Небо хочет упасть

Дом наш темен и странно тих. Не зажгу в коридоре свет. Я чуть-чуть помолюсь за них на лохматый со сна рассвет. Все кончается в жизни вдруг, как приходит с небес зима. Говорил он, что просто друг, но кого обнимал во снах?.. Вот бы мне навестить отца, посмотреть, как кусты цветут… В Темзу канули два кольца: пусть русалки их там найдут. Небо хочет на нас упасть – в сером Лондоне вновь дожди. Я не буду тревожить вас, только вечера ты дождись… Я срезаю ему букет, только руки дрожат слегка: нужно срочно исчезнуть мне, так, чтоб он не решил искать. Дом наш темен и страшно тих, тишина ведь смеется злей… Я чуть-чуть помолюсь за них и уйду в тишину полей. ____________

POV Лили

— Мама, мама, смотри, что я нашел! Томми подбегает ко мне и протягивает руку с раскрытой ладонью. Если бы я могла ходить или хотя бы стоять, я отшатнулась бы в ужасе, но приходится натянуто улыбаться и все крепче сжимать подлокотники инвалидной коляски. — Да, Томми, умница. Почему бы тебе не похоронить бедную птичку под старой яблоней? — Зачем? – возражает мой приемный сын. – Можно просто выбросить в компостную яму. Сглатываю – Боже, откуда эта жестокость? Кем были твои настоящие родители, Томми Риддл? Почему ты такой злой, маленький человек? Выбросить трупик синички, откопанный неизвестно где, в компостную яму… Интересно, а если бы я умерла там, на пешеходном переходе, ты тоже выбросил бы меня в яму? Как птичку? — Нет, — достаточно твердо говорю я, разворачивая инвалидное кресло. – Вон Рем идет. Пойди и попроси у него коробочку для гробика – птичку надо похоронить, и точка! Хмурится, маленький изверг, выщипывает из хвоста синички два перышка, ломает их, роняя на землю. — Почему? Детский психолог, которого нам порекомендовал Люциус, друг Северуса, всегда говорил, что нельзя применять эту фразу слишком часто, что ребенок должен сам осознать, где он неправ… — Потому, что я так хочу! – не удерживаюсь я. Томми обиженно смотрит на меня, швыряет трупик синички под дерево и убегает за калитку. Опять до ночи будет шляться по лесу, и заниматься неизвестно чем. Скорее всего, смастерит рогатку и будет стрелять по белкам. Ох, это невыносимый ребенок! — Лили, что стряслось опять? – ко мне подбегает Ремус, наклоняется, нежно целует, а потом берется за ручки коляски, чтобы отвезти меня в дом. – Что твой маленький бандит опять учудил? Я не отвечаю – меня колотит крупная дрожь. Маленькие лапки мертвой синички, скорченные в предсмертной судороге и уже окоченевшие, напомнили мне мои собственные мертвые ноги – тощие, синюшные, бессильные. Врачи говорят, что я никогда больше не смогу ходить, и что мне вообще повезло, что я не осталась полным паралитиком на всю жизнь. И зачем я такая Ремусу? Сама удивляюсь. Мужчины в наше время придирчивы и капризны, чуть твои ножки пухлее, чем надо, и все – их уже не обольстишь короткой юбчонкой. А уж мои-то ноги… Северус подарил мне новомодную коляску с моторчиком. Неужели он думает, что моторчик и джойстик заменят пару здоровых ног? Ненавижу его. Не-на-ви-жу. Ремус поднимает меня на руки и осторожно переносит на кровать. Это удается ему легко и просто – я так похудела, что кости просвечивают. От меня прежней не осталось ничего, кроме волны рыжих волос: и Ремус, и Северус в один голос твердят, что они прекрасны и что стричь их нельзя. Рем еще и русалкой обзывает, скотина. Ремус садится на кровать и устраивает меня у себя на коленях. Он так нежно и осторожно обнимает, что разбирает злость – я не могу понять, зачем ему такой суповой набор, как я? Что заставляет его заботиться о безногой? Таскать на руках в ванную и помогать мыться? Носить на руках с этажа на этаж? Не могу понять. Не-мо-гу. После предательства Джеймса я выгорела внутренне. В сердце образовалась ядерная пустыня, и ничего не тревожит ее ледяного покоя. Что-то внутри шепчет: зря ты не осталась с Северусом. Он заботлив, он любил тебя искренне и баловал до последнего, как мог. Сейчас была бы ему жена, возможно, носила бы его ребенка, ходила бы в женскую консультацию по вечерам… Ходила бы Ходила бы. Ходила бы… — Отстань от меня, — грубо отпихиваю я Ремуса, потянувшегося к моим губам. Этот блаженный, кажется, даже не обижается – только укладывает меня в постель: — Надо помассировать ноги. Мнет, растирает мои мертвые конечности. Я даже пальцев его не чувствую. — Отстань от меня, Ремус! – повышаю я голос. — Лили, не дури, тебе надо делать массаж каждый день, — увещевает Рем, переходя к стопам. — Отстань! Я не хочу! ОТВАЛИ! Мой крик заглушает взрыв разбившегося окна. Ремус падает на меня с криком – его плечо кровоточит. Крупный осколок кирпича валяется в россыпи осколков. На кирпиче – красная кровь. Я с трудом пересаживаю свое непослушное тело в коляску и подруливаю к разбившемуся окну, хрустя колесами по стеклам. Внизу я вижу Томми с рогаткой – и даже отсюда, со второго этажа, я различаю ненависть, кричащую из его глаз. Томми ненавидит Ремуса. Решил защитить маму. — Ненавижу его! – выкрикивает Томми, бросает рогатку и убегает за калитку. Все, сегодня его можно не ждать. Я потом поговорю с этим молодым человеком. Серьезно поговорю. А сейчас я подруливаю к Ремусу – он оправился от шока и сейчас зажимает рану ладонью, шипя от боли сквозь зубы: — Синяк будет. — Погоди, я сейчас… Где аптечка? — Я сам, — пытается встать Ремус, но я пихаю его рукой в бедро и злобно смотрю снизу вверх: — Я способна сама доехать на этой коляске куда угодно! Где аптечка? — В кабинете, — сдается Рем, поджав губы. В кабинете. Оу, это на втором этаже! Ну ладно, я справлюсь. Справлюсь. Я докажу этому упертому лунатику, что я способна о себе позаботиться! Подрулить к лестнице не составляет труда – косяки дверей специально для меня расширены, а пороги убраны, и колесам не мешает ничего. Сейчас – испытание посложнее. Пандус. Две деревянные полосы ведут на второй этаж, по бокам – поручни, чтобы тащить себя наверх. Я никогда не пользовалась пандусом, мне проще было подождать, пока Ремус отнесет меня вниз на руках и усадит в кресло. Но сейчас – это дело принципа. Я цепляюсь за поручни и пытаюсь подтянуть себя наверх. Колеса кресла попадают точно на пандус. Это хорошо, осталось чуть-чуть, немножко… Вот я подтягиваюсь еще раз, еще… Все ближе второй этаж. Осталось только преодолеть пару дюймов… Кресло выскальзывает из-под меня и с грохотом уезжает вниз, заваливаясь. Я остаюсь висеть между этажами на поручнях, с ужасом понимая, что не поднимусь – руки слабеют, а ноги все равно ничего не чувствуют. На мой крик прибегает Ремус – и только он спасает меня от падения, успев подхватить. Меня, брыкающуюся, ревущую, он доставляет наверх, усаживает в кресло, поднимает на второй этаж мою коляску, а я все это время ору: — Ненавижу! Ненавижу! Тебя ненавижу, Томми ненавижу, Северуса ненавижу, Луну, Люциуса, всех ненавижу! Себя, безногую, ненавижу! Почему я не сдохла, когда была возможность? Почему, почему, почему? Такое состояние со мной не впервые – и остановить истерику можно только уколом. Ремус мастерски скручивает меня и втыкает в ничего не чувствующий зад шприц. Я ору и бью его, пока двигаются руки, пока есть силы держать веки открытыми, потому что я усну, а завтра проснусь – и будет снова инвалидная коляска, заботливый до зубовного скрежета Люпин и маленький садист-сын, спрашивающий, почему нельзя отправить мертвую синичку в компостную яму. Будет снова одно и то же. Буду я – с мертвыми ногами, с пустым навеки чревом, с выступающими коленками, укрытыми теплым пледом, неспособная даже помыться без посторонней помощи… — Ненавижу, ненавижу, ненавижу тебя, Люпин! Сгинь, уйди, отвали, ОТСТАНЬ! Веки тяжелеют, наливаясь свинцовой тяжестью, но руки еще двигаются – или мне кажется, что двигаются? Вот я поднимаюсь на мгновение из кресла – Ремус перекладывает меня в постель, разворачивает на бок и прижимается сзади всем своим худым, нескладным телом. Он крепко держит меня, вяло извивающуюся, и гладит по разметавшимся волосам, а мне кажется, что это не волосы обвили мне шею, а змея, огромная гадюка Нагини, которую Томми притащил позавчера из леса и хотел поселить в нашей ванной.

POV Северуса

— Ура, ура, ура-а-а-а-а! – слышу я несущийся по дому вопль счастья. Красная ручка вываливается из пальцев, оставляя неровный росчерк поперек контрольной. Ну, сделаем вид, что я хотел зачеркнуть всю страницу – все равно ставить D. Хотя школьники, у которых я теперь веду химию, и любят мой предмет, от двоечников нигде нет спасения – всегда найдется один такой Лонгботтом от науки, который будет хлопать глазами у доски, блеять, ломать новенький длинный кусочек мела, крошить на пол и от отчаяния пытаться расписать реакцию кислоты с кислотой. У меня такое ощущение, что в школе мне не хватает воздуха – все, чему я учу детей, это так примитивно! Пытаться вдолбить в головы ничего не соображающих пятиклассников таблицу Менделеева… — Расцвел, расцвел, расцвел!!! – влетает звонкий крик в дверь, а следом влетает и Луна, бросаясь мне на шею. От неожиданности удержаться на стуле не получается – крякнув, ножки подламываются и мы оба летим на пол. Едва не взвыв – моей старой спине падение совсем не понравилось, — я пытаюсь сообразить, что случилось. Кто расцвел? Когда? Зачем? Луна целует мне лицо, задыхаясь от восторга: — Кактус! Твой! Который ты в прошлом году подарил! Расцвел! — Это так удивительно? – улыбаюсь я, стараясь не думать об обиженной нападением и падением спине. — Северус, кактус этого вида цветет раз в пятьдесят лет! – светится Луна. Она лежит на мне и болтает ногами в воздухе, счастливо жмурясь. Вот ведь – с утра небо хмурилось, я был сонный, уставший, злой после проверки контрольных девятиклассников… А сейчас будто солнышко в окно заглянуло. — Отлично, пойдем, посмотрим – улыбаюсь я, — а то до следующего его цветения я точно не доживу. Улыбка сходит с лица Луны мгновенно – и заглянувший в комнату солнечный луч боязливо отступает. — Никогда так не говори. Ты будешь жить вечно. И столько уверенности, столько непреклонной уверенности в ее голосе, что на мгновение я даже верю, что никогда не умру. Ее кактус, который я и впрямь притащил домой из школы, действительно ожил. Колючий шарик, который я нашел на подоконнике в химическом кабинете, загибался в совершенно сухой почве и тесном горшке. Луна, едва увидев «бедный цветочек», всплеснула руками и кинулась выпаивать-подкармливать кактус, и даже пела ему на ночь колыбельные. Она носилась с ним, как с любимым ребенком, и радовалась, когда пузатый шарик выбрасывал новые иголки или пухнул, насасываясь влаги. Меня же кактус не любил – стоило подойти к нему, и вот в мякоти ладоней уже торчат колючки. А сейчас этот разбойник расцвел. Выбросил стрелку и крупный бутон, а на следующий день распустился огромным белым махровым цветком. Правда, запах у него тот еще – прикрыв нос ладонью, я тихо надеюсь, что мой завтрак не выскочит из желудка: цветок воняет тухлым мясом и самозабвенно привлекает мух. — Правда, он великолепен? – скачет вокруг меня Луна, сияя глазами. – Ой, Северус, он замечательный! В этом вся Луна. Лили могла скорчить недовольную мордочку, если подаренные мной сережки не подходили к платьицу или если туфельки были на недостаточно высоком каблуке… А Луна – совершенно неприхотливая, ей дай лейку, воткни во дворе в землю палку, и Луна будет поливать эту палку и петь ей песенки, и танцевать вокруг, вырисовывая в воздухе руками немыслимые кренделя. А самое волшебное в Луне то, что потом эта палка обязательно зацветет, как обернулась цветущим жасмином та кривая гадость в зарослях крапивы, которую Луна пестовала полгода. Луна снова кидается мне на шею, и я снова не выдерживаю ее пылкости и напора – падаю на диванчик, как подкошенный. Смеется, поганка, обвив руками мою шею, ласково целует в нос, в самую горбинку, оставшуюся после издевательств Макнейра, лоб, щеки, бегущие к уголкам рта складочки… Тело мое стареет, а душа наоборот, как сказала Луна – никогда не умрет, я знаю. Рядом с ней не умрет. Луна устраивает голову на моем плече и, наконец, затихает, и я могу беспрепятственно запустить руку в ее вечно спутанные волосы. Луна улыбается, и я отмякаю душой. — Северус? – тихо зовет Луна, поднимая глаза. Я не выдерживаю и приникаю нежным поцелуем к ее приоткрытым в вопросе губам. Ее хочется носить на руках, ее хочется целовать, ее хочется баюкать на коленях… — Что? — А тебе не кажется, что в доме как-то пустовато? Я подбираюсь. Почему сейчас??? — Никто не шумит, не носится, — задумчиво продолжает Луна, водя пальчиком по моей груди. Ну, почему сейчас? Я еще не готов! Я боюсь! Я слишком старый, чтобы становиться отцом! Я еще не отошел от приключившегося с Лили! Боже! — И заботиться не о ком, ну, не считая теплиц, — улыбается Луна, не замечая ужаса, сковавшего меня по рукам и ногам. – Но ведь через каких-то три месяца зима, а зимой цветочки спят, и поговорить не с кем… Закрываю обреченно глаза. Рази, Боже, что уж теперь… — Я хочу котенка! – счастливо выпаливает Луна, и я распахиваю глаза. — Котенка??? Нет, однажды я точно получу с ней инфаркт. Луна же, бессовестная, радостно улыбается, ожидая моего решения, и щекочет мне руки своими волосами, играя с локоном. — Два маленьких котенка поссорились в углу… — тихонько поет Луна, уже поглощенная своими мыслями. Могу поклясться, что она уже мысленно играет с маленьким животным и пристраивает ему на шею бантик. Вздыхаю – ну, раз котенка… Аллергия ведь может и пройти через двадцать-то лет? — Хорошо, купим тебе котенка… Конец фразы тонет в радостном визге Луны.

