — На дискотеку, — пожимает плечами Лили, спешно собирая батарею косметики в чемоданчик. — Мэри должна зайти через десять минут. Северус, ты ложись спать, ты же собирался пораньше, завтра вроде зачет у первокурсников? — Ты мне зубы не заговаривай, — цежу я, вцепившись в косяк до ломоты в пальцах. — Ты никуда не пойдешь. — Вот еще, — фыркает Лили, вскакивая и распахивая дверцы шкафа. — Почему бы мне не пойти? Приведи хоть один достойный аргумент. — Потому, что на улице ночь, а тебе завтра в институт! — Мэри меня подкинет, не волнуйся. Лили скрывается в ванной и через пять минут выскакивает, поправляя юбку. Хочется схватиться за сердце — она же клялась не надевать ничего подобной длины на улицу! "Только в спальне, дорогой, только для тебя"! — Это что ты напялила? — я перехватываю Лили за запястье и подцепляю пальцем бретельку. — Ты сейчас одетая или раздетая? — Северус, не строй из себя ханжу, — Лили пытается вырваться, но я держу крепко. — Тебе же нравится эта юбка. — Когда ты в ней по дому ходишь — очень. — Ну так я и буду дома! У Мэри. — Ты никуда не пойдешь, — повторяю я, и в этот момент в дверь звонят. Целую минуту мы смотрим друг на друга, яростно борясь взглядами. — Пусти руку, мне больно, — спокойно говорит Лили. Конечно, после этой фразы я мгновенно отпускаю хрупкое фарфоровое запястье. Лили долго смотрит на просвечивающие голубоватые венки, потом спокойно отодвигает меня и проходит к лестнице. — Лили! — Северус, успокойся! Я молодая девушка, я должна выходить в свет! — Где ты видела свет в одиннадцать вечера? — Признайся, ты просто ревнуешь! — надувается Лили, открывая дверь и обнимаясь с Макдональд. — Мэри, милая, заходи, я сейчас причешусь и пойдем. — К кому это? — в первый раз в жизни я плюю на воспитание, на постороннего человека в доме. — К Джеймсу. — Ах, к Джеймсу, — голос даже садится, так я зол. — К Поттеру. Он что, тоже будет там? — Как же без него? — Макдональд выдувает огромный пузырь из жвачки и шумно втягивает его обратно. — Джеймс — душа любой компании и очень красивый мальчик. — Ах, тебя на мальчиков потянуло, — приподнимаю бровь я. Лили стоит у зеркала в прихожей и расчесывает свои рыжие кудри. Сейчас мне хочется не благоговейно нюхать ее локоны, а хорошенько оттаскать за них, чтобы и думать забыла про дискотеки, тусовки и... Поттера. Чертова Поттера, черт его дери — я вижу, как он на нее облизывается! Неужели Лили права, и я просто ревную? Она же... со мной... Хотела бы к Джеймсу уйти — ушла бы... Так? — Мэри, помоги, — кивает Лили подруге — та встает у нее за спиной и принимается плести замысловатые косички. — Северус, родной, успокойся. Это просто тусовка. — Хотя бы умойся! — Чтобы весь вечер быть серой мышью и сидеть в углу? — фыркает Лили, хватая ключи. — Нам некогда. Северус, ты мог бы помочь с контрольной профессора Вектор? Я уже не успею. — О, я помогу, — обещаю я, пытаясь улыбаться. Видимо, мое лицо искажает жуткая гримаса, потому что Макдональд, пятясь от меня спиной, спотыкается о коврик и едва не сносит вешалку. Я захлопываю за ними дверь и, глубоко вдохнув несколько раз, иду искать тест. Я помогу. Так помогу, что... Сначала мне хочется порвать тест в клочья, так что приходится еще подышать, стоя у раскрытого настежь окна. Темень на улице, хоть глаз выколи — куда пошла? Дома не сидится? Или уже просто противно ложиться в постель со стариком?.. Хотя Лили никогда не отказывала мне, и частенько соблазняла даже тогда, когда я или не хотел, или был слишком уставшим. Что только находит... Но проучить надо. Хватит уже потакать всем ее капризам, Снейп, ты — взрослый человек, а поступаешь, как пятиклассник, которому красивая девочка доверила понести рюкзак. Я сижу над тестом допоздна. * * * Утром я впервые за долгую жизнь проспал. Подскакиваю на кровати от острого чувства неправильности, хватаюсь за будильник — до занятий час. Черт