Небо хочет упасть

POV Северуса — Я испекла тебе булочки! – радостно улыбается Луна, протягивая Лили бумажный пакет. Та страдальчески улыбается, засунув нос в пакет и вдохнув божественный аромат булочек. Луна все утро с ними возилась, пела песенки тесту, резала яблоки и сворачивала полоски в виде розочек. В коротких перерывах лупила меня полотенцем пониже спины и обещала, что испечет несколько штук и мне, но я все равно стянул без разрешения пару самых красивых, посыпанных сахарной пудрой, и получил нереальное удовольствие от вкуса свежей домашней выпечки. Запахи корицы и яблок, витавшие в доме все утро, вселили в меня какое-то детское ребячество — нахлынули воспоминания: мама печет пирожки, а маленький я верчусь около нее, пытаясь стащить хотя бы одну штучку. И полотенцем я получал точно так же. — Луна, ты чудо, — зажмурившись, глотает слюну Лили. – Но перед операцией нельзя есть. Луна мгновенно огорчается, комкая пакет: — Но они зачерствеют… — Не успеют, — ухмыляюсь я, выхватывая булочки и перекидывая одну штуку Томми. Лили пытается меня стукнуть, но не дотягивается: — Северус, ты гад. Я же есть хочу! — Терпи, мам, — выдает с набитым ртом Томми, присаживаясь в освободившуюся пока коляску. – Зато ходить будешь. — И ты, Брут? Луна, наконец, хихикает, и у меня отлегает от сердца. Я тоже сажусь рядом с ней, поправляю тонкое одеяло на ее ногах и озабоченно спрашиваю: — Как ты тут? — Скучно, — одним словом отвечает Лили. Она храбрится, но сама бледная до синевы. Рыжие волосы убраны в хвост и заколоты повыше, чтобы можно было легко спрятать такую копну под операционную шапочку. Руки нервно комкают одеяло, ни на миг не прерывая движения. Нервничает. Конечно, ведь все остальные врачи уже отказались от нее, а довериться врачу без диплома, беженцу из России… Надеюсь, о ней позаботятся. И дело не в деньгах – почему-то Каркаров взял с Люциуса плату только за инструменты и материал для позвонка. Но я видел, как этот молодой парень, Виктор, смотрел на Лили. Может быть… Эта клиника показалась мне очень странной, когда я пришел сюда впервые. На первом этаже – сплошные закрытые кабинеты, дверь в подвал заперта на такой же кодовый замок, как и вход, а палата Лили вообще не похожа на палату. Вместо больничной койки – раскладной диванчик, вместо казенной тумбочки – изящный журнальный столик с торшером, на полочке – несколько книг, и не бульварные романы, а сплошь классика. Маленький холодильник, микроволновка… Каркаров любезно согласился открыть один кабинет – там меня встретили стены, обложенные кусками каменной соли и умопомрачительный запах моря. «Очень удобно, — пояснил Игорь, поворачивая ключ в замке снова. – Если нагрянет проверка, легко прикинуться идиотом и твердить: а это не больница, это реабилитационый центр. Ну и что, что посетителей нет? Мы не сильны в рекламе. А в подвал вам нельзя, товарищи, там лечебные грязи и очень жарко. Многие кабинеты мы не используем, но некоторые действительно помогают в послеоперационный период, а ваша подруга, мистер Снейп, так и вовсе побывает везде. Даже если операция будет удачной, мисс Эванс не сможет встать на ноги сразу. Сначала надо напитать мышцы, обессилевшие без должного питания и иннервации, заставить тело вспомнить, как оно ходило. Это тяжело и очень больно, но мисс Эванс справится, а Виктор ей поможет». Мне хочется верить Каркарову. У него умные, хоть и чрезвычайно уставшие глаза, спокойная речь и почти нет акцента. Игорь явно живет в Англии не первый год, а Люциус так и вовсе на крови клянется, что, если бы не он, его дорогой Скабиор вовсе не мог бы двигаться. Но вот Виктор… Этот мальчишка тревожит меня. Если он вздумает обидеть Лили… — У меня просьба, Северус, — после долгого молчания приподнимается Лили и тянется к столику. Я помогаю, незаметно придвигая мизинцем незапечатанный конверт. Внутри прощупывается тонкий листок бумаги и что-то еще. — Отвези Петунье. И возьми с собой Томми. Пусть пока поживет у нее. — Что??? – слетает с кресла мальчишка, забывая про недоеденную булочку. – Я не хочу! Я с тобой хочу, мама! Злость и ярость так и льются от него, маленькие твердые кулаки сжимаются, губа прикушена. Он сейчас сам – как змея перед броском, того и гляди, вопьется в руку и впустит яд. В воротнике расстегнутой на шее тонкой курточки бешено бьется жилка. — Милый, это только на пару месяцев, — тянется к ребенку Лили, но мальчишка не слушает. Хлопнув дверью так, что с потолка падает кусок штукатурки, Томми вылетает из «палаты», и топот его ног удаляется, пока не затихает совсем. Лили горько вздыхает, глядя вслед сыну, а потом тихо тянется ко мне: — Помоги мне, Северус. Я боюсь. Я не знаю, выживу ли, или умру под скальпелем Каркарова. Я не верю ему, не верю, что он сможет что-то, что было не под силу тем врачам, которые отказались от меня. Помоги мне. Я хочу защитить Томми. Он не должен вернуться в приют ни в коем случае! Если бы ты знал, что он рассказывал мне… Пожалуйста, Северус! Убеди Петунью! Она вредная и истеричная, но мы дружили в детстве — и, может быть… — Я сделаю, — обещаю я и прячу конверт подальше. Лили манит меня, и когда я нагибаюсь пониже, шепчет в самое ухо: — Северус… Он и правда смотрит на меня? Вытаращиваюсь, как напуганная сова – неужели угадал? Так вот оно что! Виктор не только заглядывается на Лили, он и сам нравится ей! После Джеймса она почти что умерла, она ненавидела все живое, даже меня и Луну — я молчу о Ремусе. Так что же случилось теперь? Неужели все решили только сильные руки Крама и его схожесть со мной? — Смотрит, — тихо отвечаю я, стараясь приободрить Лили перед предстоящим испытанием. — Ох, Северус… — и ее руки обвиваются вокруг моей шеи. – Прости меня, если сможешь. Я так тебе нервы потрепала… Луна почему-то отворачивается. Наверное, не хочет подслушивать. Когда Лили увозит в операционную Крам, мы с Луной спускаемся к машине. Томми, к моему удивлению, обнаруживается внутри – неизвестно, как юный взломщик открыл дверь без моих ключей, но он сидит сзади, уже пристегнутый, и на мою вопросительно поднятую бровь раздраженно отвечает: — Не хочу в приют. Можно быстрее? Я устал. Злишься, мальчик. Ничего. Скоро у вас все будет по-старому, а если повезет, то и по-новому. Луна нежно трогает меня повыше локтя и шепчет: — Я домой, Северус. — Довезти тебя? — Нет, — грустно улыбается она. – Я к отцу. Нужно помочь с цветами, скоро ведь распустятся розы… Я помогу и вернусь. Пожалуйста, не забывай покормить Хвостика, хорошо? — Обещаю, — говорю я. Луна вдруг тянется ко мне и крепко обнимает, пряча лицо на груди. Сила ее тонких ручек меня поражает – вот-вот Луна выдавит из моей груди весь воздух. — Я тебя люблю, Северус, — говорит она, скользнув губами по моей щеке. Вместо ответа прижимаюсь губами к ее светлой макушке. Что мне еще сказать? Луна все равно знает, что я без нее задыхаюсь… — Телячьи нежности, — ворчит Томми, но не успевает отвернуться, прежде чем я замечаю, как он краснеет. По пути мы вполне ожидаемо попадаем в пробку. Томми, действительно уставший, засыпает на заднем сидении, а я долго колеблюсь, прежде чем залезть в бардачок и вытащить письмо. Я не сторонник вторжений в частную жизнь, но сейчас меня просто разбирает любопытство. Я помню, как Лили отзывалась о сестре, когда мы еще жили вместе: «Более ограниченной особы я не встречала». По словам Лили, «Тунья» была сухой блондинкой с длинной шеей и лошадиными зубами, при этом обожала следить за соседями через забор и после мусолить их личную жизнь с подружками, такими же отвратительными сплетницами, как и она сама. Замуж вышла эта женщина за такого же непривлекательного мужчину, владевшего к тому времени небольшой фирмой по изготовлению дрелей, причем Лили фыркала и добавляла, что «здесь наверняка замешан расчет, Тунья в принципе не способна любить никого, кроме себя». Увидеть Петунью воочию я так и не смог, потому что Лили не подпускала меня к своим родным. Надеюсь, сестра Лили не будет против… Я решаюсь и вытаскиваю письмо. «Тунья, помоги, — безо всякого приветствия начинает Лили. – Человек, который привезет тебе письмо – мой близкий и самый лучший друг. Мальчик, который приедет с ним – мой сын. Пожалуйста, ни о чем не спрашивай больше. Я сейчас лежу в больнице и не могу заниматься ребенком. Приюти Томми на пару месяцев, потом я приеду за ним сама, и мы поговорим обо всем, что ты хотела спросить или сказать за все эти годы. P.S.: Помнишь тот гранатовый кулон, который я взяла без разрешения десять лет назад и потеряла? Ты еще так плакала, ведь кулон тебе подарила мама на совершеннолетие. Прости меня, если сможешь. Я нашла его в одной из старых шкатулок, ума не приложу, как не смогла заметить. Прости меня и помоги. Ты – моя единственная надежда». Ни приветствия, ни прощания. Я осторожно трясу конверт — на ладонь выпадает кулон на серебряной цепочке: маленький красный камень, ограненный в форме черепашки. Пробка потихоньку начинает рассасываться. Я засовываю кулон в карман рубашки, чтобы не потерять, и прибавляю газу. Петунья оказывается точно такой, как я ее представлял: неприятная блондинка с лошадиными зубами. Она долго не пускает меня на порог, громогласно вещая про «ходят тут без паспорта», но когда на нас начинают оглядываться соседи, все же впускает в дом. Петунья не предлагает ни чаю, ни присесть, отвергая все правила этикета, и приходится перейти к делу сразу. Я вручаю Петунье конверт, а Томми усаживаю на табурет, строго прошипев на ухо, чтобы даже не смел выпускать змей из-за пазухи. Петунья, недоверчиво покосившись на нас, все же вытаскивает листок, читает… И наливается гневным багрянцем так, что я пугаюсь – кажется, женщину вот-вот хватит удар. — СЫН??? – визжит Петунья, ударив кулаками об стол. – Сын??? Так ты, извращенец, спал с моей