POV Лили

Я просыпаюсь тяжело – после укола разлепить веки почти невозможно. Нет силы в руках, чтобы перетащить себя в кресло, нет силы в пальцах, чтобы управлять джойстиком, нет силы в мозгах, чтобы сообразить, сколько времени. Я заруливаю в ванную, пускаю воду, смахиваю в раковину все зубные щетки – а нечего было так высоко их ставить! – и ожесточенно чищу зубы, измочаливая щетину. Ополоснув лицо холодной водой, я немного просыпаюсь и выезжаю к лестнице. Обычно я зову Ремуса, но сейчас его нет в обозримом пространстве, и я решаюсь спускаться сама. Что я, совсем инвалид, что ли? Всего-то надо держаться за поручни, кресло будет само съезжать, это легче, чем забираться вверх на колесах. Вот так, еще немного, еще… Победа! Я внизу! И не нужен мне никакой Рем, я и сама могу позаботиться о себе! Так… Теперь завтрак. Коробка хлопьев стоит в шкафчике, и мне не дотянуться. Не беда, я возьму мюсли – хоть я и терпеть не могу пареную овсянку, зато не нужно звать Люпина, чтобы поесть. Чайник закипает быстро, радуя вырывающимся из носика парком… Овсянка – гадость! Зато не нужно звать Люпина. Когда Ремус сидел под дверьми реанимации, а потом – в моей палате, он был мне необходим. Я отходила от предательства, от потери ребенка, от известия, что мой позвоночник поврежден непоправимо… Ремус заботился обо мне, как о родной, даже памперсы мне менял, стыдно вспомнить. Он таскал мне вкусные пирожки, подкармливал Томми, рассказывал смешные истории и говорил, что непременно сломает Джеймсу шею, если увидит – и скалился, как самый настоящий волк. А он бы и сломал, если бы Джеймса и Сириуса не арестовали и не посадили на пять лет – теперь я долго не увижу предателя-благоверного и его мерзкого дружка, сбившего меня на мотоцикле. Ремус вытирал мне слезы, когда спина болела так, что не было сил вдохнуть. Ремус мазал зеленкой мои царапины, оставшиеся после того, как меня протащило по асфальту, и рисовал этой зеленкой мне на спине ромашки. Мозг понимает, что он заслужил мою любовь больше, чем Джеймс, и может быть, больше, чем даже Северус, а сердце молчит. Молчит и ничего не хочет… — Проснулась? – в кухню влетает Люпин, нарушая мое уединение. – Звонила школьная учительница Томми. Нас вызывают в школу. — Сходи, — равнодушно киваю я, поглощая невкусные мюсли. — Вызывают нас обоих, — присаживается Ремус рядом. – Мы влипли, Лили. Томми избил девочку. Равнодушие слетает с меня вмиг: — Поехали. Машина у Ремуса старенькая, и специального устройства, помогающего инвалиду взобраться внутрь, в ней не предусмотрено. Поэтому коляску мы оставляем дома – Ремус будет носить меня на руках и в школу, и из нее. Сейчас мне не до возмущений таким унижением: меня разбирает страх. Что учинил Томми? За что избил одноклассницу? Что могло такого произойти? Люпин рулит молча и как-то злобно: его пальцы, накрепко обхватившие руль, почти побелели. На самом деле в этом задохлике таится дурная сила – я своими глазами видела, как он раздавил стакан. И он не любит Томми — всегда повторял, что мальчишка дурно кончит, что его родители наверняка были алкоголиками или наркоманами, что его лечить нужно… Но Томми МОЙ, он мой! И я буду за него бороться, даже если, в конце концов, Томми убьет меня саму. Люпин бережно вытаскивает меня из машины, и я лишь легонько чиркаю стопами по асфальту. Он берет меня на руки и несет к кабинету директора – слава Богу, идут занятия, и никто не увидит мои слабые безжизненные конечности. Рем заносит меня в кабинет и устраивает на стуле как раз вовремя: через несколько секунд дверь распахивается так, что ручка буквально взрывается о стену, и разъяренная директриса затаскивает упирающегося и орущего Томми: — Поглядите на своего сына, мисс Эванс! Томми зол, как черт – и выглядит так же. — Она сама начала! – вопит маленький разбойник, выворачиваясь из цепких лап директрисы. – Сама начала! — Что бы она ни сделала, юноша, это не повод..! — Успокойтесь! – рявкает Рем так, что я вздрагиваю. – Объясните толком, что стряслось! — Ваш бандит, — директриса тяжело дышит и выворачивает руку Томми все сильнее, — избил девочку. Миртл в больнице с двумя переломами. Это вам так с рук не сойдет! Ждите инспекцию из опеки! Вы просто не понимаете, с кем связались! Родители Миртл – уважаемые люди и так просто не спустят этого с рук! — Томми, что тебе сделала девочка? – спрашиваю я как можно ласковее. Томми молчит и вырывается, не замечая, что его рука уже синеет. — Отпустите ребенка! – шипит Люпин, чуть ли не скалясь. – Иди сюда, Том Риддл. Объясни, что тебе сделала мисс Миртл? — Спросила, как мама ходит в туалет – под себя или в памперс! – выплевывает Томми злобно. Директриса от неожиданности выпускает руку Томми, и совершенно зря – мальчишка отшатывается в дверной проем и через секунду его уже нет. — Ищи ветра в поле, — вздыхаю я. Ремус решительно поднимается со своего места и берет меня на руки, игнорируя взбешенный взгляд директрисы: — Как вы можете быть таким спокойным? Миртл – маленькая, тихая девочка, и без того забитая… — Знаете, я сам покалечил бы за такой вопрос, — скалится Люпин. – До свидания, а лучше – прощайте. Томми больше не будет учиться в этой школе. Я молчу, будто меня тут нет, и перевариваю – Томми перешел всякие границы. Однажды он покалечил дворовую собаку – бедное животное хромало и скулило под воротами больше месяца. Птичек и белочек я уже перестала считать. Но девочку! Одноклассницу!.. Томми мы находим в машине, на заднем сидении, притихшего, но не растерявшего злости, сквозящей из его темно-карих глаз. Ремус спокойно садится за руль и блокирует двери – случалось, что Томми выскакивал из машины на ходу, и что удивительно, не калечился при этом. Сам Томми на мои удивленные вопросы отвечал: «Мама, не волнуйся, я умею летать». — Едем домой, — тихо говорит Рем, выруливая со школьного двора. Дома Ремус непривычно тих и задумчив, и я уже решаю, что он спустил Томми с рук его выходку с маленькой Миртл, но не тут-то было. Вечером, когда уже пора ложиться спать, Рем приносит в постель не только вечерний чай, но и телефон, и записную книжку: — Я позвонил мисс Трелони. Она будет завтра. — Что? – давлюсь я чаем. – Рем, а со мной посоветоваться? Трелони? Да она самый бездарный психолог из тех, кого я знаю! — А кого ты еще знаешь? – щурится Ремус. – Трелони – идеальный вариант, потому что она – единственный вариант! Та выскочка, которую рекомендовал нам Малфой, не умеет ничего, кроме как повторять, что все это израстется и пройдет само. Кого следующего убьет твой приемыш? Меня? Тебя? Ты взяла этого ребенка из детдома, не посоветовавшись со мной, так будь добра, отвечай за свои поступки! — Ты забрал меня сюда, не посоветовавшись со мной, — тихо отвечаю я. — Так будь добр, принимай мои поступки, как должное. Ремус застывает и неверующе переспрашивает: — То есть, тебе не нравится наш дом? Я молча отворачиваюсь к стене. Этой ночью Рем со мной не спит. Только под утро я ощущаю, как мне поправляют одеяло, и чувствую поцелуй в ухо. И слышу тихое: «Спи, мамочка, любимая». Он не безнадежен.

POV Северуса

Я уже час слоняюсь по птичьему рынку – ищу для Луны котенка. Забавные меховые комочки глядят на меня из корзинок, клеток и даже ведер, а я только зажимаю нос ладонью, чтобы, не дай Бог, не обчихать этот праздник жизни. Да, у меня аллергия на шерсть. Но ради Луны можно и потерпеть… — Мужчина, возьмите котика! – тянется ко мне бабушка с корзинкой. Заглянув в переноску, я отшатываюсь: ничего себе, котик. Да он больше Луны весит! Огромная, откормленная приплюснутая морда смотрит на меня сыто и нагло, пушистый рыжий хвост ходит из стороны в сторону. Котяра похож на тигра в миниатюре, и я, признаться, теряюсь – вот это чудовище взять хрупкой, воздушной Луне? Да он ее на ужин сожрет. Кот чувствует мое настроение и выпускает когти, лениво потягиваясь. Кривые изогнутые стилеты, которые напоминают его коготки, не добавляют желания взять зверюгу домой. А ну, не подружатся они с Луной? Котик ее вместо мышки… — Не возьмете, да? – угадывает старушка и закрывает «котика» одеяльцем. – Год не могу от проглота избавиться, сил никаких нет с ним! Всех собак соседских изодрал, они его десятой дорогой обходят. А жрет! Только подкладывать успевай, отвернешься – миска пустая, а он сидит и смотрит, гипнотизирует, наглец, еще ему подавай. Муж с рыбалки окуней приносит, так эта зверюга их живыми трескает, а потом головы под кроватью прячет. Под вечер как начнет по дому носиться, все вазы, все книги на пол летят. — Мяу, — басит котик из корзинки. — Молчи уже, чудовище! – в сердцах встряхивает корзинку старушка. – Мистер, а может, возьмете котика? — Нет, — поспешно открещиваюсь я. – Вашего котика я к своей девушке не подпущу и на километр. И уже уходя, я слышу, как старушка ругает рыжего: — Видишь, крокодил ты волосатый, как тебя люди боятся? От сочетания слов, которые использовала хозяйка «котика», я ненадолго выпадаю в астрал, а очнувшись, вижу перед собой террариум, по дну которого ползают, извиваясь, чешуйчатые тварюшки. На мгновение я задумываюсь, не купить ли питомца маленькому Тому Риддлу, но потом вспоминаю, что он питает слабость только к ядовитым змеям. И ведь не кусают они его! Томми может обвить вокруг шеи здоровую гадюку, и она будет спокойно воспринимать такое над собой издевательство. Огромные пауки с тонкими ногами, на которых я не могу смотреть без отвращения, а Луна и вовсе визжит в ужасе, ходят по его рукам, как по собственной паутине, а уж когда маленький поганец притащил домой осиное гнездо, в шоке были все: ни одна из злобных полосатых разбойниц Томми не ужалила. Другое дело, что к остальным птичкам-белочкам Томми чувствует лишь нездоровый исследовательский интерес: а как работает сердце у землеройки? Как ходит мышка? Поймать, придушить, вскрыть и посмотреть – картинки в книжках ему не интересны. А можно скормить пойманную мышку змее. А можно воткнуть в зад слепню соломинку и пустить его лететь с таким хвостом. А можно положить крота в муравейник. Фантазия маленького маньяка поражает меня с каждым новым рассказом Лили. — Дяденька, купите котенка, — дергают меня за рукав. Оборачиваюсь – практически за мной стоит мальчишка, обнимающий большую коробку. На мгновение чувствую почти священный ужас – судя по размерам коробки, ее обитатель должен быть еще крупнее того, рыжего. Но заглянув внутрь, обнаруживаю на дне только маленький, грустный серый комочек. — А тебе не кажется, что твой питомец еще маловат для продажи? – интересуюсь я у мальчишки. Тот лихо утирает нос рукавом: — Его мамка не любит. Не кормит. А мы с братом уже замучились его из пипетки кормить. Нам учиться надо, а мы с Хвостиком возимся, дежурим по очереди. Мамка наша ругается, говорит, соседям отдаст. А у них псина – у, злыдня огромная! Порвет еще… Еще раз заглядываю в коробку – грустный котенок лапкой осторожно трогает оторванный откуда-то помпон. Его мордочка настолько жалобная, а хвостик так дрожит, когда малыш встает на лапки, что я просто не могу представить себе, что этот кроха попадет к кому-то, кроме Луны. Подведя руку под пушистое пузико, поднимаю малыша и сую за пазуху. Он мгновенно присасывается к рубашке и затихает. — Эй, друг, если обмочишь мне куртку – сильно пожалеешь, — предупреждаю я животное и спрашиваю: — Сколько? — Да ладно, — смущается мальчишка, снова залихватски вытирая нос рукавом. – Лучше Хвостику молочка купите. Не успеваю я слова сказать, как хозяина котенка след простыл – только пыль клубится. Хвостик за пазухой дрожит, и я не сразу понимаю, что пригревшееся существо мурлычет. — Что, счастливчик, пойдем домой? – спрашиваю я котенка. Тот, кажется, не против. Проходя мимо бабушки с рыжим живодером, я наблюдаю, как кота за шкирку вытаскивает из корзинки здоровенный амбал с плечами шире, чем мой шкаф, а зверюга зажмурилась и издает какие-то непонятные утробные звуки – в его понимании мурлыканье. Вот уж, нашел своего хозяина «котик»! Даже не знаю, кого из них пожалеть.