побери! Расслабился ты, Снейп — привык просыпаться от аромата свежесваренного кофе и поцелуя ласковых губ. Постель рядом не смята, но рюкзака у самых дверей нет. Замечательно! Значит, Лили вернулась, схватила сумку и умчалась в институт, не разбудив меня? В ярости швыряю будильник о стену. Неубиваемый механизм продолжает бесстрастно тикать на полу. От кофе и тем более завтрака приходится отказаться. Какой завтрак, если приходится метаться по дому, собирая бумаги в институт? Я едва успеваю выпить воды, прыгаю в автомобиль и влетаю в кабинет ровно за минуту до звонка. Шушукающиеся первокурсники мгновенно выпрямляются, как по команде "смирно", и только белокурая староста продолжает мерно покачивать головой и выделывать руками кренделя в воздухе. Раздается осторожный, прямо-таки вопросительный смешок. — Мисс Лавгуд, вы здоровы? Сосед по парте пихает Лавгуд в бок локтем и выдирает из ее уха наушник. Та открывает глаза, ойкает, съеживается, прячет плеер и складывает руки на парте, как примерная девочка. — Встать! — рявкаю я ей, намереваясь как следует отчитать. Видимо, мне нужно было уточнить, кого я поднимаю, потому что вскакивает вся группа, судорожно вытягиваясь в струнку. Лонгботтом, пухловатый и неуклюжий парень, зеленеет, когда я встречаюсь с ним взглядом, и несколько раз безуспешно пытается сглотнуть. Интересный экземпляр — я привык, что меня ненавидят и боятся, но Лонгботтом трясется всегда так, будто я не просто злобный профессор, но сам дьявол из Ада. Профессор Трелони, ведущая психологию, как-то рассказывала мне, что на вопрос: "Невилл, чего ты боишься больше всего на свете?" Лонгботтом выдал: "П-п-профессора Снейпа". Рассказывая об этом, Трелони так укоризненно на меня смотрела, будто ожидала, что я сейчас побегу извиняться перед бедным обиженным студентом, который на прошлом занятии полчаса искал хлор среди инертных газов. Очнувшись, понимаю, что группа все еще строит по струночке, хотя от начала пары прошло уже десять минут. — Сели, — мрачно командую я. — Не вы, Аббот. К доске. Голова болеть начинает уже после третьего студента. Я практически не слушаю, что за чушь они несут. Если весь этот бред пропускать через себя, так идиотом недолго стать. Более-менее связно отвечают только Малфой, которому не учить не позволяет старая дружба его папеньки со мной, и Забини, талантливый темнокожий юноша, в начале семестра внятно выговаривавший по-английски лишь "здравствуйте" и "извините". Лонгботтом, выйдя к доске, вообще на пятой минуте покорно приносит мне зачетку — дескать, ставьте D. Лишь ценой необыкновенных усилий мне удается вытянуть его на слабенькую С — и то потому, что с перепугу Лонгботтому удается вспомнить про опыт "вулканчик" и худо-бедно описать. — Лавгуд. Молчание. — Лавгуд!!! — Луна опять музыку слушает, — ябедничает отмучившаяся Паркинсон, обмахиваясь зачеткой. — Лонгботтом, тряхни ее. Лонгботтом, краснея, выдергивает наушник из уха Лавгуд и кивает на меня. Девчонка краснеет и подскакивает, опрокидывая стул. Малфой изнемогает, зажимая себе рот, чтобы не засмеяться. Лавгуд кидается поднимать стул и чуть не сносит парту. — Мисс Лавгуд, еще минута — и... Девчонка в мгновение ока оказывается у моего стола. — Тяните билет, — киваю я на разложенные листочки. Лавгуд с выражением полной серьезности на лице расстегивает цепочку на шее и снимает странного вида кулон, напоминающий оранжевую редиску. Потом долго водит редиской над билетами, не обращая внимания на задушенные смешки одногруппников. Я прикрываю глаза в изнеможении — еще одна. Мало мне было, когда в прошлом году один особо умный третьекурсник притащил на экзамен живого енота?.. — Вы выбрали, мисс Лавгуд? — терпеливо, как у душевнобольной, спрашиваю я. — Да, сэр, — Лавгуд вытягивает одну бумажку, заглядывает туда и выражение ее лица меняется с безмятежного на ошарашенное. — Не тот билет, мисс