сестрой, когда она еще в школе училась??? Решили прикрыть грешок? Наверняка второго рожать собрались, вот и пытаетесь от сыночка избавиться! Педофил проклятый, скотина! ПОЛИЦИЯ!!! — Заткнитесь, леди! – рявкаю я, прервав вопли ярости. – Лили усыновила Томми и теперь пытается уберечь от возвращения в приют! Она очень больна! — Так ты еще и заразил ее чем-то? – не успокаивается Петунья. – СПИД, сифилис, гонорея! Инфекция в моем доме! — Операция на позвоночике! – вскакивает Томми, не удержавшись. – Мама ходить не может! Удивительно, но Петунья сдувается: — Что? Это правда? Я киваю с совершенно серьезным видом. Петунья опускается на стул и складывает руки: — Убирайтесь. Берите мальчишку и убирайтесь отсюда. Я не стану держать в доме приютского ребенка. У меня маленький сын, и Лили знает это. Неизвестно, какие родители были у этого мальчишки. Может, они были наркоманами или алкоголиками, а то и ворами! — Дети не отвечают за грехи отцов, — стиснув зубы, заявляю я. Этой женщине мне очень хочется врезать. Она неприятная, и только ощущение ее слабости передо мной останавливает. Томми смотрит на Петунью так, как мы глядим на неприятное насекомое, и я едва удерживаюсь, чтобы не повторить наказ насчет змей. — Лили с ума сошла! Она думает, что может пропасть на десять лет и просто так прислать своего любовника с мальчишкой — дескать, поддержи, Тунья, помоги, Тунья! Я болею, Тунья! Когда я болела в детстве, Лили даже не заходила ко мне в комнату, заразиться боялась! Всех парней у меня отбивала, лохудра рыжая! Хвостом через всю улицу крутила! Накрасится и идет, все внимание на нее, а Тунья сзади, в тенечке! Ее и на машине катали, и драгоценности дарили, и замуж звали, а что теперь? Она в Лондоне развлекалась, без ног осталась, а мне за сыночком ее следить? — Петунья, она — ваша сестра! – напоминаю я сквозь зубы. – И она любит вас! Здесь я кривлю душой, и миссис Дурсль прекрасно это чувствует: — Любит, как же! Любит она меня, когда ей деньги прислать надо или наврать родителям, что она в Париж умотала с женихом! Я ее звала на крестины Дадлички — так почему она не явилась? Так любит меня? А я готова была простить все свои страдания, лишь бы родная тетя подержала моего сыночка на руках! Он был такой слабенький, такой болезненный… Опасаясь нового потока сознания, спешно вытаскиваю гранатовый кулон и кладу перед Петуньей. Она замирает, разглядывая камень, как невиданную драгоценность, потом хватает и прижимает к сердцу: — Моя черепашка… После стольких лет… Ее лицо смягчается совсем немного, но все же Петунья находит в себе силы выдавить: — В комнаты я мальчишку не пущу, чтобы не спер чего-нибудь. В детскую тоже, вдруг что-то с Дадличкой случится. Вернону сами все объяснять будете, я даже напрягаться не стану. Поживешь в чулане под лестницей, и скажи спасибо, что на улицу не выкинула! — обращается она к Томми. — Само очарование, — цедит тот, и я с ним неожиданно согласен. Более неприятной особы я еще не видел. Хотя, если вспомнить характер Лили до аварии, я не удивляюсь, что две нежно дружившие в раннем детстве девочки так рассорились в юности. Есть за что. POV Лили Когда я закрывала глаза, лежа на операционном столе спиной вверх, я видела только краешек стерильной одежды Виктора. Он держал меня за руку. Наркоз я перенесла хорошо, и опасения Виктора не оправдались, но сны за эти часы были кошмарными. Я видела, как приходит толстая розовая Амбридж и забирает у меня Томми, как он кричит и тянется ко мне, а потом я видела его в карцере, лежащим на полу и бессмысленно пялящимся в потолок. Я видела Северуса, который не открывал мне дверь, когда я билась в нее, прося помощи, видела Луну, равнодушно указывающую мне на выход... Когда я проснулась, это было облегчением. Кажется, я разрыдалась — и опять рядом оказался Виктор. Он утирал мне слезы и что-то говорил Игорю, хмурившемуся и делающему заметки в тетрадке, заменяющей мою историю болезни. Лежать на спине я больше не могла — пока не заживет рубец. На мою постель положили щит, и я спала на этой твердой, неуютной поверхности. Почти постоянно у меня болели ребра, почти каждый день я плакала от беспомощности и страха — я боялась, что паралич все же пойдет вверх, охватывая все мое тело... Не сбылось. Прошло около двух недель после операции. Я лежу на животе, проклиная все на свете, и читаю подсунутый Виктором журнал. До телефона все равно не дотянуться, да и зачем? Кому мне звонить? Северус нервный какой-то в последнее время: Луна уехала к отцу и не берет трубку. Опять цветами занята, флористка несчастная. Дались ей эти цветы, когда Северус с ума сходит! Когда она еще вернется? Наверное, пока каждой розочке песенку не споет... Звонить сестре? Нет уж, спасибо. После того скандала, какой устроила Петунья из-за Томми, я вообще потеряла всякое желание с ней общаться. Такое ощущение, что я попросила не ребенка приютить, а спрятать в подвале мешок героина. Кому еще мне звонить? В моей телефонной книжке всего три контакта: Северус, Петунья... И с недавних пор — Виктор. Я набираю ему каждый вечер, чтобы он пришел и перед сном подержал меня за руку. Спина заживает хорошо — я уже пробую шевелиться. Выходит не очень, но операция, как уверяет Игорь, была простейшая — нужно было лишь расширить канал спинного мозга и укрепить позвонок искусственным покрытием. Игорь распинался целый час, но я так и не поняла ничего, пока Виктор не хлопнул меня по плечу со словами: "Починили мы тебя. Хочешь, танцевать научу?" И он научил. Он посадил меня в коляску и кружил в ней по коридору с таким серьезным видом, будто выступает на всемирных соревнованиях по сальсе. Виктор смешной. У него крепкие, сильные руки и добрые глаза. Он ничуть не похож на Ремуса — не пытается постоянно меня пожалеть. Напротив, Виктор просто измучил меня, заставляя каждый день поворачиваться с боку на бок, подтягивать ноги к груди руками, сгибаться и делать другие подобные упражнения. Я побывала в каждом из кабинетов первого этажа — и осталась в диком восторге. Какие еще могут быть эмоции, если тебя ввозят в комнату, обложенную кусками крупной соли, где пахнет морем, и в крохотном, скрытом соляной пирамидкой проигрывателе кричат чайки и плещут волны? Пусть остальные процедуры не совсем приятны, пусть мышцы отвратительно дергаются, понукаемые подведенным через электроды слабым током, я терплю — ведь потом обязательно зайдет Виктор, снимет противные нашлепки и отвезет в соляную комнату. И снова будет держать меня за руку. Мне страшно. Это происходит слишком быстро. Я так быстро не привязывалась даже к Джеймсу, от которого была без ума много лет. Я уже не могу уснуть, если Виктор не сидит рядом и не держит меня за руку. И мне страшно, очень страшно, что я для него — всего лишь пациент. Северус подтвердил, что Виктор смотрит на меня, но что, если Северус ошибается? Я в растрепанных чувствах. Я совершенно не понимаю, что со мной творится. Когда я упрашивала Северуса жениться на мне, когда насильно поцеловала, я почти была уверена, что люблю его, и ненавидела Луну, как единственное препятствие на моем пути. Сейчас же мне кажется, что это была обычная безысходность и страх за своего ребенка, а не любовь. В самом деле — мы можем быть прекрасными друзьями, но никак не парой. Северус не мой и никогда больше не будет моим — и пусть. Я отпускаю его с миром, как он однажды отпустил меня. Но Виктор... Господи, он так похож на Северуса и так не похож! Северус — серьезный, спокойный, чересчур взрослый для меня. А Виктор... Почему-то, когда Виктор держит меня за руку, мне очень хочется, чтобы он держал меня так всю жизнь. Виктор заявляется уже под вечер, когда я почти засыпаю, и щекочет мою пятку. Он всегда щекочет мои пятки — говорит, что хочет проверить чувствительность, а сам ехидно улыбается. Однажды, когда я смогу двигаться, я засвечу ему этой пяткой в глаз, точно! Будет знать! — Хочешь поплавать? — в лоб спрашивает Виктор, подкатывая к моей кровати коляску. Я откладываю почти дочитанную книгу и демонстративно зеваю. — Брось, время-то детское. — Уже давно пора спать, — пытаюсь сослаться я на распорядок "клиники", довольно мягкий, но все же предписывающий в десять вечера видеть пятый сон. Виктор бесцеремонно сдергивает с меня одеяло и сгружает в коляску, не обращая внимания на мое возмущенное шипение: — Я сказал — мы идем плавать. Игорь дал добро. Ну, раз Игорь дал добро, тогда... Виктор на маленьком лифте переправляет меня в подвальные помещения. Здесь вовсе не лечебные грязи, о которых Северус слышал от перестраховщика-Каркарова. Здесь — небольшой бассейн. Голубая плитка, зеркально спокойная вода, еле заметно плещущая в бортик, пальмы в кадках по углам... — У меня нет купальника, — растерянно поворачиваюсь я. Вместо ответа, густо покраснев, Виктор кидает мне на колени пакет. Развернув его, я одним пальцем цепляю черную лямочку и вытягиваю... — Не нравится? — встревоженно топчется Виктор, почему-то краснея. Я приподнимаю бровь, скептически осматривая крохотное бикини, в которое меня планирует впихнуть Крам. Даже не знаю, как и среагировать... — Я первый раз девушке купальник выбирал! — ершится Виктор и тянется перехватить бикини. Я сжимаю тонкую, скользкую ткань в кулаке: — Нет уж. Это — мой подарок, и он мне нравится. Когда я, испытав немыслимые мучения, переодеваюсь, Виктор защелкивает на моей спине спасательный пояс и закрепляет нарукавники. От сочетания зеленого пояса, оранжевых поплавков и черной ткани купальника хочется выть от смеха, но я сохраняю торжественно-спокойное выражение лица, опасливо поглядывая на жадную, обманчиво-спокойную глубину, ожидающую меня. Виктор берет меня на руки, подходит к краешку бассейна... И поскальзывается, черт его подери! Мы оба летим в воду, Виктор ударяется плечом о