POV Лили

К визиту Трелони я готовлюсь долго, и не только морально. Необходимо убрать из комнаты, где решено ее принять, весь пластик и всю технику – чокнутая психолог явно в детстве получила какую-то сильную моральную травму, связанную с микроволновками. Что интересно, скрыть от этой сумасшедшей на парах не получалось даже часы – Трелони чувствовала их, как она выражалась, «третьим глазом» и немедленно устраивала скандал. Так, вот пластик и убран, а так же будильник и мобильный телефон. Надеюсь, Трелони простит мне мою коляску с моторчиком! Теперь – расставить на низеньком журнальном столике короткие толстые свечи, палочки благовоний, положить несколько листов бумаги и целый ворох карандашей: Трелони обожает «рисункотерапию». Правда, она постоянно перегибает с толкованием – помню, как на первом курсе вся моя группа ходила перепуганная, пока декан, до которого дошла Мери со своей истерикой, не пояснил: Трелони всем предсказывает смерть и моральные страдания, но, к счастью, этого еще ни у кого не сбывалось. Но иногда Трелони, при всей ее истеричности и сумасбродстве, все-таки попадает в цель: так, она совершенно верно описала по моему рисунку мои проблемы с отцом, а Мери рассказала о ее первой и самой любимой игрушке. К сожалению, подобные просветления с «профессором» случались куда как редко: чаще в самом позитивном рисунке, где были изображены солнышко, цветочки и речка, Трелони умудрялась увидеть тяжелое детство, суицидальные наклонности и склонность к алкоголизму. Кстати, об алкоголизме – не забыть приготовить фляжку хереса и рюмку. Трелони будет долго отпираться, завывать о здоровом образе жизни и смотреть на меня с гневом в глазах, но к концу ее визита фляжка окажется высосанной досуха. Ну, кажется, готово. И Томми все еще дома: думаю, Трелони нужно поторопиться – Ремусу очень надоело «пасти» мальчика, не давая ему сбежать в лес со своей рогаткой. И как только Томми эти рогатки штампует? Рем отберет, сломает, выбросит, а к вечеру у Томми уже готова замена. И никакие разговоры не помогают: уж сколько раз я просила – выброси! Выбросить-то выбросит, да ненадолго… — Мир вашему дому! – слышу я завывание со стороны входной двери. Чуть не снеся журнальный столик, разворачиваю кресло и выруливаю в коридор. Явилась, Кассандра, блин. Волосы – ну, точно током шарахнуло. Торчат во все стороны. На лбу – какая-то повязка в стиле хиппи. Стрекозиные очки с захватанными пальцами линзами. Платье непонятного зеленого цвета, из непонятной ткани – мешковина, что ли? На шее болтаются в невообразимом количестве амулеты. На фут от «великого психолога» разит хересом. Нда, Ремус, спасибо тебе, дорогой. Нашел, кого попросить разобраться с проблемами приютского ребенка! — Я вижу разлад! – простирает Сибилла Трелони руки с растопыренными пальцами. Я едва успеваю отъехать, а то получила бы пальцами в глаза. — Я вижу уныние! – завывает Трелони, не заметив, что чуть не покалечила клиента. – Я вижу смерть! О, сколько душ погибло в этом доме! Я вижу зло! ЗЛО-О-О! На самой кульминации Трелони вдруг замолкает и совершенно нормальным голосом спрашивает: — Ну, дорогуша, где наш маленький Том? Честно говоря, я сижу в полнейшем ступоре. Зло она видит, шарлатанка! Хотя – права, ведьма! Одних птичек Томми извел уже стаю, молчу про белочек! — А вот и Томми, — подоспевает запыхавшийся Ремус, таща за руку упирающегося ребенка. — Отпусти-и-и-и, — извивается Томми. – Мама, я не хочу! — Не волнуйся, сынок, нарисуешь мисс Трелони картинку и пойдешь играть дальше, — улыбаюсь я, делая вид, что не замечаю исказившей детское лицо ненависти. — Что я вам, девчонка, картинки рисовать? – брыкается Томми. В конце концов, ему удается попасть пяткой по голени Ремуса. В глазах Люпина отчетливо читается, где он видел Томми и в каких тапочках, но он деликатно молчит, чтобы не оскорблять меня и приложившуюся к фляжке «провидицу». В конце концов, Рем просто выскакивает за дверь и прикрывает ее, отрезая к метнувшемуся следом Томми пути к отступлению. Томми затравленно озирается с видом загнанного зверя: — Не подходи! – визжит ребенок, когда Трелони отлепляется от хереса. – Убью! Мама, я не хочу! Не надо уколы! Клянусь, я Миртл больше пальцем не трону! Не надо уколы-ы-ы! Глаза лезут на лоб: это что-то новенькое! С трудом отловив мечущегося по комнате ребенка и прижав к себе, составляю из ругани и истеричных воплей картину, от которой волосы встают не хуже, чем у Трелони: оказывается, в приют иногда приходил какой-то врач, устраивавший подобные тесты детям. И Томми, как мальчик с сильно выраженными садистическими наклонностями, довольно долго сидел на уколах, от которых он, по его выражению, «тупел и ссал под себя». Через полгода такой практики Томми стал прятаться от доктора, а через годик подбросил тому в чай жабу, чем окончательно отбил эскулапу желание приближаться к себе. Неудивительно, что мальчик адски боится иголок, уколов и капельниц – судя по его рассказам, колол врач не просто успокоительное, но довольно сильный транквилизатор, под которым можно было лишь лежать, пускать слюни и видеть розовые облачка на сиреневом небе. Сибилла, кажется, совершенно не впечатлена рассказом мальчика – она спокойно сосет себе херес и лениво трогает язычок пламени зажженной свечи. Я же, мягко говоря, в ужасе. Как можно вот так обкалывать детей? — Мама, не отдавай меня, — всхлипывает Томми, превратившись из разбойника в тихого и несчастного ребенка. – Я не хочу уколы! — Что ты, милый, — рука трясется крупной дрожью, но я старательно глажу сына по голове. – Что ты, мой хороший. Мисс Трелони не будет делать уколы, обещаю. Больше никаких уколов. Веришь мне? — Правда? – Томми поднимает на меня большие и влажные глаза, и сердце мое не выдерживает. Силой усадив мальчика перед Сибиллой, я выезжаю за дверь и чуть не сбиваю с ног подслушивавшего Люпина. Руки трясутся так, что управлять коляской решительно невозможно, и Рем берется за ручки сам. — Рем, мне нужно выпить, — зубы стучат, отбивая дробь. Выпить Люпин мне не дает, зато предлагает какую-то таблетку. Конечно, она не помогает. Судорожно глотая горячий чай из любимой кружки, пытаюсь прийти в себя. Рем молча сидит рядом – я безмолвно благодарю его за тишину. Сейчас слова лишние. Совершенно лишние. Постепенно меня отпускает и без коньяка. Я снова могу управлять креслом и уезжаю, так ничего и не сказав, к окну. Подтянувшись за специальные привинченные Ремом ручки, я сажусь на подоконник, подтягиваю руками ноги и почти отрубаюсь. Будит меня лишь возглас Трелони: — Мы закончили, дорогуша! Черт, только глаза закрыла! Выскочивший следом за психологом Томми трогательно заботится обо мне: помогает усесться в ненавистное кресло, укрывает мои колени пледом, и, чмокнув в щеку, уносится из дома. Сибилла поправляет стрекозиные очки и обращается ко мне: — Мисс Эванс, могу я попросить вас тоже нарисовать рисунок? Такой, слишком нормальный для Трелони, тон настораживает меня. Но что делать? Я беру карандаши и задумываюсь. Что нарисовать? Я и рисовать-то не умею. — Прошу, не вспоминайте наши лекции! – предупреждает меня Трелони. – Просто рисуйте, что в голову взбредет. Что в голову взбредет? Хорошо. Я рисую улитку. Большую, на весь лист, улитку с огромным панцирем и глазками на стебельках. Улитка сидит на увядшем кленовом листочке. Вроде вышло довольно мило и радужно, учитывая, что улитка у меня синяя с красным панцирем и розовыми глазами. Сибилла забирает у меня готовый рисунок и, цокая языком, обводит глаза улитки и спрашивает: — Милочка, чего вы так боитесь? У вашей улитки глаза размером с половину панциря. — С чего вы взяли, что я рисовала себя? – отбиваюсь я от сумасшедшей. — Ну, если не учитывать, что у улитки нет ножек, и она не может ходить, только ползает, — цокает Сибилла, пристально глядя на меня, — то, конечно, поводов для паники нет. Я захлопываю раскрытый для возражений рот. — Вы таскаете на себе огромный груз, мисс Эванс, — продолжает Трелони. – Посмотрите, какой огромный груз вы себе нарисовали. Вам нравится носить на себе раковину таких размеров? В плечиках не жмет? Опускаю глаза. — И ведь чуть что, вы готовы прятаться в вашу раковину и запечатывать вход, — вздыхает психолог, постукивая карандашом о стол. Сейчас она не кажется ненормальной. Хотя бы потому, что говорит истинную правду. Наш с Ремом дом стал моей раковиной – я не могу от нее избавиться и вечно таскаю на себе, а если становится плохо, запираюсь в спальне и сижу там одна, наблюдая с подоконника, как носится по двору Томми на своих здоровых молодых ногах. — Милая моя, что вас беспокоит? – участливо спрашивает Трелони, наклоняясь ближе. Я отъезжаю от края стола и срываю с колен плед, задирая длинную юбку почти до бедер: — Это. Трелони долго смотрит на мои бледные, худые ноги, на мои выступающие колени и лодыжки, скрюченные пальцы, выступающие вены. Потом щелкает пальцами: — Дайте мне ваш телефон. Я вытаращиваюсь совершенно неприличным образом: — Телефон? — Да, да, телефон, — нетерпеливо повторяет Трелони. – Мобильный телефон. Я же чувствую, он в этой комнате. — Но я унесла телефон в спальню, — растерянно говорю я. Трелони встает сама и начинает делать какие-то пассы руками, будто сканируя пространство. «Поймав» какую-то волну, Сибилла подбегает к диванчику и из-за подушек извлекает мобильник. — Это не мой, — краснею я. – Это Ремуса. Я про него не знала. Трелони, не обращая внимания на мои извинения, деловито набирает что-то в поисковой строке Интернета. Я с любопытством сую свой нос под руку и чуть не получаю по лицу экраном: — Знакомьтесь, это Пол. На фотографии, откопанной в недрах поисковика, я вижу молодого парня. Безногого. Он не просто парализован: его нижние конечности ампутированы полностью. И на фотографии он покоряет Эверест, взбираясь на опасную вершину с помощью одних только рук и веревок. Один, без страховки, без готового поймать и спасти напарника. Трелони мягко ведет пальцем в сторону, и выскакивает другая фотография: он же, уже на вершине, раскрасневшийся и невозможно довольный, пьет из термоса – видимо, что-то горячее. На третьей фотографии тот же самый Пол стоит у подножия Эвереста, к нему склонилась молодая женщина и обнимает его. — Жена, — лаконично поясняет Трелони. Зубы начинают стучать, и Сибилла спешно выключает мобильник, отбрасывая на диванчик так, что телефон Рема едва не падает на пол. — Ну, ну, не надо так волноваться. — Что с его ногами? – с трудом спрашиваю я, отходя от увиденного. — Попал под поезд совсем мальчишкой, — невозмутимо отвечает Сибилла, с сожалением встряхивая пустую фляжку. – Одну ногу отрезало, другую измочалило так, что врачи не смогли спасти хотя бы бедро. Получил, к тому же, множественные переломы рук, ребер, проломил голову. Врачи сделали невозможное. Мой сын остался жив. Наверное, я вытаращиваюсь совершенно неприлично, но Сибилла не показывает вида. Она, мягко прикоснувшись пальцем, тушит язычок свечи, вымазывая палец в застывающем парафине, и ждет, когда корочка схватится, чтобы потом снять ее с кожи целиком. — Простите, — только и могу выговорить я. Теперь мне становится ясна причина алкоголизма Трелони – еще бы! Если бы я не уследила за Томми… — Если бы вы не уследили за Томми, моя дорогая, — угадывает Сибилла мои мысли, — вы корили бы себя много хуже. Так что, давайте не будем. Я лишь хотела показать, как может человек без ног не только адаптироваться к такой жизни, но и брать от нее намного больше, чем могут обычные люди. Завязывайте со своими страхами, милая, они не доводят до добра никого. И стряхивайте уже свою раковину, а то спина заболит – вопреки сложившемуся мнению, сначала болит душа, а потом уже тело. — А что Томми? – перевожу я разговор на другие рельсы. Трелони вытаскивает из-под кипы белых листочков один изрисованный и поворачивает ко мне: — Знакомьтесь, это ваш сын. Я содрогаюсь, осторожно принимая рисунок в свои руки. Томми изобразил какое-то черное чудовище с окровавленными зубами, кривыми рогами и крыльями, похожими на изодранные драконьи. Шерсть страшилы торчит иглами, огромные, хорошо прорисованные лапы с гигантскими когтями придавливают к нижней кромке листа чью-то голову, безжалостно оторванную от тела. Все остальное пространство занимает красный цвет – кровь. — Боже, — содрогаюсь я. – Кого «он» убил? Сибилла откупоривает фляжку, долго трясет ее над открытым ртом, пока последняя, самая последняя капля не стекает на подставленный язык: — Не узнаете? Это Ремус Люпин.