Лавгуд? — сочувственно спрашиваю я, даже не пресекая стоны счастья с последних парт. — Н-не... — Тогда тяните еще один, — я придвигаю к девочке пачку билетов. — А можно? — поднимает на меня счастливые голубые глаза Лавгуд. — Редисочкой не забудьте поводить, — любезно советую я. Малфой, хрюкнув, сползает под стол. Лавгуд на полном серьезе снова водит редиской над билетами, теперь еще и шепча неведомую чушь себе под нос. Тянет билет. — Виды химических реакций, — робко озвучивает Лавгуд. — Рассказывайте. — В подземной келье, мал и звонок, взращенный проклятым трудом, живет уродливый цыпленок, рожденный старым петухом. Его высиживала жаба, кормили прелою землей... — вдохновенно начинает девчонка. — Стоп-стоп, — я сжимаю виски ладонями. — Что за чушь вы несете? — Так вы же не дослушали, профессор, — наивно смотрит на меня девчонка. — Там о химических реакциях будет. Я обрушиваюсь на стул и прикрываю глаза: держись, Снейп, сейчас Лавгуд закончит пороть ахинею, поставишь ей заслуженное D и пусть потом пересдает кому угодно. — В подземной келье, мал и звонок, взращенный проклятым трудом, живет уродливый цыпленок, рожденный старым петухом. Его высиживала жаба, кормили прелою землей — чтоб после смерти страшной стал он, свой хвост глотающей змеей. Добавить в пепел рыжих крови, когда засохнет — растереть... А золото? Спросить любого, чтоб долго жить и не стареть, богатств никто не пожалеет. Чтоб растянуть земной свой срок, все врут, воруют и звереют. За блеклый серый порошок... Паркинсон активно бьет Малфоя по спине, стараясь выбить из его горла смешинку. Ничего не понявший Забини тоже скалит белоснежные зубы — за компанию. Им смешно, а мне хочется встать и... — Давайте зачетку, мисс Лавгуд, — говорю я очень серьезным и скорбным голосом. Видимо, по выражению моего лица Лавгуд о чем-то догадывается, потому что прижимает зачетку к груди и мотает головой. — Не задерживайте остальных, мисс Лавгуд, — теряю я терпение. — О дате пересдачи я сообщу вам позже. — Не надо, профессор, — умоляюще шепчет Лавгуд. — Не ставьте... — За такой ответ вам и D за счастье будет, — я требовательно протягиваю руку. — А как же... Опыт? — Я уже достаточно понял о ваших способностях. Лавгуд, не слушая, кидается к широкому столу, на котором я еще со вчерашнего дня приготовил реактивы, хватает колбу с серной кислотой и выливает туда полный пузырек дистилированной воды. Я не успеваю даже крикнуть ей, чтобы поставила на место — начинается реакция, из колбы веером летят брызги, которые попадают девчонке на руки. Она роняет колбу — та разлетается, обжигающие капли попадают на ее халат и голые ноги: Лавгуд даже на зачет не удосужилась надеть брюки. Девчонка просто стоит и молча смотрит, как ее кожу разъедает. Когда я хватаю Лавгуд за плечо и разворачиваю к себе, по ее лицу ползут слезы. — Быстрее, — дергаю я Лавгуд к лаборантской. — Надо смыть. Лонгботтом, сбегайте за мадам Помфри! Пока я смываю с кожи апатичным сусликом застывшей Лавгуд кислоту, приходит мадам Помфри и, бегло осмотрев, забирает девчонку в медпункт. Почти машинально выведя в зачетке D, я выгоняю из кабинета недотеп-первокурсников и беру с ее парты оставшуюся одиноким островком тетрадь. Бегло перелистываю ее — ни одной записанной лекции! Одни рисунки: единороги, таинственные круглые существа с драконьими крылышками и пчелиными жалами, смешные пузатые бегемотики... На самой последней странице обнаруживается стишок: В порыве страстного броженья Я окисляюсь от тоски, Душа не выдержит давленья И разорвется на куски. Мне нет покоя в этом мире, Бессильна воля, как азот. И как аш два эс о четыре Любовь мне сердце жжет и жжет... Стих заключен в рамочку из формул, а рядом пририсован нежно целующий свой единственный электрон водород. — Нда, — я закрываю тетрадь и откладываю в стол. — Пошла бы на литературный — куда меньше проблем было бы и мне, и ей. Жаль.