прикрепленный к бортику поручень, а я, окунувшись с головой, как поплавок, выныриваю на поверхность и все же начинаю истерично хохотать при виде ошарашенного Виктора, пытающегося удержаться на поверхности — больничная одежда намокла и тянет его вниз. — Снимай теперь! — утираю невольные слезы я. — Снимай-снимай, тебе неудобно. Мокрые зеленые штаны и куртка перекочевывают на бортик, туда же отправляются сланцы, которые все время смешно задирали ноги Виктора к поверхности, и вот он остается в одних только синих плавках. Я, преисполнившись серьезности (хотя хочется смеяться над облепленным мокрыми волосами Крамом), подплываю к бортику — не без помощи Виктора, конечно, и делаю вид, что встаю в первую балетную позицию. — А теперь — фуэте! — провозглашаю я, заставив Виктора хрюкнуть и окунуться от неожиданности. Мы дурачимся и брызгаемся еще долго — и я чувствую, что не зря согласилась на это. Спину, перегруженную лежанием и сидением в коляске, отпускает. Ноги тянут вниз, а нарукавники и пояс не дают утонуть, позвоночник растягивается, да еще руки Виктора, снующие по спине и вправляющие каждую косточку на свое место... Он так осторожно и медленно исследует мой позвоночник, что это почти похоже на ласку, и я расслабляюсь — узлы в груди распускаются, и почему-то кажется, что вода начинает кипеть вокруг меня... Потом Виктор долго и нудно поворачивает в воде мои ноги то в одну сторону, то в другую, выполняя за меня какие-то упражнения, после подводит меня к бортику, заставляя схватиться и подтягиваться — а я не могу, пальцы скользят и слабеют, потому что в мозгу бьется настойчиво мысль: "Прикоснись, прикоснись, прикоснись..." — Вот так? — сзади прижимается худое, сильное тело, и я запоздало понимаю, что сказала это вслух. Он расстегивает на мне пояс и стягивает нарукавники, а у меня в глазах стоят слезы, потому что я понимаю: пора возвращаться в постель, долго сушить отяжелевшие, вобравшие в себя ведро воды волосы, переодеваться в пижаму и ложиться спать. Ни он, ни я никогда не вспомним о моих словах друг при друге, и, может быть, это к лучшему — я пациентка, он — молодой, талантливый врач... Зачем это все? Одна ли я такая безногая у Виктора? К Игорю наверняка стоят очереди, ведь он не болтлив и не заносит данные о своих пациентах в базы и компьютеры. Мне, не учащейся даже в институте, просто повезло — если бы не Северус, не Люциус, не... — Вот так к тебе прикоснуться? — вдруг обхватывают меня за талию сильные руки. — Не бойся, не захлебнешься. Я держу. — Виктор, — задыхаюсь я, — Виктор... Краем глаза я замечаю выражение его лица — он сейчас не улыбается, и свет в его глазах уступил место вяжущей дурноте. Он похож на взъерошенную больную птицу, а не на весельчака-доктора. Странно, но от этого Крама, пытающегося себя контролировать и все больше сдающегося, меня ведет еще сильнее — подавшись назад, я ложусь спиной на его грудь и слышу сиплый вздох: — Ведь жалеть будешь потом, глупая. — А я вообще по жизни идиотка, — покорно соглашаюсь я и чувствую, как замочек купальника расстегивается, и как тонкая ткань соскальзывает по мертвым ногам слишком легко и быстро. Кожу холодит мягкий толчок воды, а потом Виктор прижимается еще крепче — и сердце пропускает удар, поняв, что он тоже... — Что же ты делаешь со мной, — хрипит он, болезненно кусая за плечо. — Нельзя ведь... так... Едва познакомились... — В театр, боюсь, на колесах не впустят, — отбриваю я, изгибаясь так, чтобы чувствовать его тело, стремительно меняющееся и настойчивое. Мелькает в голове: если бы паралич пошел выше, все это было бы бессмысленно... Додумать я не успеваю, потому что мои волосы наматывают на руку, запрокидывают мне голову и ставят голодный укус прямо на бьющейся жилке. Сила и власть, исходящие от Виктора, заставляют поплыть. Как же он не похож ни на одного! Ни на кого из них! Животные инстинкты Джеймса, чрезмерная романтичность Северуса, осторожность и пугливость Ремуса... Сила и власть — вот что я искала всю жизнь. Сила и власть — твердых, натянувшихся мышц Виктора, его грубоватых поцелуев, покусывания; жесткие ладони, накрывающие грудь, скользящие по изгибу талии и поясницы, смыкающиеся на бедрах и приподнимающие из воды, чтобы я могла дышать... — Передумай, пожалуйста, — накрывает одной ладонью Виктор мою руку, вцепившуюся в поручень, а второй снова пробегается по позвоночнику — только еще интимнее, еще нежнее, и прикосновения в воде, едва заметные и щекотные, кажутся острее, чем мелкие покусывания током от электрофореза. Я, сделав усилие, разворачиваю свое непослушное тело и встречаюсь с Виктором лицом к лицу. Я не волнуюсь и не боюсь — выбор сделан, и даже если я всего лишь пациентка... Сейчас я не чувствую себя шлюхой, как с Джеймсом, лгуньей, как с Северусом или героиней, как с Ремусом. Их будто не было — не было никогда. Виктор по одной приподнимает мои ноги и сплетает их у себя за спиной, будто почуяв, что я отвечу. Он моргает, и его слипшиеся от воды ресницы... — Виктор... Я впиваюсь порядком отросшими ногтями в бедро Крама и дергаю его на себя. Это похоже на сумасшествие — вода кипит вокруг, вода облизывает меня тягучими струями, замедляя движения и остужая разгоряченную кожу. Мы не целуемся — кусаемся, оставляя следы, которые, конечно, потом придется прятать от Игоря. Руки Виктора крепко поддерживают меня, а что творится внизу живота, какие горячие потоки лавы собираются там в озера, как отзывается каждый дюйм кожи на его прикосновения... Виктор не красив, не смазлив, но его руки, его ладони, его бедра, даже его отвратительная татуировка — идеальны. Я едва вспоминаю, что надо дышать, что мы находимся в воде и не стоит забывать, что мои ноги все еще мертвые и тянут вниз... Виктор тяжело выбирается из воды, вытаскивает на бортик меня, заворачивая в полотенце, и задумчиво смотрит на намокший костюм. — В ординаторской переоденешься, — роняю я в повисшую тишину. Виктор смотрит на меня так, будто впервые видит, осторожно поднимает на руки — я удивляюсь, как он не устает таскать меня на руках! — и относит на лавочку у стены. Я жду, чтобы он принес мне сухую одежду, но Виктор подводит мне руку под лопатки, вторую — под ничего не ощущающие колени и мягко толкает спиной на лавочку, раскрывая пушистую ткань: — Не бойся. Ничего не бойся. И действительно — потом, когда мы, уставшие до кругов в глазах, пьяные и полумокрые после бассейна, засыпаем в моей "палате", я уже ничего не боюсь. Мне кажется, я теперь никогда ничего не буду бояться. Потому что даже во сне, прижав меня к себе спиной и обхватив мощными руками, Виктор не забывает держать меня за руку.

* * *

— Эт-то что еще такое??? — слышу я громогласный рык над собой и просыпаюсь резко, буквально выпрыгивая из сладкой дремы. Спина сразу же покрывается липким потом, а мозг услужливо подбрасывает картинки: бассейн, лавка, Виктор... Перевожу взгляд выше и обмираю: Игорь. С моим мокрым, оставленным вчера в бассейне, купальником в руках. Виктор тоже подскочил, завернулся в покрывало и растерянно глядит на Каркарова. Игорь молча бросает мокрую тряпочку в руки Виктора, поворачивается и уходит, обронив: — Полчаса. Виктор, зайди ко мне. — Тебе влетит? — испуганно шепчу я, повернувшись к Виктору. Он тоже кажется напуганным, но через силу растягивает губы в улыбке: — Игорь поймет. Прости меня, пожалуйста, мне пора... Черт, костюм! И действительно, на Викторе после бурной ночи остались только плавки, а мокрый комок медицинской пижамы сиротливо лежит в моем кресле. Виктор скачет на одной ноге, на ходу пытаясь натянуть противную, липкую ткань на себя и краем глаза заглянуть в коридор. — Чисто. Извини, я зайду попозже, — и Виктор вылетает за дверь,чуть не потеряв один сланец по пути. Какое-то неприятное предчувствие скребется на душе, но времени нет — надо умудриться быстро высушить волосы, распутать "гнезда", свалявшиеся за ночь, переодеться в пижаму и сделать вид, что я такой с утра и была. Могу себе представить, что подумал Игорь... Каркаров заходит ровно через полчаса, как и обещал. Черные с сединой волосы его немного встрепаны, лицо красное, будто он долго орал, губы стиснуты так, что превратились в тонкую полоску. Я, боясь гнева своего врача, покорно поворачиваюсь на бок, подставляя спину. Игорь неожиданно осторожно и преувеличенно внимательно исследует мой позвоночник, и лишь убедившись, что все в порядке, взрывается: — Нет, я понимаю, Виктору в голову гормоны ударили! Но вы, мисс Эванс! Вы же умная девушка! А если бы позвонок сместился? Вы подумали, что тогда могло произойт? Мгновенно холодею, представив, как в порыве страсти, на середине чувственного поцелуя, я замираю и шепчу: "Виктор, я рук не чувствую"... По спине немедленно сползает капля липкого пота. — Доктор, что? — шепчу помертвевшими губами я. — Нормально все, повезло вам... — Виктор? Вместо ответа Игорь достает из кармана костюма сложенный листок и перебрасывает мне. Я разворачиваю его и разбираю скачущий медицинский почерк: "Я, Виктор Крам, прошу уволить меня по собственному желанию, в виду моей халатности и полной профнепригодности". — Не смейте! — рву я листок, слыша свой голос будто со стороны. — Это я, я его попросила! Виктор ни в чем не виноват! — Два героя! — рявкает Игорь. — Один — ее выгораживает, вторая — его! С ума посходили, ВСЕ! Пять минут, я разрешил всего ПЯТЬ МИНУТ в бассейне, а вы? Что вы за разврат устроили? Я жмурюсь, будто в ожидании удара, и не дождавшись его, осторожно приоткрываю глаза. Игорь устало опускается на стул рядом с кроватью и закрывает лицо руками. Испугавшись, дотягиваюсь до его рук: — Игорь, пожалуйста... Ничего же не случилось... Не увольняйте Виктора! — Ох, да не уволю я его! — раздраженно отвечает Игорь, отняв ладони от воспаленных уставших глаз. — Куда я