POV Северуса

Я еду домой. Я не включаю магнитолу, чтобы не будить спящего на соседнем кресле котенка. Он наигрался, напрыгался, устал и спит, вытянув лапки и положив на них мордочку. Странно, но кошачий ребенок напоминает мне Луну – она абсолютно такая же: сейчас она скачет и носится по дому, радуясь какому-то расцветшему кусту или даже просто красивому сорняку, а через пять минут уже спит, обняв за шею и устроившись на моих коленях. Думаю, Луна обрадуется. Я хотел найти ей белоснежного, пушистого котенка или породистого, с родословной, но сейчас понимаю, что простого серого котика, от которого отказалась родная мама, Луна будет любить больше, чем любого из породистых или красивых. «Размяк ты, Северус, — говорил мне Люциус один раз. – За баб… женщиной нужен глаз да глаз. Сейчас она – солнышко и само воплощение радости, а через пять минут уже в постели не с тобой. Забыл, что с Эванс произошло?» Я тогда разозлился на него, но ненадолго – у Люциуса были проблемы в семье, и конечно, он был предвзят. Нарцисса, его великолепная леди, которую Люциус лепил из ничего не один год, почуяла в себе силу и самостоятельность, и… Завела любовника. Да еще кого! «Самовлюбленный кретин, бумагомаратель, метросексуал – Северус, он завивает волосы, красит ногти, у него зубы белее, чем у меня, представляешь? Этот идиот носит в кармане свои фотографии, чтобы раздавать автографы, причем сует их кому попало – конечно, ни один уважающий себя человек не станет читать его маразматичный бред!» В общем, миссис Малфой, как выражается Лили, «отрывалась по полной» за все годы, проведенные за спиной мужа и в его тени. Теперь она блистала на приемах, носила платья с открытой спиной, бриллианты и при каждом удобном случае давала «Гилли» поцеловать свою ручку. А Люциус смотрел и бесился: его безупречная репутация юриста не позволяла устроить банальный мордобой со всеми вытекающими последствиями. Да, Люциус был предвзят и неправ. В одном я был свято уверен – Луна от меня не уйдет. Никогда. Я резко торможу – задумавшись, не заметил, как добрался до дома. Забираю полусонного котика с кресла и иду радовать женщину, которая любит меня. Луну обнаруживаю, как всегда, в теплицах – увидев мурчащий у меня в ладонях комок, она роняет лейку и кидается мне на шею: — Северус! Спасибо! Он такой милый! Пересаживает котенка на свою ладонь и расплывается в улыбке, когда малыш начинает пробовать ее пальцы на зубок: — Славный какой… Северус, а как его зовут? — Его зовут Хвостик, — отвечаю я, любуясь развеселившейся Луной. Не переставая сиять, Луна вприпрыжку относит котика в дом, устраивает ему гнездо в обувной коробке, поит молочком, перемежая все эти действия объятиями и легкими поцелуями куда попало. Такой счастливой я ее еще не видел – кажется, если к ней не привяжешь сейчас же веревочку, она взлетит, как воздушный шарик до самого потолка. Поцеловав Луну, ухожу наверх – проверять тетради. Хорошее настроение не отпускает меня до глубокой ночи – кипа тетрадей тает на глазах. Я, конечно, стараюсь придираться, как обычно придираюсь, к каждой мелочи – но все же не удерживаюсь и завышаю одной школьнице оценку, избавив ее от неминуемого «неуда». Отрываюсь от тетрадей, только когда часы бьют час ночи. Луна еще не спит… Где Луна? Луна обнаруживается внизу, и я не могу сдержать улыбку: спит на диванчике, подобрав под себя ноги. Рука свисает, но даже сонная, она крепко держит ниточку с привязанным бумажным бантиком, и Хвостик, опрокинувшись на спинку, самозабвенно с ним играет. — Извини, друг, но ночью – она моя, — сообщаю я котику и поднимаю Луну на руки. Котик, кажется, не обижается. * * * Но утро не задается. Голова болела всю ночь – за окном шумит ливень. В этом городе когда-нибудь прекратятся дожди? Такое ощущение, что небо хочет упасть. Луна спит, как убитая, перекинув руку через мою грудь и прижавшись всем телом – я с трудом умудряюсь переложить ее так, чтобы ей было удобно, и не разбудить. Кофеварка ломается по закону подлости, и я остаюсь без кофе. Шипя от злости, я развожу растворимый кофе и делаю пробный глоток – гадость! Как это можно пить? Конечно, день испорчен, и неприятности приваливают всем скопом, сразу – под порогом обнаруживается свежая лужица, виновник которой безмятежно спит в коробке, машина не заводится, и я опаздываю на урок, да еще напарываюсь в коридоре на директрису. Бросив: «Простите, мадам Максим, этого больше не повторится», я влетаю в кабинет, быстро раздаю самостоятельные работы и падаю на стул в изнеможении. Прийти бы в себя до второго урока! Но не успеваю я выдохнуть, как дверь открывается и в щели показывается кудрявая голова дежурной: — Профессор Снейп, к вам мальчик пришел, говорит, что ваш сын. Я медленно закрываю глаза, делаю глубокий вдох и тихо спрашиваю: — Сын? — Ага, — кивает дежурная, переминаясь с ноги на ногу. – Мальчик десяти лет, темненький, серьезный такой. Сэр, что мне ему сказать? Он мокрый с головы до ног. — Проводи молодого человека в лаборантскую, — со вздохом разрешаю я. Я убью Лили. Теперь вся школа будет думать, что у меня есть десятилетний сын и сплетничать по углам. Томми, показавшийся на пороге, выглядит жалко – весь мокрый, озябший, измотанный и бледный. — Северус, я к тебе, — выдыхает ребенок, чуть не падая. Отлично. Теперь вся школа будет думать, что у меня есть десятилетний сын, который не зовет меня папой. — В лаборантскую, — шиплю я, не прекращая мониторить кабинет и горе-учеников, почуявших передышку и зашушукавшихся. Понятливый Томми шмыгает за дверь, оставляя грязные следы – в какой луже он успел искупаться? Ученики молчат и пишут, как шелковые, понимая, что злить меня сейчас – не самая лучшая тактика. Я с трудом дожидаюсь звонка, собираю тетради и рявкаю: — Свободны! Учить кислоты! Дети испаряются, как по мановению волшебной палочки. Несколько раз вдохнув и выдохнув, захожу в лаборантскую. Томми взял со стола мои методические разработки и листает, не замечая меня. — Интересно? – спрашиваю, чтобы хоть что-то спросить. — Ага, — кивает ребенок, несказанно меня удивляя. – А почему нас в школе этому не учили? — Это программа олимпиадников, — отбираю я листки от греха подальше. – Ты почему от матери сбежал, негодник? Лили там, наверное, уже поседела! Томми, опустив глаза, шлепает по натекшей с его ботинок луже. — И почему ты мокрый с головы до ног? – не унимаюсь я. – Зонт не мог захватить? — Я вчера из дома ушел, — бурчит мальчишка злобно. – Не хочу больше с ними жить. Так, а это что-то новенькое! Мне уже не терпится порасспрашивать, но желудок Томми издает стон, и я соображаю, что ребенок наверняка долго не ел. Сбегав в столовую и купив булочку с сосиской, дожидаюсь, пока Томми не дожует – это получается довольно быстро благодаря приютской привычке мальчика откусывать большие куски и глотать, почти не жуя, и приступаю к расспросам. Сначала Томми отворачивается и бубнит, а потом, разозлившись, орет чуть ли не на всю школу: — Они меня в приют обратно сдадут! Я у Рема в телефоне нашел список приютов и телефоны, и он по ним звонил, ясно? Я лучше под мостом буду жить и червяками питаться, чем в интернат опять! Меня там на наркоту успокоительную посадят, чтобы я ссал радугой и лыбился, как дебил! — Отставить ругань! – рявкаю я. – Во-первых, зачем ты брал телефон отца? — Он мне не отец! – взвивается Томми. – Я его ненавижу! Я его придушу один раз, честно! Он меня достал, зануда, Волчара вонючий! Чтобы прервать эти вопли ненависти, зажимаю мальчишке рот и охаю от боли: на ладони остается четкий слепок зубов. Гаденыш кусается! — Успокойся! – пытаюсь я удержать брыкающегося мальчишку. – Лили ни за что тебя не сдаст в детдом, да она в лепешку расшибется, чтобы тебе хорошо было! — Все равно отберут, — сникает Томми, внезапно успокаиваясь. – Я девчонку из класса избил, до больницы довел. Наверное, на моем лице отражается весь спектр эмоций, потому что Томми снова взвивается: — Она будет маму обзывать, а я терпеть? Еще раз что-нибудь вякнет, еще раз изобью! — Успокойся, — достаточно твердо говорю я, пресекая истерику. – Во-первых, кто тебя отберет? Инспекция из опеки? — У Миртл крутой папаша, они мне этого не спустят, — фыркает Томми. – Очкастая дура психологичка вчера приходила, заставляла рисовать, потом с мамой что-то долго обсуждала. Наверное, сказала, что меня надо в детдом сдать и что я ненормальный. А я нормальный! И пускай Томми бесится и злится, как попавший в капкан зверек, на его лице написан неподдельный страх: попасть в приют, познав теплый дом и мамину любовь? Что может быть хуже для приютского ребенка? — Купить тебе еще сосиску? – предлагаю я, пытаясь отвлечь Томми от неприятной темы. Томми сидит на последней парте и лопает сосиски, отъедаясь после почти суточной голодовки, а я, сделав вид, что иду в учительский туалет, звоню Лили – предупредить, что ее детище у меня, и что я привезу его назад в конце дня. Голос Лили, хриплый и явно заплаканный, меня не радует – зная, как Лили привязалась к негоднику-мальчишке, представляю, каково ей сидеть в своем кресле, не имея возможности кинуться на поиски ребенка, и ждать в ужасе какой-нибудь страшной новости. — Северус, ради всего святого, он цел? – встревоженно спрашивает Лили. — Цел, я его сейчас откармливаю. — Может, я попрошу Рема приехать? — Вот уж не надо! – поспешно прерываю я Лили. – Томми за что-то очень зол на твоего благоверного. Драка во дворе школы мне не нужна, тем более, что теперь ходят слухи о моем отцовстве. Что у вас творится, Лили? Лили долго молчит, потом снижает голос: — Приезжай вместе с Луной, Северус. Мне так одиноко здесь. Мне так плохо. Приезжай, пожалуйста. В голосе Лили – безнадежная, глухая тоска. Такой тоски я не слышал, даже когда она впервые услышала, что больше не встанет на ноги никогда. Тогда она храбрилась и повторяла, что на коляске можно кататься даже быстрее, чем на своих двоих. И нагло улыбалась в глаза хирургу, который рассказывал, что делать, если будут осложнения. — Я приеду, — проглотив невысказанный вопрос, говорю я. – Я непременно приеду. Сбегав в библиотеку, достаю Томми красочную энциклопедию по химии. До конца занятий Томми сидит смирно и жадно глотает информацию, завороженный яркими картинками опытов. Думаю, вскоре маленький «химик» начнет таскать чистящие средства и прочую бытовую химию, смешивая их так и сяк, чтобы поэкспериментировать. Все же лучше, чем птичек убивать. Конечно, Томми выпрашивает книгу домой – почитать. С трудом уговорив библиотекаря, записываю энциклопедию на себя и тащу ребенка в метро. Пока мы едем домой, пока идем пешком, пока я ковыряюсь в моторе машины, пытаясь понять своим абсолютно не техническим умом, что же такое приключилось, Томми не слышно и не видно – он вцепился в книгу и запоем читает. Луна же хлопочет по дому – она только легко клюнула меня в щеку и унеслась на кухню, чтобы «покормить мужчин». Хозяюшка. Не знаю, что за песни поет белокурая нимфа бульонам, но ее супы вкуснее, чем любое ресторанное блюдо, которое я когда-либо пробовал. — Северус, курочка! – зовет меня Луна из дома, и я в сердцах пинаю машину в бампер. — Заводись, проклятая развалюха! Конечно, угрозы не действуют. Представив, что придется несколько часов трястись в электричке, теряю последние крохи радости, что остались с утра. Луна грустнеет на глазах, хотя я и нахваливаю обед, как только могу, да и Томми уплетает за обе щеки, будто бы и не проглотил в школе целых пять булочек. — Северус, что случилось? – тихо спрашивает Луна, обняв меня со спины, когда я отношу посуду в раковину. Я замираю у горы тарелок, положив руки на маленькие ладошки Луны: — Ничего, моя хорошая. Все в порядке. Просто я устал – день был плохой. — Что мне сделать? – с тревогой заглядывает в глаза Луна. – Что мне сделать, чтобы тебе было хорошо? Никто и никогда не смотрел на меня такими глазами. Даже, стыдно признаться, мать – она была больше занята баталиями с пьющим отцом, чем мной. Никто и никогда… — Обними меня. Луна обвивает меня за талию руками и прячет лицо на груди: — Медведка – загрусти, кузнечик – загрусти, зеленая тля – два раза загрусти… Эта коротенькая присказка, которую очень любит Луна, почему-то всегда помогает. Вот и мне уже не так тошно. * * * Дорога к Лили вместо часа занимает целых два с половиной: проклятая электричка обязательно должна была постоять на каждой станции, собирая дачников. В вагоне яблоку негде было упасть, и мне пришлось стоять всю дорогу – посадить Луну и Томми я успел, а на мое место плюхнулась какая-то старушка с ведром грибов и сразу же то ли притворилась, чтобы не согнали, то ли и вправду уснула. Так я и стоял, периодически выходя в тамбур курить, наплевав, что могу получить по карману – курение было запрещено. Томми жадно читал, Луна плела венок из собранных у станции травинок и одуванчиков и что-то негромко напевала. Но все равно мы вывалились из электрички уставшими и вспотевшими, да еще Томми шел, как назло, медленно – еле ноги волок. — Северус, мальчик устал! – тихо дергает меня за рукав Луна. — Мальчик просто не хочет получать по шее, — отзываюсь я так, чтобы плетущийся за мной ребенок не слышал. – Представляю, что там с Лили творится. — Я ей лилии не срезала, — грустнеет Луна. – Как думаешь, Лили меня простит? Бутончики пока еще совсем нежные… — Думаю, Лили сейчас совсем не до цветов, — говорю я и оказываюсь прав. Едва Томми прикрывает калитку, как из дома, игнорируя лестницу и чуть не свалившись, выезжает Лили – ее лицо совсем белое, а руки, вцепившиеся в джойстики, трясутся. — Мамочка! – тянется к Лили Томми. – Мамочка, не плачь! Лили обнимает ребенка, поворачивается ко мне и прыгающими губами сообщает: — Приехала инспектор из опеки. О, Северус, она ужасная! Она уже обшарила весь дом, везде залезла, даже в холодильник, и все пишет, пишет! Она умудрилась довести Ремуса до срыва, он эту ведьму обрычал, так теперь нам грозятся, что Томми заберут! Томми бледнеет, как полотно: — Я знал. — Спокойно. Без паники, — я разворачиваю коляску Лили к дому. – Томми, будь паинькой. Мы дожмем эту инспекторшу, она еще будет слезки утирать платочком. Правда, когда я вижу «леди», явившуюся проверять новоиспеченных родителей Томми, я несколько падаю духом. Женщин настолько непривлекательных и откровенно отталкивающих, я еще не видел. Долорес Амбридж, как представилась инспектор, в свои сорок с длинным хвостиком одета была в кокетливое розовое платье, розовые лаковые туфельки и розовые – подумать страшно, летом! – перчатки из лайкры. И это при том, что весила инспектор, как два меня, и при этом была маленький и, откровенно скажем, кривоногой. Даже кокетливый черный бантик на ее голове напоминал муху, а сама проверяющая – пухлую жабу или, как шепнул мне на ухо вечно голодный Томми, колбасу в сеточке. — А вот и мистер Риддл, — сладко улыбаясь, пропела инспектор, перелистывая свой блокнотик. – Кхе-кхе. Ребенок с садистическими наклонностями, неуравновешенный, хамовитый… Я правильно излагаю? — Нет, мэм, — источая мед и патоку, шаркает ножкой маленький врунишка. – Я хорошо учусь, люблю читать, у меня есть питомец, о котором я хорошо забочусь… — Ах, питомец! – расплывается еще сильнее «жаба». – Отлично, мой хороший, прекрасно. Конечно, это милая собачка, или… кхе-кхе… кошечка? — Ни то, ни другое, мэм, — учтиво отвечает Томми, а я внутренне содрогаюсь. Когда Томми такой милый, предупредительный и вежливый, ничего хорошего ждать не приходится. — Предложить вам чаю, мисс Амбридж? – улыбается маленький пакостник. – Какой вы предпочитаете? Есть красный, белый, зеленый, и для леди с вашей великолепной фигурой и цветом кожи я порекомендовал бы именно зеленый. — Это добром не кончится, — тихо говорит Лили. – Северус, мне страшно. — Мне тоже, — откровенно отвечаю я. Но Томми, кажется, действительно решил вести себя мило и предупредительно – зардевшейся от похвалы «жабе» он услужливо пододвигает стул и сам наливает из чайничка чашку чая, не позволяя Лили помочь. Захваленная и благостная, Амбридж прихлебывает чай, весело щебеча о ничего не значащих вещах и жутко раздражая и меня, и Лили. Мы едва высиживаем время до конца затянувшегося чаепития, когда Амбридж, зевнув и прикрыв холеной лапкой в перчатке рот, извиняется и собирается уходить. — Прекрасный ребенок, просто чудесный! – щебечет Амбридж, пока Томми, обаятельно улыбаясь, предлагает проводить «прекрасную леди» до трамвая. Я облегченно выдыхаю – кажется, комедия удалась. Не тут-то было. Визг Амбридж – и сумочка летит в другой конец комнаты: — Что это, что это, что это? – визжит Амбридж с перекошенным от страха и отвращения лицом. Томми подбегает к розовой сумочке и вытаскивает что-то из нее: — Не беспокойтесь, мисс Амбридж, — приторно улыбается пакостник. – Это всего лишь мой питомец, о котором я, кхе-кхе, хорошо забочусь. Базиль, познакомься с мисс Амбридж. Правда, у нее совершенно потрясающий цвет лица? — Это… Это… Змея! – кажется, у инспекторши начинается приступ удушья. Неужели успел цапнуть? — О, Базиль безобидный, — скалится Томми. – Можете его погладить. Шипящая змея в руку толщиной, которая могла бы спокойно проглотить целиком цыпленка, обвивается вокруг руки Томми и угрожающе приподнимается в боевой стойке. — Что же вы так испугались, мисс Амбридж? – наступает Томми. Бедная инспекторша уже в полуобмороке, и дело кончилось бы, наверное, приступом или инсультом, если бы не вбежавшая Луна. Светло улыбаясь, Луна одевает на голову мисс Амбридж венок из трав, чем окончательно все портит. — Мусор! – визжит Амбридж, сбрасывая венок и топча его каблучками. – Мусор, гадкие сорняки! Гадкая девчонка! Мои прекрасные волосы! Луна столбенеет, и по ее лицу начинают течь слезы. Бедная моя девочка, она жила в окружении людей, которые или обрадуются такому подарку, как я или, допустим, Ремус, которому Луна нравится, или хотя бы улыбнутся, как Люциус, которому тоже доставались подобные знаки внимания. Ну, откуда знать толстой инспекторше, что Луна пытается так проявить доброжелательность и любовь к миру? Что она никому, абсолютно никому не желает зла? Я теряюсь – что делать? Успокаивать Амбридж, у которой сейчас случится удар, или плачущую Луну? В конце концов, я хватаю Луну в охапку и прижимаю к себе, гладя по голове. Луна плачет. Базиль шипит. Амбридж орет. В результате, все решает Лили – подрулив к двери и с трудом открыв ее со своего кресла, она указывает инспекторше на выход и рявкает: — Вам пора, мисс Амбридж! Обиженная и напуганная «жаба сбегает», а Лили разворачивается к Томми: — Допрыгался? Хочешь, чтобы тебя забрали в приют? Томми, что ты за ребенок такой? Она почти купилась! Зачем было все портить? — Я не виноват! – защищается Томми. – Базиль сам к ней в сумку залез, погреться! Откуда же я знал, что эта жаба так бросит бедную змейку? Ее бы так бросили, толстуху глупую, я бы посмотрел! — Где змея? – слышу я могучий рык сверху, и по лестнице спускается Люпин. – Ты опять все испортил, гадкий мальчишка? Что это за мерзость у тебя в руках? Дай сюда! И не успевает Томми опомниться, как Базиль летит в окно, извиваясь всем своим чешуйчатым телом. — Гад! – Томми с силой толкает Ремуса так, что тот чуть не налетает на журнальный столик и несется на улицу с воплем: — Базиль! Ты живой? — Ремус, ты с ума сошел? – в шоке разворачивается Лили. – Боже, да ты пьяный! Когда только успел? Не говори ничего, иди в душ, протрезвеешь, поговорим! — Ну, и пойду! – взрывается Люпин, от которого и впрямь пахнет коньяком. – Пойду подальше от твоего змееныша, пока еще и меня не цапнули! И, ругаясь на чем свет стоит, Люпин хлопает дверью. Луна, кажется, успокоилась, и я сажаю ее на пуфик, с неохотой выпуская из рук. — Может, все обойдется? – растерянно говорит Лили. Я задумчиво подхожу к столу, на котором еще стоят пустые чашки и сахарница. — После той дозы снотворного, которую твой сынок подсыпал Амбридж? – я трясу полупустым пузырьком. — Обойдется, конечно. Если жаба под поезд свалится, тогда обойдется. — Добро пожаловать в наш серпентарий, — разводит руками Лили. – Спасибо, что приехал, а то бы я сейчас уже в истерике билась. Кстати, Северус, оставайся. Скоро вечер, последняя электричка уедет в пять, вы не успеете. Луна, ты как? — Тебе с садом помочь надо? – хлюпает носом Луна, и мы с Лили, замученные неурядицами, взбешенные Амбридж, против воли расплываемся в улыбках. Моя добрая девочка.