его уволю? Виктор мне — как сын родной. Я же его едва успел из России увезти... И, помолчав немного, Каркаров тяжело продолжает: — Это случилось десять лет назад. Был я тогда гордым, честным и верящим в идеалы и светлую русскую душу хирургом. Работал себе тихо в небольшой частной клинике, клиентов было достаточно, от нищеты не страдал, на машину копил потихоньку, хотел выкупить квартиру, которую снимал... И пришел однажды ко мне мужчина... Не могу сказать диагноз, скажу только, что был он плох и практически безнадежен. Врачи разводили руками, боясь брать бедолагу на операцию — он мог умереть на операционном столе, а за это легко было угодить в тюрьму. Мужчина был к тому времени владельцем крупной фирмы, состоятельным, семейным человеком, и готов был душу сатане продать, лишь бы я взялся его оперировать. Посмотрел я его, пораскинул мозгами, и вижу: а ведь можно помочь. Долго, тяжело — но можно. В общем, прооперировал я этого человека... И был еще в городе некий Антонин Долохов, темными делишками промышлял, был богат и властен, и очень, очень хотел себе ту фирму, которой заведовал отец Виктора. Я вздрагиваю. Отец Виктора... — Долохов однажды пришел ко мне, — вздыхает Каркаров, передернувшись. — Ласково улыбался и предлагал немыслимые деньги, чтобы я прикончил Крама-старшего на операционном столе. Ведь это было так просто — лишнее движение скальпелем, вот и нет пациента. Никто не докопается, ведь он изначально был плох, а если докопаются — мне обещали адвоката и полную безопасность. Антонин вел себя по-хамски — хватал меня за рукава, положил ноги на стол... Я прогнал его и стал лечить Крама-старшего бесплатно. Назло ему. Шло время, Крам-старший выздоравливал, фирма крепла, Антонин бессильно скрипел зубами. Бывал я приглашен на чай, на обеды, и не раз, познакомился с мальчишкой Виктором — ему тогда едва шестнадцать исполнилось. Мы почти стали друзьями, как Виктор однажды прибежал ко мне с выпученными от страха глазами и выдал: он нашел отца в луже крови. Крама-старшего застрелили в затылок. Меня мутит, но я старательно слушаю страшную сказку, которую рассказывает мне Каркаров, нещадно теребя свою бородку клинышком. — Виктор объяснил, что его успели заметить, но он сбежал. Тогда я решил — если Крама-старшего убили, значит, это были люди Долохова. А я, как лечащий врач, попадал под раздачу первым. Собрал я все деньги, которые смог найти, опустошил банковский счет и в ту же ночь, схватив в охапку Виктора, прилетел сюда. Здесь я пытался получить диплом, но, чтобы заново выучиться, нужны были аттестаты, а они все остались в России. В общем, один из моих "неформальных" пациентов помог с постройкой этого "реабилитационного" центра, Виктора мы сумели пропихнуть в университет по поддельным документам, а через год я узнал, что и моя квартира, и клиника, в которой я работал, сгорели дотла. Меня искали — и Виктора искали тоже. Вот и вся страшная сказка, мисс Эванс. Вот почему мы живем в чужой нам стране и боимся лечить пациентов открыто, в нормальной операционной, не расположенной в подвале, и тратим почти все деньги, получаемые от больных, на "крышу". Я растил Виктора, как родного сына, помог ему выучиться и научил всему, что знаю сам. И прошу вас, мисс Эванс — я понимаю Виктора, вы молодая, привлекательная женщина, от вас легко сойти с ума, но... Виктор — врач. Прежде всего, он — врач. Вы, не подумав, чуть не лишили его всего, что Виктор имеет. Нельзя спать с пациентами. Нельзя вредить пациентам. Нельзя любить пациентов. Подумайте об этом на досуге, мисс Эванс. А пока я отстраняю Виктора от вашего лечения. Ради его же блага. Игорь уходит, аккуратно прикрыв дверь, а я падаю лицом в подушку и сгребаю ее, чуть не разрывая ногтями. Кажется, кармический откат после чудесной ночи не заставил себя ждать...

* * *

Будит меня осторожный стук в окно. Я открываю глаза, спросонья подумав, что в палату залетела птица. Трудно описать, какой ужас я испытала, увидев вместо милой пташки сидящего снаружи, на подоконнике, Томми! Я едва не вскрикиваю и тянусь к коляске, чтобы подъехать к окну и впустить невесть как взобравшегося сюда мальчишку, но Томми делает успокаивающий знак и впускает в форточку змею. Одна из его гадюк хвостом обвивает задвижку и дергает вниз, под весом Томми окно распахивается и через пару минут я уже судорожно обнимаю своего ребенка. — Мам, не бойся ты, я же умею летать, — улыбается вредный мальчишка. — Я тоже умею. Жаль, недолго — всего-то до асфальта, — клацаю зубами я. — Томми, почему ты здесь? Почему не у Петуньи? Томми скалится, как звереныш: — Не хочу с ней. В его глазах столько отвращения, что меня начинают разбирать подозрения: — А ну рассказывай. — Да что рассказывать? — зло выплевывает Томми. — Она со мной хуже обращается, чем с собакой! В чулане под лестницей держит, запертого на замок! Если бы Базиль не научился хвостом задвижку сдвигать, так и сидел бы! Кормит тем, что после ее свинтуса-Дадли остается! Муж у нее — натуральное животное, разве только не хрюкает! Мам, можно я снова у Северуса поживу? — Нет, сынок, — с трудом отказываю я. — Придется тебе потерпеть тетю Петунью еще немного. Операция прошла хорошо, и я уже начала восстанавливаться... Пожалуйста, милый, потерпи, все будет хорошо. — Мне кошмары снятся, мам, — тоскливо шепчет Томми, прижимаясь теснее. — Ужасы сплошные. Будто я — взрослый, страшный и почему-то лысый. И ты кричишь, страшно так... И будто я тебя убиваю. А Северуса Нагини кусает, только почему-то она огромная такая, что я сам ее боюсь. И еще кого-то убиваю... А сам смеюсь... Томми обхватывает меня руками и шепчет: — Я что, таким стану, да? Обнимаю Томми и стараюсь укачать на коленях. Я убью Петунью! Сломала психику ребенку, кобыла! Пусть над своим Дадликом издевается, его-то шкуру ничего не пробьет! Вздумала держать МОЕГО СЫНА в чулане под лестницей??? Да я ее саму в чулан запихаю и шваброй утрамбую!!! — Не станешь, ни за что не станешь, мой хороший, — твержу я, как заклинание. Постепенно Томми успокаивается, и я решаюсь поделиться с ним своими переживаниями. Закутываю мальчика в одеяло и заговорщически шепчу на ухо: — А я влюбилась. Томми аж подскакивает: — Да ладно? Вот здорово, мам! — Да... Вот только у нас вряд ли получится быть вместе, — грустно отвечаю я. — Поссорились? — сразу же расстраивается Томми. — Бли-и-ин. Мам, все хорошо будет, вот увидишь! Северус добрый, он простит! Какое-то мгновение я пытаюсь понять, в чем дело, потом осторожно интересуюсь: — Томми, а при чем тут Северус? Судя по тому, как подбирается мальчишка, он явно не ожидал такого вопроса: — А что... не Северус? А кто? — Виктор... Томми выглядит ошарашенным, но быстро нацепляет на себя подобие улыбки: — Здорово! Виктор змей любит и вообще, он крутой! — Томми, ты ничего не хочешь мне рассказать? — не давая увести себя от темы, строго вопрошаю я. И Томми смотрит на меня снизу вверх огромными, напуганными глазами: — Мам... Ты только не ругайся... POV Северуса Если бы я только умел летать... Пробок, к счастью, нет. Я жму на газ, пытаясь не превышать, но все равно ускоряюсь и ускоряюсь. Мне, конечно, придется оплачивать кучи штрафов, но сейчас это неважно. Луна. Пожалуйста, только дождись... Я думал, что убью этого ребенка. Остановили только протянутые в мольбе руки Лили, которая все пыталась прикрыть напуганного Томми собой, и ее слова: "Северус, пожалуйста, лучше меня, меня..." Потом уже я обнаружил, что умудрился забытую на журнальном столике чайную ложку накрутить на кулак — я себя не контролировал. Томми был совершенно напуган, дезориентирован, и его оправдания, то тихие и неслышные, то срывающиеся в истерику, меня не убеждали. "Я думал, ты любишь маму!" "Сев, вы же целовались! Я думал, ты только из жалости с Луной!" "Я просто хотел, чтобы у нас была семья!" Все это было понятно — десятилетний невоспитанный ребенок, подслушивающий все разговоры взрослых и делающий из них выводы. Сейчас я благодарю Бога только за то, что негоднику не пришло в голову подложить в постель Луны Базиля или Нагини. Он ограничился тем, что рассказал о нашем с Лили поцелуе, конечно, приукрасив в меру своей детской фантазии. Луна — святая простота — давно для себя все решила, и ушла лишь тогда, когда Игорь подтвердил: операция прошла успешно, Лили сможет встать на ноги. Пожертвовала своим счастьем ради предполагаемого счастья Лили и Томми, а что сказала напоследок? "Северус, не забывай кормить Хвостика, хорошо?". Только заворачивая на Оттери-Сент-Клетчпоул, я вспоминаю, что она сказала еще кое-что, и бью по тормозам, закрывая лицо ладонями. "Северус, я люблю тебя". Я идиот. Я неимоверный ИДИОТ. Луна не говорила никогда прямым текстом о своей любви, она лишь улыбалась и целовала в висок, будто боясь, что я ей... Боже, что я не отвечу ей. Что же я натворил, мама? Только бы успеть. Пожалуйста, только дождись... Пожалуйста, Луна, ты же умная девочка, только дождись. Пусть я найду тебя в теплице, обрезающую розы, в старых джинсах отца, подхваченных на тонкой талии цветным платком, чтобы не падали. Пусть я застану тебя в комнате, складывающей из бумаги хризантему. Чертова дорога, она слишком разбита, чтобы ехать быстро! А что там за черный джип в зеркале заднего вида? Я прибавляю газа, совершенно не заботясь о подвеске. К этому дому я приезжал редко — Луна почти не навещала отца. Ксено говорил, что без меня Луна долго не выдерживает — перестает улыбаться и чахнет, и тогда он сам готов перепахать один все цветники, лишь бы Луна поскорее вернулась. Ксено любил дочь безумной любовью, но любил повторять, что не хочет душить Луну, что он и так виноват — чрезмерно защищая дочь от мира, он перестарался и создал чрезвычайно ранимое существо. Луна не переносила случайных обид и колкостей, которым