POV Лили

Спать в эту ночь? Когда в любую минуту может зазвонить телефон, и бесстрастный голос на том конце провода сообщит, что меня лишают права опеки над Томми? Не хочу я спать! Хочу курить. Но Северус, к сожалению, замечает, как я потихоньку откатываю коляску к его легкой куртке, вытаскивает сигареты и забрасывает на шкаф. Слезы обиды так и вскипают на глазах: сволочь! Намекает, что такому инвалиду, как я, самому не достать сигареты? Почему все, абсолютно все напоминают мне, что я немощная калека? — Прости, — замечает мой яростный взгляд Северус. – Не стоит дымить при ребенке. «Ребенок», отруганный и взвинченный, сидит в углу и гладит свою гадину, Базиля. Конечно, Ремус поступил, как последняя сволочь, выбросив питомца в окно на глазах у хозяина. Но всему же есть предел! Правда, я бы поступила иначе, если бы могла ходить – отнесла змею в лес, выпустила бы, а Томми сказала бы, что Базилю надоело с нами жить, его ждут детки-змееныши и птичьи гнезда. Тогда было бы легче, конечно, если бы Томми поверил – не могу понять, как, но этот ребенок будто бы умеет общаться со змеями! Конечно, никаких диалогов между ними я не слышала, но как объяснить, что огромная черная гадюка, которая одним укусом могла бы свалить взрослого за минуты, совершенно не трогает меня и даже не показывается на глаза. А вот Ремус не раз находил Базиля в любимом кресле. И пусть ядовитая тварь и не нападала, повинуясь неслышимым приказам, но… Томми ненавидит Ремуса. Что я смогу сделать, если он решит мстить? Томми обвивает змею вокруг своей шеи, и Базиль кладет голову ему на плечо. — Мам, я спать пойду, — говорит Томми, избегая встречаться взглядом с Северусом. – Спокойной ночи, мамочка, спи сладко. — Спокойной ночи, милый, — натянуто улыбаюсь я, пока Томми поднимается наверх, унося любимца с собой. Едва он скрывается из поля зрения, я закрываю глаза руками: — Я сойду с ума. Я сойду с ума с этим ребенком!.. Северус помогает мне выбраться из кресла и перелезть на подоконник. Пусть ноги ничего и не чувствуют, но спина после дня в коляске просто отваливается. — Как у тебя дела… вообще? — Кресло и два колеса – все мои дела, — усмехаюсь я, с наслаждением вытягиваясь и перекладывая ноги поудобнее. – Я из дома-то почти не выхожу. Все на подоконнике или в коляске. Лежать долго тоже тяжело… Северус опускается в мою коляску и крутит джойстик. Коляска делает резкий поворот и чуть не заваливается набок. — Встань, — вздрагиваю я. – Сглазишь. — Почему ты не хочешь лечь на операцию? – наступает Северус на мою больную мозоль. — Я узнавал, что есть шанс… — Есть, — невесело усмехаюсь я. – Но шанс, что у меня умрет все ниже пояса – еще выше. Лучше не ходить совсем, чем ходить под себя… Северус молча встает с проклятого кресла и откатывает его подальше от меня. В такой же тишине он идет заваривать чай – тот, что был, весь вылакала Амбридж. Я, обняв руками ничего не чувствующие ноги, слежу, как во дворе порхает Луна – сажает луковицы лунных лилий под окнами. После больницы мне было не до цветов… Да и сейчас не до них. — Он тебя не обижает? – вдруг спрашивает Северус, замерев с чайником в руке. До меня долго доходит, про кого Северус говорит: про Томми или Люпина. Потом пожимаю плечами: — Обыкновенно. Жутко замучил меня массажами, будто ими можно вернуть мои ноги. Не дает самой даже по дому ездить, все норовит на руках перетащить. Раздражает. — Я тебя так же раздражал? – улыбается Северус, пряча глаза. — Что ты! – вскидываюсь я так, что чуть не падаю с подоконника. – По сравнению с Джеймсом и Ремусом, ты – лучшее, что было в моей жизни. Дура я была. Не любила тебя. — Как будто Ремуса любишь, — тихо говорит Снейп. — Люблю, — не моргнув глазом, вру я. Северусу врать было трудно. Практически невозможно было обмануть его во всем, что не касалось его собственных романтических отношений. Когда я, глупая девчонка, сидела на его первой лекции и составляла планы насчет великого и ужасного преподавателя, я не знала еще, что мне действительно придется учить химию лучше всех в группе. Сидя на кухне маленькой квартирки и слушая навязчивые звуки страсти из соседней комнаты – Мери, как всегда, — я зубрила, зубрила и зубрила. Только потом, когда между нами уже закрутился роман, я осознала – чертов диплом я написала бы и сама! Но Северус уже ослеп и оглох, и Джеймс уговорил меня пользоваться им до последнего. Не сказать, что я сильно сопротивлялась – я теперь жила в уютном доме, а не в однокомнатной квартирке с подругой и ее парнем, не тратила всю стипендию на еду, Северус помогал мне с учебой, хоть и ворчал… Он был добрый. А Ремус – еще добрее. — Зачем ворошишь? – тихо спрашиваю я. – Рем заботится обо мне, я живу в его доме и на его деньги. Он не выгнал еще Томми, хотя тот издевается над ним, как хочет… Я ему благодарна. — На одной благодарности… Ты уверена, что хочешь повторить нашу историю? — Куда я денусь от него, безногая? – ору я и в порыве чувств бью локтем в стекло. То ли разозлившись, я не рассчитываю силы, то ли стекло в самом деле хрупкое, но я пробиваю его локтем насквозь. От образовавшейся дыры, в которой заседает мой локоть, разбегаются лучики трещин – вверх, и капли крови – вниз. — Стой! – чуть не роняет чайник Северус. – Не двигайся. Он быстро выдавливает вокруг локтя осколки и, не давая мне разогнуть руку, вытаскивает два крупных стеклянных зуба, засевших в мякоти, а я в это время, пачкая его рубашку кровью, отчаянно машу второй рукой, пытаюсь пинаться мертвыми ногами и ору: — Ненавижу! Тебя ненавижу, Рема ненавижу, Томми ненавижу, Луну твою — всех ненавижу! Сволочи, сволочи, сволочи!!! Постепенно вопли перерастают в слезы, и вот я уже сижу на коленях Северуса, бью его кулаками по груди и отчаянно реву. Ремус уже воткнул бы в меня шприц с успокоительным, и до слез точно не дошло бы. Чувствую, как щупальца, сдавившие мое сердце, потихоньку начинают отпускать. Как же я вас всех ненавижу! Луну – за ее незамутненное счастье, Северуса – за то, что продолжает приходить и заботиться обо мне, после того, как я его предала. Ненавижу Ремуса – за его мягкость, податливость, терпеливость. Ненавижу Томми – за его змей, за его «полеты», за садизм, за мертвых белочек, за синичек, за то, что попался мне на дороге тем ужасным днем, за то, что я люблю этого ребенка, это мой, мой ребенок, МОЙ РЕБЕНОК! — Ненавижу, ненавижу, ненавижу! – набираю я воздуха в грудь для нового вопля. Хлопает входная дверь. — Что с ней? Северус, почему она плачет? Это что, кровь? — Пусть поплачет, — мягко говорит Северус, покачивая меня на руках. – Истерика. Бывает. Иди спать. На какой-то миг включается шипучая струя воды, кто-то садится рядом с моими мертвыми ногами и шепчет встревоженно и нежно: — У медведки заболи, у кузнечика заболи, у зеленой тли – два раза заболи… * * * Я просыпаюсь уже во второй половине дня — с адской головной болью и абсолютно выжженой душой. Рема рядом нет. Приходится самой изворачиваться, чтобы вылезти из пижамы, а потом обнаружить, что моя коляска почему-то стоит в другом углу комнаты. Проклятье! — Ремус! – зову я, бессильно понимая, что до кресла мне не добраться. – Рем, иди сюда! Он не отзывается. Черт, черт, черт! Еще немного поорав и убедившись, что ни Ремус, ни Томми — с его-то слухом! — не придут, плюю и сползаю с постели. Собрав всю пыль на полу, отчаянно ругаясь и проклиная день, когда потеряла ноги, все-таки доползаю до инвалидной коляски. — Только не перевернись, пожалуйста, — шиплю я сквозь зубы, пытаясь подтянуться и забросить себя в кресло. – Нет, нет, нет, не падай. Не падай, я тебе сказала. В конце концов кресло все же падает. Хочется плакать от бессилия – почему, когда я стала так зависима от Рема? Даже просто сесть в свою коляску — и то не в состоянии! Почему Рем отогнал ее так далеко? Забравшись в кресло, трачу еще несколько минут, чтобы поправить на себе юбку и прикрыть колени пледом. Кое-как умывшись и почистив зубы, выезжаю на кухню: есть хочется неимоверно! Если Рема на кухне не будет, придется опять есть мюсли, а я их ненавижу! Мерзкая полусырая овсянка с кусочками деревянных фруктов! — Ты проснулась! – подлетает ко мне Рем, все же оказавшийся на кухне, и клюет куда-то в щеку. – Давай я помогу. — Я звала тебя, между прочим, — холодно сообщаю я и скрещиваю руки на груди. — Я занят был, прости. Пойдем ужинать. Ремус почему-то непривычно растрепан и серьезен, он пытается глубоко дышать, но получается плохо – если Ремус взвинчен, это видно сразу. Неужели чайник взорвался? Или Томми, пока я спала, опять набедокурил? Как же мне надоело разгребать их проблемы, разводить по разным углам воюющие стороны и убеждать каждого, что все непременно наладится, когда я сама ни в чем не могу быть уверена! — Ты так долго спала, что я успел подготовиться, — голос Ремуса вибрирует от напряжения и сбивается с ритма. – Гм. Надеюсь, ты любишь персики? — У меня на них аллергия, — не слишком любезно отзываюсь я. — Ничего, у нас есть еще ананас и груши в шоколаде… — Рем, что происходит? – не выдерживаю я, и он, загадочно усмехнувшись, завозит меня на кухню, отпуская, наконец, коляску. Невольно ахаю. Ремус, который еще вчера был пьяным в стельку, успел за каких-то восемь часов сделать из кухни… Я не знаю, как это назвать. Лилии повсюду! Не лунные, конечно, потому что в таком количестве он просто не мог бы их достать, но белые, рыжие, розовые лилии здесь в изобилии. Лилии на столе, лилии по углам кухни, лилии, прикрывшие обшарпанный старый чайник… Стол застелен кипенно-белой скатертью и уставлен судками, в которых отражается пламя двух белых свечей. — Нравится? – тихо спрашивает Рем, опуская руку мне на плечо. Нежно трогаю джойстики, пересекая порог. Шампанское, свечи, лилии… Это не похоже на обычное извинение после вчерашнего безобразного поступка. Интересно, что задумал Ремус? Одна половина моего сознания восхищается цветами, а вторая не может перестать размышлять, где Томми и почему он еще не уничтожил половину этой красоты в отместку Ремусу. — Персики убираем, — бросается к столу Рем, чуть не спотыкаясь о колесо моей коляски. — Я пошутила, — останавливаю я его. – Оставь. Я люблю персики. Рем помогает мне перебраться на стул, а сам торопливо снимает крышки с судков. Я беру персик и запускаю туда зубы – Рем долго и напряженно смотрит, как я жую. Только убедившись, что отекать и задыхаться я не собираюсь, он берет бутылку шампанского и спешно добирается до пробки. — Осторожно! – предупреждаю я Ремуса, но уже поздно. Пенная струя вырывается, к счастью, не в мою сторону, но все же половина шампанского оказывается разлитой — частично на полу, частично на штанах Ремуса. Хочется прикрыть ладонью лицо: вот неуклюжий! Хоть бы в холодильник поставил! — Прости меня, я