полон этот мир. Она только распахивала глаза и стояла, остолбенев, принимая в себя все иглы и пули жестокости — никаких щитов, только обнаженная горячая душа. Пожалуйста, только дождись. Джип все ближе. Вот и калитка. Свет в доме уже горит — ведь сгущаются сумерки. Пожалуйста, Луна, только дождись меня, я уже здесь, я рядом, я приехал за тобой. Ксено спешит навстречу: — Северус! Он улыбается, и клещи на сердце чуть-чуть разжимаются. Успел? Успел... — А где Луна? — растерянно спрашивает Ксенофилиус, глядя на меня своими голубыми выцветающими глазами. — Она не здесь? Лавгуд отрицательно качает головой. — Луна не говорила, что приедет... Я ждал ее не раньше зимы. Северус, разве она не с вами? Взметнув шинами облако пыли, останавливается неподалеку джип. Люциус, тебя здесь не хватало! Со своей семьей разберись, аристократ несчастный! Я сейчас готов убивать. И особенно за то, что Люциус притащил с собой мальчишку. Томми держится предусмотрительно за Малфоем, готовый удрать в любой момент — снова превратившийся в звереныша мальчик-индиго. Змея подколодная. Пригрели на груди. — Мистер Лавгуд... Мне срочно нужно в комнату Луны. — Зачем? Мне не хватает духу сказать прямо в эти бестолковые глаза, что его дочь решила... Нет, я даже думать не хочу. — Луна сказала, что забыла у вас свое ожерелье из совиных перьев. — Проходите, конечно, — сразу улыбается Ксенофилиус. — Чаю? — Нет, спасибо, я спешу. Конечно, никакого ожерелья я не ищу — мне плевать на ожерелья, я ощиплю собственноручно всех сов в округе, если только... Так и знал. Дневника нет. Ее дневника нет. Но я же видел — тоненький блокнотик, который Луна прятала даже от меня, в котором была вся ее жизнь... Так Луна постоянно повторяла, что, мол, этим блокнотиком начала и этим блокнотиком закончу. Значит, Луна была здесь, даже не поздоровалась с отцом, забрала дневничок и ушла. Куда? Зачем? На ее постели лежит, расправив лепестки, пышная бумажная лилия. Белая. Я выхожу из дома, пошатываясь. Люциус дергает меня в свой джип и сразу сдает назад, заблокировав двери. Томми предусмотрительно прячется на заднем сидении. — Что, Северус? — тормошит меня Малфой. Я едва понимаю, о чем он спрашивает. — Да ты весь красный! Северус! Тебе плохо? — Луна пропала, — говорю я, едва удерживая сознание. Голова просто лопается по швам. Люциус озабоченно смотрит на меня и сует в руки бутылку минералки: — Пей, сказал. Куда пропала? Зачем пропала? — Она решила, — я сминаю бутылку так, что почти вся вода выплескивается мне на брюки, — она решила, что я изменил ей с Лили. И ушла. Даже Люциус выглядит потрясенным. — Северус, но ты же понимаешь, что вертолет достать я не смогу, не тот уровень... — Я найду, — звучит с заднего сидения. Я оборачиваюсь так резко, что мальчишка вжимается в спинку и бледнеет. Но Томми быстро приходит в себя и тараторит: — Я найду. Я попрошу змей. — Сейчас не место и не время для твоих шаманских штучек! — рявкаю я, замахиваясь. Люциус едва успевает перехватить мое запястье. Томми сглатывает и тихо уточняет: — Змеи чувствуют тепло... — Послушай мальца, Северус, — советует Малфой. — Всегда успеешь под статью попасть. Я, прикрыв глаза, едва киваю. Даже думать сейчас — слишком больно. И в груди жжет. Томми выпускает из-за пазухи своих змей. Свернувшись тугими колечками в дорожной пыли, гадюки внимательно смотрят на него, будто ожидая приказаний. Томми даже слова не говорит — смешно, я действительно решил, что мальчишка будет раздавать указания. Просто брызгают в стороны черные струйки — и вот уже только трава колышется там, где пробирается упругое черное тело. Томми, весь бледный, шепчет что-то мертвыми губами, а из травы, из кустов, из норок под корнями стекаются к нему новые и новые змеи — ужи, медянки, гадюки... И едва коснувшись голой щиколотки Риддла, уползают прочь, ведомые необъяснимым желанием услужить. — И что, тебя все так змеи слушаются? — спрашивает потрясенный Люциус, к чести его, ничуть не напуганный таким количеством чешуи и хвостов. — Все, — сквозь зубы отвечает Томми. — И почему же? — Потому, что я — дракон, — ухмыляется мальчишка и падает навзничь. Перетрудился. Люциус, совершенно ошарашенный, бьет Томми по щекам, пытаясь уследить и за мной. Я же прислоняюсь к нагретому боку джипа и вспоминаю все молитвы, которые когда-либо слышал. Томми рвет в траву, а я молюсь. Томми тихо ругается, вытирая губы лопухом, а я молюсь. Томми принимает на ладонь первую вернувшуюся змейку и качает головой. А я молюсь. — Нашли, — говорит Томми, когда солнце окончательно садится. — Они нашли ее, Северус! Кукурузное поле! Да оставьте вы джип, пешком быстрее! Мальчишка уносится вперед, а мы, две развалины, выдыхаемся довольно быстро. Шуршит листьями кукуруза там, где раздвигаются стебли маленькими руками, потом один из стеблей поднимается выше, указывая место. Я не замечаю, как в щиколотки впиваются колючки сорняков. Сейчас важнее успеть... — Луна... Мы не успели. Она лежит в кучке срезанных волос, рядом валяются ножницы. В кулачках, плотно сжатых и покоящихся на сердце — обрывки страниц блокнота. На лице — светлая улыбка. Она поступила, как ее мать — решила уйти, просто уснуть и уйти. Уступить меня сопернице. Пожертвовать собой ради моего "счастья". — Сев, она что... — Живая! — рычу я, едва не уподобляясь животному. — Она — живая! Заткнись, Люциус, и помоги не! Вместе мы вытаскиваем Луну из кукурузы. Томми благодарит змей и едва кивает им. Как же, дракон. Змея, умеющая летать, все равно змея — отвратительная чешуйчатая тварь, убивающая тех, кто неосторожно встал на пути.

* * *

Она такая спокойная... Я бессильно утыкаюсь лбом в ее прохладные ладони — оттуда уже вынули конфетти, оставшиеся от блокнота, и Лили занята складыванием паззла воедино. Томми благоразумно куда-то сгинул. Зря, ведь мне уже хорошо — я тихий и пьяный от того количества успокоительного, которое воткнул мне в вену Игорь. Как объяснил Каркаров, я был в шаге от удара — вовремя Люциус подрулил. А мне плевать. Какая теперь разница — после такого-то диагноза? Летаргия. То ли проснется, то ли нет. Тело здорово, но разум ушел гулять и не хочет вернуться. Неизвестно, слышит ли, чувствует ли, очнется ли. Игорь проверил Луну с головы до ног в своей "трубе" — но выхода не подсказал. Разговаривать, просить вернуться — единственное лекарство. Я ей так и не успел сказать... — Северус, я собрала, — тихо трогает меня за плечо Лили, отрываясь от собранных на скотч бумажек. Девять страничек, исписанных мелким бисерным почерком и тщательно пронумерованных. Что ты писала там, Луна, боясь показать даже мне? "Первая жизнь оборвалась, когда умерла мама. Она просто ушла, даже не попрощавшись. Я помню, как ее хоронили — всю в цветах. Мама говорила, что души цветов уходят на небо, в рай, и там ангелы плетут из них венки для праведных душ. Я сидела и срезала шипы с роз, чтобы ангелы не поранились. Мне было пять" "Вторая жизнь улетела, когда погибли мамины лилии — все до одной. Была холодная зима, слишком холодная, чтобы я успела спасти все луковицы. Осталась только одна, маленькая и слабая. Мамины любимые цветы, в которые она вложила больше всего души, серебристые лунные лилии — могут больше никогда не расцвести. Я отогреваю луковичку дыханием и баюкаю в ладонях. Мои ладони тоже холодные, слишком холодные. Мне было семь". Я резко сминаю в кулаке две странички — стоп. Этот список... Котенок на спине крылатой лошади. Котенок, играющий с помпоном. "Северус, я хочу котенка..." У кошек девять жизней. Луна улыбается так, будто знает, что я сейчас читаю в тайниках ее души. "Он такой маленький и замерзший, этот совенок. Папа говорит, что птичка не сможет дожить до утра. Вороны повредили что-то у малыша в груди, он свистит и не хочет пить, как я ни стараюсь. У него такие огромные глаза, он смотрит так, будто все понимает и принимает. Едва оперившийся крохотный птенец. На что мне столько жизней? Я отдам третью тебе, Сплюх. Пожалуйста, проснись утром". "Он ее любит, — читаю я дальше, сжимая пальцами переносицу. — Он улыбается рядом с ней. Красивая, стройная, рыжая. Яркая южная лилия. И кактус. Только вот не любит она его, совсем не любит. Я стою за дверью, не в силах пошевелиться, слушаю, как она лжет о своих чувствах, и четвертая жизнь покидает меня навсегда..." Пятая запись короче всех: "Больше половины. Он меня ненавидит. Я должна исчезнуть так, чтобы он не захотел искать". Луна дышит спокойно и ровно. И улыбается. Что же ты натворила, девочка? Дальше идут лишь короткие заметки: "Я видела маму. Она сказала, что мне не время умирать. Я отдаю ей шестую жизнь, чтобы вернуться назад. Он ждет меня — я знаю. Теперь ждет". "Его все нет и нет. Уже ночь. Я чувствую, с ним что-то случилось. Сердцем чувствую, что-то случилось. Боги, заберите мою седьмую жизнь! Пусть он вернется домой". "Он целовал ее. Он все еще любит ее. У них будет полноценная семья, ребенок, дом. Я должна уйти. Только бы меня не искали... Я должна найти способ пойти вслед за мамой. Сила волшебников — в их волосах. Что, если я..." Девятая страничка чистая. Она сдалась, не выдержав до конца. POV Лили Жизнь в клинике вообще замерла, едва-едва сонно шевелясь и намекая, что совсем не была бы против встряски. Но ничего не происходило. Теперь в "палате" нас двое — я и Луна. Точнее, трое — но Северус, не отходящий от Луны, настолько нем и печален, что вскоре перестает восприниматься, как нечто отдельное от Лу. Иногда забегает Томми — он, поганец, живет теперь под мостом и таскает на рынке яблоки и яйца для своих тварюшек, но возвращаться к Петунье отказывается наотрез. Я просто с ума схожу — мне снятся то хватающие его за руку копы, то инспекция, то сам сын, кашляющий и больной. Но прятаться Томми больше негде. Разве что, и правда, возвращаться