нервничаю, — сконфуженно бубнит Ремус, распределяя остатки напитка по бокалам. – Вот индейка, она очень вкусная, положить тебе кусочек? — Спасибо, я сама, — хмыкаю я и тянусь к птице. Пока жую, пытаюсь выстроить логическую цепочку. Цветы Ремус мог купить в Лондоне, это несложно – хотя я не представляю, откуда у него такие деньги? Впрочем, если родители могли оставить ему дом, почему они же не могли оставить Рему кругленькую сумму? Еда явно не домашнего приготовления – половину ингредиентов одного из салатов я даже не видела никогда, да и готовит Ремус как отравитель. Значит, заказал из ресторана. Опять-таки странновато для повседневного ужина. Шампанское, свечи… Разве у нас годовщина? Рановато, ведь еще целый месяц. День рождения? Но чей? Мой — зимой, Рема – в марте, а Томми вообще родился перед Новым годом. Тогда что? — Груши в шоколаде, попробуй, — подсовывает мне очередное яство заботливый до зубовного скрежета Ремус. На время отбросив раздумья, предаюсь чревоугодию. Ремус благоразумно заказал множество салатов, но в очень малом количестве, так что я успеваю перепробовать все, прежде чем наесться. Вонзив зубы в ломтик свежего и очень кислого ананаса, понимаю, что не впихну в себя ни кусочка. — Выпьешь со мной? – робко улыбается Рем. Ладно, а почему бы не выпить? Чокнувшись, пробую напиток и чуть не кривлюсь: шампанское горчит и совсем мне не нравится, хотя этикетка указывает на принадлежность его к дорогому сорту. Все-таки у Ремуса, при всем его энтузиазме, отвратительный вкус. — Лили, я хотел тебе сказать… — начинает он, похлопывая себя по карманам. – Черт. Где? Посиди тут, пожалуйста, я сейчас! Рем пулей вылетает из кухни. Пожав плечами, берусь за дыню: кажется, кусочек я в себя впихнуть смогу. Тем более, пахнет она просто чудесно! — Нашел! – влетает в кухню Рем, разворачивая меня к себе и плюхаясь на колени. Я замираю. Рем тычет мне почти в лицо красной коробочкой и скороговоркой выпаливавает: — Я хочу о тебе заботиться всю жизнь, я тебя люблю, пожалуйста, выходи за меня замуж! Интересно я, наверное, сейчас выгляжу – с приподнятой бровью, с надкушенным куском дыни в испачканных фруктовым соком руках, с салфеткой на укрытых пледом мертвых коленях… Ремус стоит и покорно ждет моего решения, а в руках у него – кольца. — Хорошая шутка, Рем, — оцениваю я, снова вцепляясь в дыню. — Я не шучу! – почти взвывает Ремус, вскакивая. – Я люблю тебя больше жизни! — Люби на здоровье, кто тебе не разрешает-то? – пожимаю я плечами. Нелепая ситуация даже не огорчает меня — скорее, смешит. Ремус, Ремус. Умеешь ты сделать глупость! — Ты… не хочешь? – у Рема опускаются руки. – Лили, послушай… — Нет, это ты меня послушай, — фыркаю я, вытирая руки и губы. – Я, конечно, как любая нормальная девочка, мечтала, что однажды пойду к алтарю, но ехать к нему я не намерена. Моя коляска не слишком сочетается с белым, уж извини. И букет бросать будет неудобно. — Ты издеваешься??? Я тебя на руках понесу! Никаких колясок! И букет сам брошу, если ты не хочешь! А платье я уже присмотрел, оно такое красивое, я точно знаю, тебе понравится, а если не понравится, купим то, которое понравится! – тарахтит Ремус. – У него вот здесь вырез, вот здесь роза… — На себе не показывай, заневестишься, — обрываю я поток сознания. — К тому же, я не смогу родить тебе ребенка. — Мне и Томми хватает, — фыркает Ремус. – Я согласен даже пойти на мировую с этим поганцем, только бы ты была счастлива! Послушай. Мы поженимся и сможем официально оформить опеку. Тогда никто не сможет отобрать у тебя ребенка. И прикрытие Люциуса нам больше не понадобится, он и так много сделал, чтобы Томми отдали нам! — А, так это все из-за Амбридж? – понимающе киваю я. Ремус, кажется готов взорваться, но тут вбегает Томми. — Мамочка, проснулась! – Томми клюет меня в щеку и поспешно хватает со стола два фаршированных яйца. – Пойдем, я тебе кое-что покажу! — Томми, взрослые еще не закончили разговаривать, — раздраженно начинает Рем, но я его перебиваю: — Пойдем, милый. Покажешь. Томми берется за ручки коляски и толкает меня на улицу. везет вокруг дома, раздвигает траву и шепотом заговорщика сообщает: — Смотри, мамочка, только не пугайся. Я наклоняюсь ближе. В густой траве, в пустой картонной коробочке, повернутой набок, лежат кучкой семь небольших кожистых яиц. Томми смотрит на меня с таким восторгом, что я вынуждена улыбнуться: — Здорово, Томми. Чьи это яички? — Нагини и Базиля! – счастливо объявляет Томми. – Вот здорово, да? Я весь год ждал, только вот Базиль Нагини не очень-то нравился, а теперь у них будет настоящая семья, правда? Я за ними ухаживать буду! Можно, я покрошу им яички? Базиль любит яйца, правда, сырые и птичьи, а не куриные, но, думаю, им понравится. — А сами родители где? – улыбаюсь я раскрасневшемуся Томми. — Уползли охотиться, — пожимает Томми плечами. – А я охраняю их потомство. Я как крестный отец! Здорово, правда, мам? — Это что еще такое? – слышу я из-за спины. – Что за черт? Я не успеваю опомниться, как коляску отдергивают назад, да так резко, что я чуть не падаю с нее, Томми, отброшенный сильной рукой, отлетает в другую сторону, а на кладку опускается нога Ремуса. Какой-то миг, и долгожданное змеиное семейство сиротеет. — Ты совсем со своими змеями рехнулся! – орет Ремус, хватая Томми за руку. – Гадин своих разводишь, серпентолог недоделанный! Ядовитых тварей! Чтобы эти гадины по всему дому ползали? В постель залезали? Чтобы Лили укусили? Меня? Ах ты сопляк! Чтобы я больше никогда не видел твоих змей, а то и тебя выкину из дома! Обнаглел совсем! — Рем, отпусти его! – взвизгиваю я, но поздно. Два черных чешуйчатых тела извиваются в густой траве, подбираясь к разрушенному гнезду. Всего какой-то миг требуется родителям, чтобы осознать свое горе, и вот уже Базиль скользит по траве к орущему на Томми Рему. — Томми, останови!.. Моя мольба повисает в воздухе. Разъяренный, плачущий Томми, даже не понимающий, что по его лицу просто течет, меня не слышит. — Томми! – кричу я. – Пожалуйста! Останови змею! Останови Базиля! Мне уже чудится упавшее в траву тело Рема, вопли сирены «Скорой помощи», беспомощность… Томми же только-только замечает приготовившегося броситься змеиного папаши и тянется к нему: — Базиль, стой. Базиль, не надо. Ремус замирает на месте. Черные бусины глаз осиротевшей гадюки неотрывно следят за ним, будто говорят: «Двинешься – убью. И даже если не двинешься – тоже убью». — Базиль, не надо! – уговаривает Томми змею, глотая слезы. – Это я виноват. Это я не уследил. Кусай меня, если хочешь. Не трогай этого ублюдка. Это я виноват. Змея замирает в оцепенении, потом скользит к жене и обвивается вокруг коробки с раздавленными яичками. Не знаю, плачут ли змеи, но эти – точно оплакивают погибших детей. Ремус стоит, шокированный, Томми плачет… — Ах ты, маленький… — Заткнись, Ремус, — ровным голосом говорю я. – Заткнись и вызови мне такси. — Хочешь отвезти Тома в приют? – Ремус вынимает телефон. – Телефон подсказать? — Я ухожу от тебя, — сообщаю я в пустоту, а перед глазами все еще стоит гнездо и счастливый Томми, осторожно и восхищенно созерцающий чудо зарождающейся жизни. — Никакой свадьбы не будет. Ремус, опешив, переводит взгляд с меня на раздавленную кладку: — Из-за… Из-за змей??? — Ты убил детей, — выплевываю я, задыхаясь в жаркой волне ненависти. – Ты – убийца. Это же были дети. Нерожденные дети. Они мешали тебе? Базиль и Нагини могли сотни раз расправиться с тобой за это время, но они послушались Томми, как родного. Они мешали тебе, Ремус Люпин?.. Если тебе мешали змеиные дети, то я не хочу, чтобы ты воспитывал моего сына. Мы уходим, Ремус. Я больше не хочу иметь с тобой ничего общего. Томми, помоги мне собрать вещи. — Ты никуда не… — Нагини! Черная извивающаяся гадюка возникает перед Ремусом почти мгновенно. Позвавший питомца Томми сжимает кулаки, пытаясь задушить в себе желание отдать приказ: убей. И она убьет. Мать, потерявшая в один миг семерых нерожденных детей, убьет не задумываясь. И это не только из-за любви к Томми, маленькому укротителю змей. Так бы поступила любая мать. И я не хочу смотреть больше на этого человека. — Мамочка, Нагини постережет. Пойдем. Тихо-тихо я откатываю коляску назад, разворачиваясь. Убедившись, что обезумевшие от горя родители не бросятся на нас, еду в дом. Томми, подгоняемый моими указаниями, собирает вещи, кидая в спортивную сумку Рема все без разбору: платья, джинсы, юбки, свои джинсики, курточку… Собрав неподъемную сумку, он вызывает такси и передает трубку мне: с ребенком не захотели разговаривать. — Будут через пять минут, — сообщаю я. Мы выходим к крыльцу. На моих коленях – сумка. Какая разница, что возить – мое полумертвое тело или сумку? Томми похватал со стола кое-какую еду и заворачивает ее в пакет – предусмотрительный мальчик. А вот и такси. Ремус следит за желтым телом машины яростным и одновременно огорченным взглядом, но боится двинуться. — Нагини, Базиль! – зовет Томми змей, когда я усаживаюсь, и таксист помогает сложить и засунуть в багажник коляску. Последний раз бросив, как мне показалось, тоскливый взгляд на прежде уютное гнездышко, гадюки скользят к подставленным рукам Томми. — Чтоб ты сдох, — цедит Томми в окно, и такси увозит нас. Уже вечером, намотавшись по улицам, я понимаю, что нас никто нигде не ждет. Томми заботливо кормит меня припасенным салатом и куском индейки, сам ограничивается остатками салата. Темнеет, опускается туман. Будет дождь. — Помнишь, как добраться к Северусу? – спрашиваю я сына. Томми помнил. Уже через час он пинками ломится в дверь. Вот зажегся свет на втором этаже, вот на первом… Я отъезжаю, чтобы меня не убило дверью. — Лили? – заспанная Луна, выскочившая прямо в ночнушке в пол, переводит взгляд с меня на Томми. – Боже, на тебе лица нет. Что случилось? — Где Сев? У меня нет сил даже договорить имя Северуса до конца. Северус спускается по лестнице прыжками, босой, в одном халате, распахнутом на груди. — Лили??? — Северус! Нервы не выдерживают, и слезы все-таки прорываются неудержимым потоком. Каким-то образом оказываюсь внутри, Луна спешит заваривать чай, Северус обхватывает за плечи и приказывает: — Немедленно успокойся. Жизнь не кончена. — Северус, он… — Тише, тише. Что бы он ни сделал. Поживете пока у нас с Луной. Успокойся, Лили! Я позвоню Люциусу. Томми не посмеют отобрать, слышишь? Не замечаю, как на моих коленях оказываются два свивающихся черных тела. Подняв ромбовидные головки, ядовитые твари, способные одним укусом отправить на тот свет, бережно тычутся мне в ладони. Почему-то мне кажется, что они понимают не только Томми. Они вообще все понимают. И горюют вместе со мной о своей погибшей семье и моей, так и не образовавшейся, а уже обреченной.