в приют, к «добрым» психотерапевтам, воспитателям и уколам… Только бы побыстрее встать на ноги! Виктор все так же заходит по утрам, меланхолично записывает, сколько раз я подняла свои коленки к груди и как долго терла суставы ладошками, но больше не пытается пощекотать мне пятку. Я не знала, что можно так скучать по обычному назойливому движению. Игорь задерживается немногим дольше — назначает новую процедуру или разрешает немного поплавать, но не более того. Я пытаюсь достучаться до Виктора в бассейне, жалуясь, что совсем не могу двигаться в воде сама, но он так и не спускается больше ко мне, предпочитая наблюдать с лавочки и протягивать полотенце, отворачиваясь. Да что такое происходит? Это точно заговор. Что ж, если мне не хотят говорить прямо, то я прибегну к любимому способу из детства — подслушиванию. К счастью, колеса кресла двигаются бесшумно по бетонному гладкому полу, и моторчик совершенно не жужжит, так что мне удается незамеченной подобраться к двери ординаторской и приникнуть к ней ухом. Удача! Полчаса я откровенно скучаю — Виктор и Игорь обсуждают что-то медицинское, и я не понимаю этих слов и заумных выражений. Кажется, они говорят о Луне и возможных способах привести ее в себя. Да... Мне искренне жалко Северуса, но, похоже, Луна действительно вознамерилась уйти из этого мира с концами. Месяц она уже лежит тихая и бледная, будто неживая — подключенные к ней мониторы пищат ровно и спокойно, все показатели, как обычно, в норме. Северус, бедняга, совсем осунулся — сидит рядом, сгорбившись и уставившись на лицо Лу тяжелым, немигающим взглядом, будто пытаясь уловить малейшее движение просыпающегося тела. Тщетно. Если бы я только знала, чем обернется тот поцелуй! Томми старается не появляться в клинике вовсе. Лишь иногда, если Северуса насильно уводит продышаться великолепный Люциус Малфой, Томми поднимается на второй этаж привычным ему способом — по подоконникам, и садится рядом с Луной сам. Я никогда не слышу, чтобы Томми что-то говорил, но почему-то у меня складывается впечатление, что он уговаривает Луну вернуться? Томми знает, что виноват — и пытается искупить свою вину. Все же он очень изменился с тех пор, как спрашивал, нельзя ли ему выбросить мертвую птичку в компостную яму... — Игорь, я так больше не могу, — врезается в ухо тихий голос Виктора, и я вздрагиваю, прислушиваясь. — Сколько еще? — Процесс восстановления затягивается, — замечает Игорь спокойно. — Я делаю все возможное. — Ты МАЛО делаешь! — А ты — слишком много, — парирует Каркаров, и я практически вижу, насколько он спокоен и сдержан. — Не отступишься, да? — бессильно шипит Виктор. — Я прекрасно тебя понимаю, но... — Да что ты можешь понять! Ты всю жизнь один, как сыч, прячешься в своих бумажках и исследованиях, ни жены, ни девушки не завел, детей нет! — Это так, — спокойно соглашается Игорь. — Но Долохова это мало волновало. Тишина. Шаги. Я едва успеваю отъехать от двери, но скрыться за углом — нет. Игорь прикладывает палец к губам, маня меня за собой. Я осторожно трогаю джойстики, понимая, что будет разнос. Ой, как же я так... Игорь и я следуем в дальний конец коридора. Хлопнувшая за нами дверь попадает в унисон с грянувшим раскатом грома. Мы стоим на небольшом крытом балкончике без застекления, и здесь особенно чувствуется лзапах подступающей грозы. — Небо хочет упасть, — глупо повторяю я выражение Луны. Игорь достает пачку сигарет и чиркает зажигалкой. Не знала, что Каркаров курит. Небо быстро темнеет — серая пена заполняет весь обозримый простор. Первые капли падают в пыль, отскакивая от нагретой земли, как мячики. Молчим. — Как он? — Держится, — кратко отвечает Игорь. — Может быть... — Нет. Молчим. И ведь понимаю, что Игорь хочет воспитать в Викторе ответственность за пациента, сознание, что личное и профессиональное не должно смешиваться, но так больно... А я? Чем провинилась я? — Мисс Эванс, я прекрасно понимаю ваши чувства, но Виктор чересчур пылок. Ему надо остыть и подумать головой, прежде чем что-то делать, а вместо этого он таскает в кошельке вашу фотографию и в ночную смену слишком часто ходит проверить мисс Лавгуд. Так нельзя. Я намерен выдержать характер. Молчу. Игорь затягивается — его сигареты пахнут совсем не так противно, как те, которые смолил Джеймс. Поэтому я не кривлю нос и не отворачиваюсь — я стараюсь надышаться запахом грозы и ветра, пока не пришлось снова возвращаться в опостылевшую палату. Темнота, ливень. Мой сын сейчас ютится под каким-то мостом, обнимая и согревая своих змей. Где ты, Томми?.. — Вы когда-нибудь видели, как ваш сын летает, мисс Эванс? – вдруг переводит тему разговора Игорь. Молчу. Как еще можно ответить? Конечно, не видела. Люди не могут летать, как птицы, и крыльев у нас нет. Просто Томми очень легкий и юркий, вот и не разбивается, даже спрыгнув со второго этажа, даже спрыгнув спиной вперед — просто перевернется, спружинит о землю ногами, отряхнется и убегает. — Не видела. — А я видел, — затягивается Каркаров. Вытаращиваюсь совершенно неприлично. Игорь, что вы курите? — Не смотрите на меня, как на сумасшедшего, мисс Эванс. В тот день, когда ваш сын залез к вам на второй этаж, я сидел в кабинете этажом ниже и видел его. На стене с той стороны нет ни пожарной лестницы, ни выступающих кирпичей. Томми просто запрыгнул на подоконник нижнего этажа и закинул себя на подоконник второго. Будто он весит каких-то пару фунтов. — Томми и вправду очень легкий... — растерянно замечаю я. Игорь выпускает еще колечко дыма: — Это здесь ни при чем, мисс Эванс. Все дети умеют летать. Вы что, никогда не лазили по деревьям? Хотя да, вы девочка. Тогда спросите вашего друга Северуса, мог ли он в детстве забраться на дерево, макушкой дотягивающееся до третьего этажа, и спуститься оттуда, не поцарапавшись? Скорее всего, он ответит утвердительно. — Отец бил его, — помолчав, признаю я. — Северус, и правда, спасался, залезая на старую грушу. — Вот видите... Игорь долго молчит, гипнотизируя взглядом хлещущие оземь струи дождя. Города не видно за пеленой ливня — ни ветра, ни грозы, есть только тугие струи, барабанящие об асфальт и оставляющие в лужах рябь и фонтанчики. — Помните лилию на моем столе? Киваю. Да, у Игоря в вазе стоит веточка лунных лилий. — Странно только – откуда? Ведь Луна уже месяц лежит в летаргии. — Эту веточку мисс Лавгуд приносила, когда вас только готовили для операции. Я не разрешил поставить цветок рядом с вами, потому что боялся аллергической реакции. Но ведь уже месяц прошел. А лилию будто едва срезали. — Луна умеет немного... чтобы цветы не вяли, — ошарашенная логикой Игоря, подтверждаю я. Мне нечего сказать против, потому, что он ПРАВ! Цветы Луны, даже будучи срезанными, стояли в вазах в три-четыре раза дольше, чем мог бы стоять обычный цветок. Когда я пыталась допытаться, что Луна добавляет в воду, она лишь растерянно улыбалась и пожимала плечами. Ее лилии будто светились изнутри, розы — и мелкие кустовые, и роскошные, крупные, махровые цветки — благоухали так, что тысячи парфюмеров Парижа душу бы продали за секрет этого аромата. Луна никогда не пыталась выращивать цветы для любых магазинчиков, кроме своего, а сама продавала цветы за символическую стоимость, зато букет умела оформить так, как ни в одном магазине флористики не оформили бы. Никогда ее цветы не застаивались в магазинах подолгу. А еще Луна — сама не знаю, как у нее это получается — будто умеет упросить цветок зацвести невовремя. Иначе как объяснить тот факт, что перед днем рождения Нарциссы Малфой, будучи приглашенной к мистеру Малфою вместе с Северусом, Луна потрогала горшочки, стоящие на подоконнике — а наутро распустились все орхидеи, которые миссис Малфой собирала много долгих лет? Ведь Луна не пользуется ни новомодными удобрениями, ни специальными лампами... Только руки и обычная вода... — Виктор, ваш сын, мисс Лавгуд... Знаете, я раньше считал термин "дети-индиго" псевдонаучным. А сейчас... В конце концов, каких-то триста лет назад человечество и помыслить не могло, что однажды мы будем летать на железных птицах, а в еще более глубокой древности даже огню поклонялись, как божеству. Почему-то нынешние ученые возомнили, что знают все, и отрицают существование детей, которые могут обладать "аурой цвета индиго". Конечно, цвет ауры — полная чушь. И всякие популярные нынче шоу экстрасенсов – такая же глупость. Но я смотрю на вашего сына, мисс Эванс, смотрю на Виктора, и вижу одного и того же человека — живущего в клетке собственного тела, как в тюрьме. Таким детям мало этого мира, они стремятся вспомнить, откуда пришли и куда уйдут после смерти. Никто и никогда не сможет доказать, что не существует такого места, где люди умеют ходить по воде, летать и никогда не взрослеть. Ни один из взрослых... Никогда. Меня перебирает мелкая дрожь. Все это звучит, как ересь. И тем страшнее, что Игорь прав. Люди не умеют разговаривать со змеями так, чтобы змеи понимали и отвечали. Люди не умеют летать. Невозможно заставить цветок распуститься одной силой воли. Трудно поверить, что действительно существует что-то, выходящее за грань понимания. Но тогда... Тогда что же за мир я видела в зрачках Виктора? — Дожди все чаще, мисс Эванс, — негромко говорит Игорь, остановившимися глазами глядя на ливень за окнами. — Грозы все громче. Человечество достаточно травило Землю, чтобы она терпела и дальше. Наше поколение исчезнет, как исчезли сотни поколений до нас. Но у детей -"индиго" родятся свои дети, а у тех детей — свои малыши. Станет куда больше людей, спокойно разговаривающих с животными, гуляющих по ночам по потолку, протирающих звезды на ночном небе... Нет, мисс Эванс, я не сошел с ума. Эти сказки — на самом деле предсказание будущего земли. Все они — Питеры Пэны: и ваш сын, и Виктор, и мисс