POV Северуса

Проклятие, мелькнувшее у меня в голове в тот момент, когда посередине поцелуя с Луной, уже доверчиво льнувшей к моим рукам, раздался стук в дверь, улетучивается, вильнув хвостиком. Такой жалкой картины я не видел еще никогда – такое ощущение, что Лили сбежала в ужасе. На ней лица нет, растерянный и заплаканный Томми стоит за ее спиной, придерживая на руках свернувшихся питомцев. — Что случилось? – тормошу я Лили, не представляя даже, что могло произойти такого, чтобы Томми плакал. Этот мальчишка, умудрившись зимой навернуться и разбить нос так, что кровь просто хлестала, сидел с поистине царственным спокойствием, пока спешно вызванные врачи запихивали ему в нос длинные веревки из марли, чтобы остановить кровотечение. И потом, когда из его ноздрей свисали хвостики бинтов, а само лицо было все вымазано в крови, он взирал на меня и Люпина отрешенно, пока взвинченная и перепуганная Лили пыталась успокоиться. Что бы ни случилось, я никогда не видел и не слышал, чтобы Томми плакал. Мне казалось, что он вообще не умеет этого делать. Но вот — на его лице видны следы просохших дорожек, следы истерики и бурных рыданий, и, что куда страшнее – детское разочарование в жизни. Детское разочарование – самое страшное, что может случиться. Это я так считаю. Потому что боюсь, что однажды в чем-то разочаруется Луна. Луна, кстати, накинув мой второй халат, хлопочет с чаем – она умеет превратить чай в великолепное успокаивающее питье, добавив в заварку травок и листиков из своего маленького садика. Я к чайничку даже не суюсь, потому что мой чай напоминает отраву. Луна деловито рвет внутрь чайничка листья смородины, кладет веточку мяты, заливает сначала небольшим количеством кипятка… Процесс приготовления чая похож на священнодействие, и мне кажется, что вот-вот Луна начнет петь чайнику колыбельные. Впрочем, она может. Совершенно чудесный человек. — Северус, он… Он такое сделал… Он убийца! – лепечет Лили, мотая головой. – Детоубийца, сволочь, сволочь! Приподнимаю бровь в немом изумлении – одно из двух: или Лили сошла с ума, или Люпин оказался не таким одуванчиком, каким казался на первый взгляд. Судя по мрачному лицу Томми, все-таки Люпин… — Что он сделал? – рявкаю я, встряхивая Лили за плечи. – Томми, что? — Нагини и Базиль сделали кладку в кустах, — мрачно отзывается Томми, поглаживая питомцев. – Я маме показал, а потом пришел ЭТОТ и наступил на яйца. После этих слов Лили начинает рыдать просто взахлеб. — Маме надо укол сделать, — бесцветно говорит Томми. – Она так не успокоится. Я принесу лекарство? Что Лили не остановится без укола, я знаю. Поэтому, вздохнув, киваю. Томми приносит ампулу, ловко надламывает одну, набирает лекарство – только половину. — А то мама заснет, и долго спать будет, — объясняет Томми, вытряхивая вторую половину в раковину. Когда я втыкаю иглу Лили в бедро, замечаю, что мальчишка отворачивается. — Ну, все, все, — прижимаю Лили к себе. – Все, все хорошо. Тихо, тихо. Луна гладит Лили по голове, пока та не обмякает в кресле. Я поднимаю Лили на руки и отношу в спальню – ей надо отдохнуть. Луна остается с ней, и это хорошо – судя по взгляду Томми, мне надо много ему объяснить. — Почему мама так переживает? – нетерпеливо спрашивает ребенок, когда я возвращаюсь. – Она же не любила моих змей. Она их боится! Вздыхаю — видит бог, я оттягивал этот разговор как можно дольше. — Твоя мама после того, как попала в аварию, больше никогда не сможет родить ребенка, — поясняю я изумленному Томми. – Вопрос материнства для нее – любимая мозоль. Томми долго молчит, забывая даже погладить ткнувшуюся ему в ладонь гадюку, и задумчиво тянет: — Значит, мама меня не любит? И столько огорчения звучит в его словах, что мне становится очень жалко несчастного ребенка. У меня хоть какие-то родители были: пусть отец и пил неделями, разбивая бутылки о пол, стены, а иногда и чью-то голову, пусть мать иногда не возвращалась домой по два дня, а вернувшись, пахнула чужим мужчиной и слезами, но они были, и я любил их. По-своему. А у этого маленького человека в начале жизни был только приют — тюрьма, из которой он уже и не надеялся выбраться. Сколько таких детей мается в приютских застенках? И скольких таких Лили должен сбить мотоциклист, чтобы их закрыли за ненадобностью? — Она очень любит тебя, Томми, — говорю я, и он испускает облегченный вздох. Он мне доверяет — одному из немногих. Слышу, как на втором этаже плачет Лили – уже не истерично, а тихо, но с не меньшим отчаянием. Как же она сейчас боится, что Томми отберут! Теперь для Амбридж не останется помех – у Лили нет своего дома, она не замужем, она калека… Таким детей не отдают. Луна, конечно, утешает ее – доброе создание — но как же мне невыносимо стыдно перед ней, что я все время вожусь с Лили и забываю про любящую меня женщину рядом! Луна была бы вправе устроить истерику, плакать, ревновать – а вместо этого она утешает мою бывшую с неимоверным сочувствием в глазах… — Меня отберут? – спрашивает Томми тихо. Его слух не обманешь – он острее, чем у многих музыкантов. — Мы сделаем все возможное, чтобы этого не случилось, — честно отвечаю я. Я постараюсь. Я позвоню Люциусу. Он должен мне помочь. Он должен мне… — Хочешь погладить? – вдруг спрашивает Томми, кивая на свивающихся у него на руках змей. Вздрагиваю, с опаской приглядываясь к шипящим тварям: — Спасибо, как-то не хочется. — Да ладно тебе! – с обидой восклицает мальчишка. – Они безобидные! Они убивают только ради еды! Погладь! И уже требовательно сует мне в руки свернувшуюся Нагини. Гадюка поднимает голову и высовывает раздвоенный язычок, пробуя воздух. Нет, конечно, если бы змеи свили гнездо в кустах роз, которые поливает по утрам Луна, я тоже паниковал бы. Но уж точно не стал бы наступать на кладку и разрушать гнездо! В конце концов, это просто подлость по отношению к более слабым существам! Но верить десятилетнему ребенку, что его ручные гадюки безобиднее Хвостика… — Гладь, говорю! И я решаюсь, осторожно трогая чешуйчатую головку. Змея мгновенно выстреливает язычком, пробуя мой вкус. По спине сползает липкая капля – в этот краткий миг я успел напридумывать себе такого! Привиделось все, от прокушенной руки до меня на залитом кровью полу, зажимающего разорванное горло руками и пытающегося вдохнуть. — Видишь? – весело подмигивает Томми. – Они безопасные. Они меня любят и не станут огорчать. — И все… змеи тебя так слушаются? — Все, — категорично заявляет ребенок. — И удавы в зоопарке? — Удавы тупые и медленные, — фыркает Томми. – Ядовитые – куда умнее и охотнее разговаривают. Нет, с удавом я один раз пообщался – но он так долго думал, что мама с ЭТИМ успели просмотреть всю секцию два раза. — Послушай, — решаю предупредить я ребенка. – У нас дома живет маленький котенок. Мне не нужна трагедия в доме. Попроси своих… змей не трогать котика. — Они не станут, — серьезно и торжественно обещает Томми. – Я гарантирую. Осторожно, на цыпочках, взобравшись к двери спальни, приоткрываю дверь. Девочки спят вповалку, друг на друге, обнявшись – подружки. Руки Лили слегка подергиваются – ее колотит даже во сне. Луна бледная и замученная – вторую ночь не спит. Не ложиться же в этот гарем третьим? Нет уж, я внизу посижу. Мне сон не так уж нужен, отосплюсь после занятий. А мальчишка уже устроился на диванчике, сонный и перенервничавший. На его оголенном впалом животе свиваются клубком змеи – сюрреалистичный портрет ребенка-индиго. * * * Люциус, холеный и великолепный даже в свои сорок лет, нервно барабанит по столу пальцами. Вышколенная и почти невидимая прислуга уже принесла «дорогому другу хозяина» чудесного бразильского кофе и разожгла камин, что совершенно незаменимо в такой дождливый день. Я медленно пью ароматный кофе и искоса поглядываю на друга, поигрывающего своей тростью – ручной работы, между прочим, эксклюзив! — Напомни мне, Северус, почему еще не послал тебя в задницу? – не выдерживает Люциус. — Потому, что я единственный, кто способен послать в задницу тебя, — парирую я, тонко улыбаясь. – А еще, не забывай, я знаю кое-что про твою задницу… Я ее даже видел. — Нос не дорос меня шантажировать, — скалится Люциус. – Нарциссе сейчас абсолютно наплевать и на мою задницу, и на Скабиора. Она строит свою жизнь с этим писакой. Вот и пусть строит! — Дорос, мой дорогой, дорос, — мурлыкаю я, имея в виду свой нос. — Научил язву на свою голову! – Люциус невольно смеется, отбрасывая прядь волос за плечо. – Вот угораздило же меня с тобой столкнуться, Северус! Нищий полукровка, то ли англичанин, то ли не пойми кто… — Мама была немкой! – взрыкиваю я. — Пусть немкой, — успокаивающе кивает Люциус. – Как меня занесло в твой двор – не помню. Помню, что сидел на груше, а внизу лаял злобный бульдог какой-то неблаговоспитанной леди. — Ага, помнишь папин ремень! – ликую я, чуть не проливая кофе. Люциус был тогда смешон и жалок: едва спустившись с дерева, он заявил, что он – благородных кровей, и его отец, Абраксас Малфой, известный политик и депутат, узнает, что на его сына бросаются с собаками. Мой отец, как раз немного протрезвевший, за ухо отвел юного лорда к родителям, где тому хорошо влетело. Потом мы немного подрались, я порвал «принцу» рубашку, а он доконал мои единственные брюки, потом нам обоим влетело от матерей, мне – крапивой, а Люциусу – розгой… И, сидя в кустах у Темзы, жалуясь друг другу на болящую задницу, мы так и подружились. Теперь я простой учитель химии, а Люциус – известный на весь Лондон юрист… — Люциус. Помоги. Я редко о чем прошу друга – но если прошу, то о чем-то важном. Утром Лили, едва проснувшись, рванулась к коляске – ей приснилось, что Томми увели в приют, и она немедленно хотела разыскать сына. Удалось успокоить ее, только отнеся вних, к ребенку. Увидев, что Томми мирно спит, а змеи так и не съели его за ночь, Лили успокоилась и даже повеселела. Поела немного и опять улеглась – после лекарства она всегда много спит, а без него становится истеричкой. Нервный срыв… — Северус, я не знаю, что могу сделать, — теперь уже серьезно заявляет друг. – У меня нет связей в опеке, а если бы и были, то не с этой розовой кикиморой – она кого угодно способна доконать. Думаю, за Томми придут в ближайшие несколько дней. Вы уже не успеете ничего сделать, если не… — Ну? – тороплю я друга. — Женись на ней, — выдает Люциус, а я фыркаю так, что весь кофе оказывается на его рубашке. — Черт, Северус! – рычит он, сдирая с себя покрывшуюся пятнами тряпку. – Это индийский шелк! — Жениться? – перевожу я дух. – Скажи, что ты пошутил! Люциус на мгновение перестает созерцать испорченную ткань и поворачивается ко мне. Оцениваю гладкие, красивые мускулы и хмыкаю: я как был худым и нескладным кузнечиком, так и остался… — А что? Фиктивный брак. Я могу устроить свадьбу хоть завтра – распишетесь, поставите по печати, и никто не подкопается. Вы сможете официально усыновить Томми, а тогда и разведетесь. Конечно, надо будет выдержать срок… Год или два… — Ты с ума сошел? – подавляю желание плеснуть в лицо другу остатками кофе. – А Луна? Ты не забыл, что я встречаюсь с Луной? — Твоя Луна – умная и добрая девочка. Уверен, она поймет. Тем более, тебе не обязательно спать с Эванс. Достаточно жить в одном доме и делать вид, что безумно ее любишь, когда пойдут инспекции. — Ты с ума сошел? – от наглости Люциуса просто волосы дыбом встают. – Я не желаю жить так, как живешь ты с Нарциссой! Люциус в ярости сжимает трость так, что пальцы белеют: — Заткнись, Северус. Ты прекрасно знаешь, что я люблю жену. — А Скабиору просто позволяешь себя трахать, — ехидничаю я, и мне прилетает по лицу. Позже, заливая перекисью рассеченную бровь, укоряю себя за длинный язык – Скабиор и Люциус были вместе уже около десяти лет, и, конечно, Люциус дорожил любовником. Сексуальный и развязный, он столько лет помогал Люциусу забыть о своем статусе, своих обязанностях и подчиниться желаниям, пусть и столь… необычным. Конечно, Люциус любил жену. Любил и ревновал, даже если и прикасался к ней только раз в месяц. Но про Скабиора лучше бы мне молчать… — Хорошо, что глаз не выбил, — бурчит Люциус, выбрасывая в миску с водой очередной окровавленный тампон. – Врача вызвать? — На мне все заживает, как на собаке, — криво усмехаюсь я. – Не развалюсь. Люциус, я люблю Луну. Я не могу. Придумай другой способ. Люциус задумывается надолго, замерев с пузырьком перекиси в руке. — Тогда… Эванс согласится на операцию в подпольной клинике? — ЧТО? – привстаю я. – Подпольная клиника? Люциус, это же прямая дорога на тот свет! — Каркаров не может получить лицензию уже пять лет, — раздраженно поясняет друг. – Он оперирует, как бог. Я ручаюсь за него своей головой, Северус. Если бы не он, Скабиор мог бы остаться хромым на всю жизнь, если не хуже. Не хочу рассказывать, правда… Но я клянусь – Игорь сделает все так, что врачи-чистоплюи в официальных клиниках утрутся. Он точно поставит Эванс на ноги. Тогда будет шанс, что она сможет снова забрать ребенка, когда научится вновь ходить. — Это долго! – с отчаянием говорю я, сжимая кулаки. – Они придут на днях, я уверен! — Или женитьба! – рявкает Люциус. — Давай телефон этого твоего… Каркарова, — сдаюсь я. Если он покалечит Лили еще сильнее… Впрочем, это решать уже самой Лили. * * * Проверка работ олимпиадников занимает почти весь день, и от бумаг я отрываюсь только с наступлением темноты. В школе только я один такой скрупулезный – остальные педагоги тянут до последнего, чтобы потом сделать всю работу за одну ночь, а потом бегать в медпункт и жаловаться на головную боль. Закрыв дверь, с трудом спускаюсь вниз – ноги от усталости подгибаются. Почти уснувший вахтер вздрагивает от звука упавших перед ним ключей, прощается и расслабленно улыбается: теперь можно и подремать, пока сменщик не придет. А мне бы домой, домой… Напиться чаю и лечь спать, спать до обеда, а потом поехать в ту самую клинику – договариваться со странным русским врачом, поссорившимся на родине с крупным мафиози Долоховым и сбежавшим в Британию от расправы... Потом уговаривать Лили на операцию, потом деть куда-то на время Томми, чтобы сбить со следа инспекцию… Я резко торможу, уже почти сев в реанимированную машину: она только недоуменно мигает сигнализацией. Магазинчик Луны еще открыт… Я успею. Луна уже убирается, когда я захожу. Увидев меня, она расцветает, и на душе как-то теплеет: не зря мотался по закрывающимся супермаркетам. — Северус! — Привет, — я целую подбежавшую и прильнувшую ко мне Луну, поглаживая по спине. – Предлагаю не ехать сегодня домой. У меня – плед, быстрорастворимый какао, свечи, альбом и целая коробка акварели. Хочешь, мы посидим на крыше, как в старые добрые времена? Боже, когда и чем я заслужил эти сияющие счастьем глаза?.. Мы сидим на крыше, на расстеленной старой куртке, которую Луна все отказывается выбрасывать – именно в ней она убегала вместе со мной с моста через Темзу. Вокруг я расставил зажженные в прозрачных стаканчиках свечи, чтобы рисовать было светлее, и как мог, прикрыл от ночного ветерка. Луну я закутываю в плед, чтобы этот дягилек не простыл, и, успокоенный, усаживаюсь рядом. Луна весело болтает, периодически макая кисточку в стаканчик и проводя одну размытую линию за другой: — Вот так, чем больше воды, тем нежнее оттенок, — объясняет Луна, а я делаю вид, что понимаю это тонкое искусство. – А теперь – смотри, что я сделаю. Луна обмакивает кисточку с одной стороны в розовую краску, а с другой – в бледно желтую, и из-под кисти сам собой возникает двухцветный лепесток пышной розы. Луна ловко вырисовывает зубчатые листья, добавляет капли росы, шипастый стебель – и цветок, кажется, вот-вот выпадет из рамки рисунка и рассыплет свои лепестки по крыше. — Розы рисовать труднее всего, — тихо говорит Луна, коснувшись кисточкой рисунка и замерев. – Мама не успела научить меня рисовать розы… Я мягко забираю готовый рисунок из рук Луны и подаю новый листок. Один раз я проснулся, а рядом, на еще хранящей тепло Луны подушке, лежал забавный рисунок: я, в длинной, расписанной звездами мантии, вдохновенно помешивал в огромном пузатом котле поварешкой. Над котлом витал зеленоватый дымок, вокруг толпились пузатые колбочки, а я, носатый и улыбающийся, все мешал какое-то варево. Все рисунки Луны бережно хранятся в ящике моего стола, а сегодня к ним прибавится еще порядочная стопка. — Пойдешь работать ко мне в школу? – вдруг спрашиваю я. – Подумай, не отказывайся сразу. Мисс Бербидж ушла на днях в декрет, и место преподавателя рисования свободно. Много ли нужно? Посмотреть работы учеников, проставить оценки, нарисовать что-нибудь на выставку… — У меня нет образования, Северус, — вздыхает Луна, выбирая новый цвет. — Шутишь? Ты рисуешь лучше всякого художника. На чем они там учатся? На каком-нибудь хилом цветке в вазе. А ты училась рисовать с самой природы, — льщу я бессовестно, чтобы уговорить Луну. – Я серьезно. Какое образование? Ты можешь окончить любое художественное училище за полгода… Луна молчит. Луна окунает кисть в краску. Луна выводит черной краской коня. Точнее, существо, похожее на скелет коня, обтянутый кожей. Огромные кожистые крылья развернулись за его спиной, глаза горят дьявольским огнем. Луна обмакивает в белую краску кисть и светло-серым цветом пририсовывает сидящего на спине коня котенка: лапки аккуратно подобраны, тонкий хвостик торчит веревочкой. И такая гордость исходит от неведомого существа, такая гордость за этого котенка, такое опасение его уронить, потерять — и как котенок смотрит на коня, доверяя нести себя через вырисовывающееся под копытами маковое поле… — Теперь я поняла, кто мне снился десять долгих лет, — тихо говорит Луна, добавляя животному шрам на груди. Кисточка падает из ее пальцев и откатывается, лист с рисунком мягко планирует к краю крыши. Луна запрокидывает голову и ведет приоткрытыми губами по моей два дня уже небритой щеке… Я, помахивая невидимыми миру крыльями, везу своего уснувшего белого котенка домой.