Лавгуд... Все они не повзрослеют никогда. И однажды — я вижу это так же ясно, как вас — вернутся на Землю те, кого в средних веках инквизиторы отправляли на костер. Небо вспучивается, булькает и исторгает из себя яркую, мохнатую молнию. Через мгновение тучи взрываются звуком, будто ставя мощную точку ко всему сказанному. Игорь молча тушит сигарету о поручень балкончика и берется за ручки моей коляски: — К вам кто-то ломится в дверь черного хода, мисс Эванс, — криво усмехается он, перегнувшись через перила на пару минут. — Простите старика за его бредни. Ломилась Петунья. Она, чопорно сжав сумочку тщательно наманикюренными некрасивыми пальцами, окидывает недоверчивым взглядом Игоря, приглашающего ее войти, хмыкает, видимо, уже составив свое мнение о докторе, и смотрит на меня: — Молодец. В одно короткое слово Тунья умудряется вложить и язвительность, и упрек, и обвинение — что угодно, кроме поддержки. Она сама везет меня в палату — и я сразу чую разницу между спокойными руками Игоря, заботливыми — Виктора, твердыми — Северуса, и руками сестры. Даже на колесах я не чувствую себя устойчивой: она толкает коляску рывками, будто намекая на свой героизм и "ах, как мне тяжело, но я буду толкать чертову коляску, потому что ты — моя сестра, конечно, не заслужившая этого". Хочется стукнуть ее, но я не достану. Впрочем, пусть толкает — незачем ей знать, что я спокойно могу кататься сама. Затолкав коляску в проем палаты, Петунья поджимает губы: — Он что, и тут тебя стережет? — кивает она на Северуса, задремавшего на своем посту. К счастью, Тунья не знает Луну и действительно думает, что Северус здесь по мою душу. Грозно шикнув – нечего будить бедного Северуса, он и так почти не спит — указываю сестре на ширму, за которой прячется моя кровать. Пожав острыми плечами, Тунья проходит туда... — Ой, — слышу я голос сына. — Томми! Ребенок кидается мне на шею, злобно поглядывая на Петунью. — Промокший совсем, замерзший, — мои руки трясутся, когда я стягиваю с Томми набравшую воды курточку. — Ты как тут оказался? Давно сидишь? Может, Виктора позвать? Пусть тебе какао сварит! — Нормально, — шмыгает носом Томми. — Я незамерзающий. Есть хочу только. — Я так понимаю, я здесь лишняя, — чопорно высказывается Петунья. Ох, опять ее взгляд в стиле "моя сестра меня не замечает, но я гордая и вполне могу обойтись без нее, если захочу". Пожав плечами, указываю на стул. Тунья садится, сложив руки на коленях и выпрямившись так, будто палку проглотила. Томми устраивается за моей спиной, обнимая за шею и не отпуская ни на секунду. — Как ты... здесь? — вежливо интересуется Тунья. — Нормально, — ровно отвечаю я, поглаживая замерзшие ручки Томми. — Ем, сплю, лечусь. — Скоро ли встанешь на ноги? — так же официально спрашивает сестра и срывается на шипение: — Мать с отцом с ума сходят, седеют, деньги последние собирают, чтобы доченьке в Лондон переслать, а доченька по мужикам пошла, оказывается? — Томми, выйди, — каменею я. Мой сын очень хорошо знает, когда я шучу, а когда лучше сразу слушаться. Вот и теперь он выскальзывает из палаты тихо и незаметно, а я дергаю джойстик, придвигаясь к сестре вплотную, и шиплю ей в лицо: — Лучше было, если бы они знали, что я безногая, незамужняя мать-одиночка? — Все решаемо, — фыркает Тунья. — Можно было бы найти сидячую домашнюю работу, ну, мужчины — дело трудное в твоем положении... А мальчишку сдать обратно — вот и нет проблем. — Сдать Томми? Ты в своем уме, дорогая? — изумляюсь я. — Я в своем, а ты? Мальчишка избалован, нагл, озлоблен. Он постоянно пугал Дадличку! — кудахчет сестра. — Вернон пытался его к работе по дому приставить, так этот негодяй сломал отличный немецкий тостер, совсем новый блендер и забил какой-то гадостью сливное отверстие раковины! За него постоянно приходилось краснеть перед соседями! Прикрываю глаза, пытаясь успокоиться. Прости меня, мой нерожденный сынок, но лучше так, чем, если бы ты выжил и попал к такой вот тетушке. Жил бы в чулане, сутками прибирался в доме, терпел ее свиненка-сына и не смел бы носа на улицу высунуть! Ужас какой! Хорошо, что Томми не из тех, кто позволит над собой измываться! — И вообще, — продолжала увещевать меня Тунья, — он наверняка с дурной наследственностью. Да кроме школы святого Брутуса, никуда его учиться не возьмут! И вообще — зачем тебе чужой ребенок? У тебя есть племянник! Родной! — Мам, дождь кончился, пойдем дышать воздухом! — радостно улыбается Томми, заглядывая в дверь, и Тунья, наконец, затыкается. Не намеренная больше слушать сестру, которую, кстати, никто не звал в клинику, спускаюсь на лифте и выезжаю на парадное крыльцо — небольшое и удобное. Томми, болтая ногами, сидит на перилах и рассказывает, что Базиль и Нагини решили попробовать снова и выбрали уже место для кладки, и что в этот раз он костьми ляжет, но их змейки вылупятся! Я слушаю Томми, любуюсь его вдохновленным лицом и думаю: да пусть он трижды с дурной наследственностью. Он — мой сын! Он — мой единственный, любимый сын! Через полчаса спускается Тунья. — Вернон звонил, — заявляет сестра. Мы еще пятнадцать минут сидим на солнечном крылечке, любуясь умытыми кустами и лужами. Тунья трещит о своем Дадли, не умолкая, и я уже начинаю засыпать. То ли во сне, то ли наяву я вижу смеющегося Томми, протягивающего мне маленьких новорожденных змеек в золотистой чешуе. За спиной Томми – огромные перепончатые крылья, отливающие изумрудной чешуей. Не знаю, прав ли был Игорь, или уставший доктор просто поддался полету фантазии, но я хочу верить в его сказку, я хочу верить, что мой ребенок – не такой, как все, что он не вырастет унылым взрослым, зацикленным на работе, обязанностях и фальши. Томми смеется, и гладит своих гадючек, и зовет меня: — Мама! Я улыбаюсь. Томми хмурится и снова зовет. Странно. Его голос не звучит в моей голове, он доносится откуда-то снаружи… — Мама! Вскинувшись, я вижу, как мой Томми бежит от ограды больницы ко мне, а за ним спешит какой-то чужой человек. Петунья напряженно следит за мальчишкой, и я догадываюсь обо всем сразу и отвешиваю ей пощечину, холодея от ужаса: — Ты — мразь! — кричу я на сестру, дергая кресло к лестнице. — Томми, Томми, скорее! Вовсе не Вернон звонил Петунье. Это Петунья звонила в службу опеки. Обозленная выходками Томми, она решила сама навести порядок в моих делах. И вот сейчас мой сын во весь опор летит по лужам, разбрызгивая воду ботиночками, но ведь разве обгонишь взрослого мужчину? — Томми! Я рыдаю от бессилия — нет пандусов! Нет пандусов, чтоб их! В отчаянии я пытаюсь съехать прямо по ступенькам, коляска переворачивается, я падаю и больно ударяюсь боком. В глазах темнеет, но надо ползти. Я вцеплюсь этому ублюдку в ногу зубами, и пусть он отпустит моего сына! Ах, где сейчас его гадюки, когда они так нужны? Строят свое гнездо, забыв о своем повелителе-драконе? — Томми! Его уже волоком тащат к калитке, хотя Томми извивается, как уж на сковородке и, кажется, сам вцепляется зубами в руку инспектора. — Оставьте моего сына в покое! Петунья напряженно следит за борьбой инспектора с ребенком и даже не делает попытки помочь мне подняться. Хлопает дверь. Я слышу голос Виктора. Услышал, спустился за мной! Но мне некогда ждать, пока помогут и поднимут, пока догонят и отобьют моего ребенка у чужих людей... Я поднимаюсь на колени, нечеловеческим усилием перевернувшись, подтягиваюсь на перилах крылечка, отталкиваюсь… Мои мышцы вспоминают.. Напрячь носок, оттолкнуться, выбросить голень вперед, опустить ногу, напрячь бедро другой ноги, перенести тяжесть… Судорога скручивает уснувшие, казалось бы, навсегда мышцы, адская боль заставляет застонать, но я все же бросаю тело вперед, пробираясь через вязкий воздух – шаг, два, три… И лишь в последний момент ощущаю на себе добрые руки Виктора, поддерживающие и не дающие упасть. Выскочивший следом Игорь легко догоняет инспектора и перекрывает выход: — Еще шаг — и вам придется познакомиться с моим адвокатом, — предупреждает Каркаров, дергая Томми на себя. — Люциус Малфой будет счастлив узнать, что инспектор опеки ведет себя с детьми подобным образом и имеет наглость забирать их на глазах матери-инвалида. — Она — не мать, — открывает рот инспектор. — У нее нет документов на ребенка. — Она сейчас встала из инвалидного кресла, мистер. Руки прочь от мальчика. Покосившись, инспектор отпускает Томми, и тот со всех ног кидается ко мне, вцепляясь в адски болящую от судороги ногу: — Мамочка-а-а-а! Петунья мнет сумку, потихоньку отходя назад, но я замечаю ее маневр и поднимаю голову: — Тунья... Сестра подбирается, затравленно озираясь. — Спасибо. — Спасибо? — непонимающе переспрашивает Петунья. — Но... Виктор держит меня, но все же — я стою. Я стою на своих ногах, и я чувствую боль — благословенную боль в отвыкших от движения мышцах. Томми подкатывает коляску, и Виктор усаживает меня туда — мягко и осторожно. Потом опускается на колени, снимает с меня легкий кед и говорит: — Давай же, Лили. Еще раз. Для меня. И я, медленно вспоминая похороненные надежды, сгибаю пальцы. Два раза. POV Северуса Наверное, я напоминаю сейчас собаку — большую, лохматую, брошенную хозяином собаку. Глаза болят, но я не могу позволить себе спать — вдруг она очнется? Игорь говорил, что это может случиться в любой момент... Она улыбается. Она не перестает улыбаться. Неровно отрезанные волосы уже начинают отрастать, и я бездумно перебираю ставшие такими короткими и легкими прядки. Я так любил погружать руки в ее вечно перепутанные волосы, всегда пахнущие травами, а теперь у Луны на затылке топорщится смешной ежик — в отчаянии Луна отхватила волосы прямо под корень. Зачем? "Если у волшебников сила в волосах..." Она всегда просила меня не стричься, даже летом, когда мои длинные волосы порядком мешали. Приходилось собирать в хвост, а Луна, поганка маленькая, все пыталась заплетать мне косички. Что же я наделал... Я идиот. Я боялся, что Луна захочет ребенка, считал, что не готов... Да я не отходил бы от нашего малыша ни на шаг, терпел бы и ночные крики, и памперсы, и вечно разбросанные по дому игрушки — когда он подрос бы немного. Если бы родилась девочка, я таскал бы ее на шее, и не было бы в мире более балованного ребенка. Луна была бы отличной матерью, жаль, я оказался идиотом. Если бы я только мог как-то позвать ее, попросить прощения... Может быть, она услышит... — Прости меня, — впервые за долгие дни нарушаю я тишину. До сих пор я умолял про себя. Язык будто распух и еле ворочается — я не знаю, что еще сказать. Что я дурак? — Я дурак. Что не хотел дурного? — Я не хотел... Опускаю голову ниже: к чему все это? Луна решила дать мне свободу. "Так ешьте ее, о, волки"... У свободы, кстати, отвратительный вкус. Хлопает дверь. Я нехотя поднимаю голову: это Лили и Виктор. Виктор буквально тащит ее на себе, но и Лили старательно перебирает ногами, опираясь на палочку. Ее мышцы все еще плохо работают, но Лили упорно старается ходить все больше, хотя Игорь и советует не перенапрягаться поначалу. Смеется. Помирились? — Виктор... ай! Ты слон! — жалуется Лили, когда Крам нечаянно наступает ей на ногу. — Отпусти меня... ай! В коляску, дурень! Красный и отдувающийся Виктор сажает Лили в коляску и сам чуть не падает на кровать: — Уф. — А говорил, с рук спускать не буду, — надувает губы Лили, хотя глаза ее смеются. — Не буду, — Виктор встает и тянется к Лили, но та бьет его по рукам: — Да шучу я! Вдруг Лили становится серьезней и поворачивается ко мне: — Северус, как? Этот вопрос она задает каждый день с тех пор, как Луна уснула. Я отрицательно мотаю головой: волосы завешивают мне лицо, и Лили не видно, как я кривлюсь. — Можно я с ней... поговорю? Виктор, иди сюда. Приподнимаю бровь — что придумали эти двое? Пусть. Хуже уже не будет. Отодвигаюсь, позволяя Лили с трудом пересесть на край постели Луны, рядом садится Виктор. — Лу, ты меня слышишь? Писк приборов не сбивается ни на миг. — Луна, ты прости меня. Я же не хотела. Я не думала, что все так обернется. Слушай, я и Северус — мы никогда не были бы вместе. Мне с ним скучно, ему со мной — стыдно. Лучшие самые друзья. Он тебя любит, дуреха. Ты просыпайся поскорее, он тут один с ума сойдет. — Один? — переспрашиваю я. Лили виновато смотрит на меня, перебрасывает за плечо рыжую прядь и разводит руками: — Северус, в общем... Мы уезжаем скоро. Я, Томми и Виктор. В Россию. Теряю дар речи. Что это за новости? — Игорю пришли добрые новости, — объясняет Лили. — Долохова убили свои же, Каркарова больше никто не ищет, про него вообще забыли давно. Игорь — великолепный врач, ему незачем больше прятаться и лечить под прикрытием. Виктор, само собой, едет с ним. А я... — А ты — влюбилась, — констатирую я, и Виктор краснеет. — А что, — с вызовом заявляет Лили, — нельзя? Я, между прочим, красивая и почти здоровая женщина. Виктор втихаря щекочет Лили за пятку и получает тычок в бок. — Так что выползай из своего анабиоза и скорее пожалей Северуса, а то он тут с ума сходит! — говорит Лили приборам и вдруг утешающе гладит Луну по остриженным волосам: — Глупенькая же ты у нас, наивная... Северус, мы пойдем собираться. К родителям еще заехать хочу. И они уходят. Что ж... Если Каркаров скоро покинет Лондон, то мне придется забрать Луну домой. Боюсь даже представить, что будет, если состояние Луны не будут контролировать умные машинки... Опять хлопает дверь. Забыли что-то? Нет, это Люциус. А он тут что делает? — Пойдем, подышим, затворник, — Люциус сует мне в руки рюкзак. — И забери своего кота! Из рюкзачка высовывается ушастая серая голова. — Чем тебе котик помешал? Люц, ты же знаешь, я не могу за ним смотреть пока... — Пойдем, подышим, — настаивает Люциус. — Да оставь кота! Пожав плечами, вытряхиваю Хвоста на кровать Луны. Кот сразу же забирается ей на грудьи обнимает лапками за шею. Хозяйка. Улыбнувшись — пусть и вышло криво — спускаюсь за Люциусом на крыльцо. Люциус сразу же вытаскивает сигареты. Нервничает? На моей памяти Люциус курил только три раза: когда Драко чуть не пролетел с институтом, когда от него ушла Нарцисса, и когда... Прошу прощения. Два раза. Сейчас — третий. — Игорь уезжает, слышал? — с места в карьер заявляет Люциус. — Слышал. Меня уже обрадовали, — мрачно отвечаю я. — Что делать будешь? — Заберу Луну домой, — пожимаю я плечами. — Лечения летаргии нет, показатели, слава Богу, стабильны... — Целовать спящую красавицу пробовал? — Что? — Да я так, извини... Люциус глубоко затягивается и щелчком отправляет сигарету в урну. Поворачивается — я поражаюсь перемене в его глазах. — Я ухожу от Скабиора. Нет, сегодня поистине день удивлений. — Почему??? — Нарцисса. Она вернулась. О, Северус, представляешь? Она бросила своего смазливого писаку и вернулась! Если бы ты знал... Я знаю. Я знаю, что Люциус любит свою жену больше жизни. И когда их обоих взял в заложники сбежавший из тюрьмы зэк, которого Люциус отказался защищать, и держал Нарциссу на мушке, Люциус поседел. Ему везет, что он блондин — седину не видно, и даже маскировать ее не приходится. Только я видел его потом — с остановившимся взглядом, держащим за руку храбрившуюся жену... Это было ужасно. — Что сказал Скабиор? Как ты... теперь? — Предпочту любовь — удовольствиям. В конце концов, Нарцисса — моя жена, и я выбрал ее, и я люблю ее. А мой мазохизм можно вылечить. Правда, Северус. Я счастлив. Так что извини, мы уезжаем завтра — в Венецию, будем пить вино и кататься на гондолах. Кота придется оставить тебе. Я собираюсь, кажется, еще что-то спросить, когда мысль прерывает истошный кошачий вопль. Вспомнив, что оставил окно открытым, холодею — свалился? Нет, Хвост сидит на подоконнике. И утробно воет, распушив хвост. Луна! Скачками через три ступеньки взлетаю на второй этаж, распахивая дверь. — Луна! Глаза открыты. Глаза открыты! — Игорь! — мгновенно оценивает ситуацию Люциус. — Игорь!.. Все будет хорошо. Теперь все будет хорошо.

* * *

*примерно через полгода* — Близнецы, мистер Снейп, — сообщает врач-узист, водя датчиком по животу округлившейся Луны. Она счастливо улыбается мне, сжимая руку. Она уже совсем не боится врачей. Я же сижу, обалдевший от радости и не знаю, куда себя деть. Близнецы! Дочь и сын! — Поздравляю, — дежурно улыбается врач, убирая датчик. — Приходите на обследование через две недели, нужно взять анализ крови. Мы уже не слушаем. Выскочив в коридор, мы обнимаемся на глазах у очереди под одобрительный присвист таких же, как я, пап, правда, более молодых. Близнецы!!! Луна заговорила спустя несколько дней после пробуждения. Слова давались ей тяжело, но я все равно не слушал — обняв Луну, я шепотом извинялся снова и снова, и кажется, вел себя, как совершеннейший мальчишка, но как же я был счастлив. Потом Луна объяснила: кот Хвостик, обняв хозяйку лапками, отдал одну из своих кошачьих жизней, чтобы Луна очнулась. Она слышала все, что я говорил ей и то, что я хотел сказать. Она слышала Лили и Виктора. Слышала Томми. Только вернуться не могла. — Я видела маму, — доверительно сообщила Луна, потираясь щекой о мою ладонь. Пришлось заново учить ее ходить — после долгого сна ее мышцы ослабли. Игорь, ради такого случая задержавшийся в стране, заставил Лили заниматься вместе с Луной, и вскоре обе стали вполне уверенно передвигаться, хотя Лили и нужна была палочка. Ничего, скоро и палочка будет отброшена за ненадобностью. Виктор, кажется, собирается жениться и усыновить Томми, как только они вернутся в холодную и неприветливую Россию. Впрочем, там любимая работа Игоря, перспективы для Виктора, там нет меня — и это самое главное для них. Мне кажется, Виктор все-таки ревнует. Все же я поседел — стресс не прошел даром. Паутинка белых волосков покрыла мои виски, но Луна категорически запретила мне постричься и сказала: — Я свое волшебство потеряла, так хоть ты не делай глупостей. Конечно, свое волшебство Луна никогда не теряла. Едва выйдя из больницы, она кинулась к своим "бедным цветочкам" и не вылезала из теплиц, пока не привела сад в порядок. Будто почуяв в ней новые жизни, некоторые кусты выбросили свои бутоны практически в начале октября — и это, спрашивается, не волшебство? Пускай у Луны осталась "последняя кошачья жизнь", но теперь никто и никогда не посмеет убедить ее, что я разлюбил. Я буду таскать нашу дочь на шее и позволять ей плести мне косички, а сына научу тонкой науке химии, и вместе с ним мы обязательно совершим какое-нибудь великолепное открытие и будем разливать по флаконам известность, варить триумф, затыкать пробкой смерть... Конечно, мой сын будет разительно отличаться от того стада болванов, которое обычно приходило ко мне на пары. — Куда теперь? — спрашивает Луна. — Домой. Конечно, домой. Куда еще? В уютное наше гнездо, где скоро прибавится криков и суеты. Мы будем сидеть на незаправленной постели и читать старомодные бумажные письма. Мы будем радоваться — за Люциуса и Нарциссу, справляющих свой второй медовый месяц, за Лили и Виктора, поженившихся в России, за Томми, чей талант был признан и принят каким-то русским серпентологом... Мы порадуемся за Игоря, основавшего свою новую клинику с нуля — теперь уже легально, и пожелаем ему добрых и некапризных пациентов. Мы не будем спать полночи — Луна будет учить меня рисовать. А утром мы едва продерем глаза, запутавшись в одеяле, в объятиях друг друга, от возмущенного мяукания серого разбойника-кота, сетующего, что его пожизненная порция печенки еще не в миске. Мы будем жить! Маленький белый котенок никогда больше не усомнится в надежности своего друга, несущего крохотный пушистый комочек через маковое поле. Я обещаю. Конец.