POV Лили

Стрелка на часах медленно приближается к часу ночи. Томми, уставший за день, прикорнул в гостиной на диване, а змеи, которых я раньше видеть не могла без содрогания, свернулись клубком на его животе, греясь и защищая. Когда я хотела укрыть мальчика и случайно разбудила одну из гадюк, сонная змея даже не попыталась атаковать – лишь подвинулась, освобождая прижатый чешуйчатым телом уголок одеяла. Я долго сидела рядом, поставив коляску на тормоз, подперев щеку кулаком и разглядывая спящего ребенка. Во сне Томми был чистый ангел, и трудно было поверить, что какие-то несколько дней назад он равнодушно относился к смерти, убивал из рогатки белок и пытался выбросить трупик синички в компостную яму. Кто ты, маленький десятилетний человек? Кто были твои родители? Как воспитали тебя? В приюте, где десятки мальчишек и девчонок воспитывались одними и теми же людьми — почему ты один вырос таким злым, таким равнодушным к крови и боли, таким хладнокровным? Если бы я тогда отпрыгнула от мотоцикла Блэка, если бы не кинулась защищать тебя, если бы сохранила свое дитя и прошла мимо сироты из приюта, кем бы ты вырос? Убийцей? Вором? Насильником? Где бы ты жил, Томми, с кем общался? У тебя нет друзей, ты презираешь людей – всех, кроме меня и Северуса, почему-то. Даже Луну, добрейшую Луну ты презираешь – слишком мягкая для тебя, да, Томми? Северус сам рос практически брошенным ребенком, его воспитала улица, и ты, без сомнения, чувствуешь это и тянешься к подобному. Но я… Ведь это не я выбрала тебя, это ты меня выбрал. За что? Только ли за спасенную жизнь? Я не верю, что ты умеешь летать, не верю, что ты понимаешь змеиный язык, я боюсь твоих гадюк и, честно говоря, побаиваюсь тебя самого. Ты странный, ты жестокий, ты чужой ребенок. Ты не мой Гарри, так и не увидевший удивительного мира вокруг. Так почему же ты любишь меня, маленький бандит? Почему заботливо поправляешь на ногах инвалида теплый плед, чтобы мамочка не замерзла? Почему укрываешь по утрам потеплее, почему притаскиваешь из леса грибы и шишки, чтобы порадовать и развлечь? Ты не видишь вокруг добра, ты презираешь красоту, ты игнорируешь заботу, но все же опекаешь и защищаешь меня. Не я воспитываю тебя, Томми, а ты воспитываешь меня, мое черствое сердце, привыкшее за двадцать с лишним лет только к красивой, вольной жизни, клубам, коктейлям, дискотекам, яркой косметике. Я была бы ужасной матерью для моего нерожденного ребенка — это я теперь понимаю. Если бы у меня были ноги, если бы рядом не было такого странного, такого нелогичного мальчишки, учащего меня быть матерью, что я стала бы делать? Уверена, что недолго бы я выдержала плач по ночам и грязные подгузники. Что я сделала бы? Неужели отвезла бы малыша родственникам, сбросила на родителей, на сестру, у которой и так не ладится личная жизнь? Мороз по спине продирает, как представлю, что я могла бы натворить. Не я выбрала тебя, а ты – сидя под дверью реанимации, отпихивая медперсонал, крича, что я твоя мама и они не смеют не пускать тебя ко мне… Почему? Почему ты терпел Ремуса, которого ненавидел до зубовного скрежета? Почему послушался и не причинил ему вреда, когда тот перешел черту? Тебе плевать, что я никогда не смогу ходить, что не смогу поехать с тобой в Диснейленд, что я стесняюсь появляться в твоих школах. Я даже просто выйти на улицу, сама достать с верхней полки тарелку – и то не могу! Тебе было плевать с самого начала, когда ты бежал за каретой «Скорой помощи», крича, чтобы тебя взяли. Тебе было плевать, когда ты вместе со мной выслушивал приговор – необратимый паралич. Тебе было плевать, когда ты сам, не доверив меня Ремусу, вез кресло к выходу из больницы… Так почему? Почему именно я, Томми? Ты спишь сейчас, сам похожий на способную заворожить глупого кролика змею. Кто-то, не зная тебя, назовет ангелочком, кто-то, опять же не зная, дьяволенком… Почему именно мне ты разрешил увидеть не ангела и не воплощение зла, а обычного, уставшего от одиночества ребенка, который отчаянно нуждается в маме? Даже в такой, как я – плохой, неопытной матери, которая сама не знает, за что любит свое приемное дитя? Другая сдала бы тебя обратно в приют через пару дней, только увидев, как ты выщипываешь перья пойманному живым щегленку, или гладишь и чуть ли не целуешь черную гадюку… Так почему же я люблю тебя — скажи мне, Томми? Почему я люблю тебя больше, чем любила бы сына или дочь Джеймса Поттера? Я не знаю. Не знаю. — Мамочка, почему ты не спишь? – сонно бормочет Томми, приоткрыв глаза – видимо, я слишком низко наклонилась, и мальчик почуял мое дыхание. – Хочешь, я помогу разложить диван? Полоска света прочерчивает пол – это в прихожей зажгли лампу. Северус вернулся. — Спи, Томми, — я наклоняюсь снова и целую мальчика в подставленный умный лоб, вздрагивая, когда мне в ладонь уже привычно утыкается головой Нагини или Базиль – не различаю их. – Спи, я с Северусом еще поговорю и потом лягу. — Спокойной ночи, мам, я тебя люблю, — сонно говорит Томми и снова отрубается. «Я тебя люблю, мам», — эти слова заставляют сердце сжаться. Сказал бы их когда-нибудь мой ребенок, узнав от кого-нибудь, что мать зачала его не от мужа, а в постели обманутого ею мужчины, от человека, который знал в этой жизни лишь развлечения и блуд? Как он посмотрел бы на меня, зная, что мать в свое время чуть не пошла по рукам? «Я тебя люблю, мам», — говорит мне мальчик, которого я не рожала и не растила. Пожалуйста, Боже, пожалуйста. Пусть его не отберут. Сколько себя помню, я никогда раньше не молилась. * * * Я выезжаю в коридор, аккуратно прикрывая дверь, чтобы свет не разбудил Томми. Северус сидит на кухне в гордом одиночестве – видимо, Луна уже поднялась в спальню. Почему он медлит? — Я тебя ждал, — говорит Северус, поворачиваясь. – Надо поговорить. — Погоди, — обрываю я его речь, стараясь отсрочить приговор. – Ты голодный наверняка. Покормить? — Ну, покорми, — с кривой улыбкой разрешает Северус. Я подъезжаю к холодильнику, стараясь отсрочить приговор – знаю, что сегодня он виделся с Люциусом Малфоем. Какие новости ты мне принес, Северус? Сколько раз в той, прошлой жизни, я требовала, чтобы ты сам готовил завтрак, предпочитая в это время спокойно накраситься. А сейчас я действительно хочу тебя покормить, потому что вижу – ты уставший, злой и голодный. Не помогай мне только, пожалуйста. Не помогай. Снизу я могу дотянуться только до яиц, сыра и ветчины — ну и пусть. Я пожарю тебе яичницу – да, примитивно, но что делать? Ты же почти спишь, а пока я буду разогревать суп или мясо, и вовсе свалишься. Так. Красиво порежу кусочек ветчины, ссыплю в сковородку, зажгу газ. Плохо, что не вижу, как все прожарилось – слишком низко сижу. Подождав для верности минуты три, разбиваю на ветчину четыре яйца – сам не съешь, так помогу, сама голодная. Сверху потереть сыра для ароматной, вкусной, тянущейся за вилкой пленочки. Северус заинтересованно поднимает голову – голодный блеск в глазах выдает его с потрохами. — Сейчас, сейчас. Чуть не роняю тарелку, едва дотянувшись, но все же не роняю и выкладываю половину яичницы. За второй лезть уже не рискую и просто придвигаю сковородку к себе, вооружившись кусочком хлеба. Северус ест быстро, почти не жуя, проглатывая горячие куски – сама чуть не накидываюсь на еду, только в последний момент вспоминая, что я девушка и должна кушать красиво. Но красиво не получается – макаю горбушку хлеба в горячий еще, желтый глаз яичницы и жмурюсь от удовольствия, будто вкушаю не элементарное блюдо, которое может даже ребенок приготовить, а какой-то ресторанный изыск. — Спасибо, — коротко говорит Северус, отбирая у меня пустую сковородку. – Нет-нет, я сам помою. Втайне я благодарна – самой очень тяжело дотягиваться до раковины в сидячем положении. Северус быстро оттирает пригоревший сыр и выключает воду. Все, казнь началась. — Я говорил с Люциусом, — сообщает он как-то бесцветно. – В общем, все плохо. Предотвратить инспекцию нельзя, и Томми почти наверняка отберут. Сердце падает – так я и знала. — Что можно сделать? – быстро деревенеющими губами спрашиваю я. — Ничего, — мрачно говорит Северус, как-то темнея лицом. – Есть только два выхода – один не понравится тебе, второй не нравится мне. — Например? — Например, Люциус предлагает тебе сделать операцию на позвоночнике у какого-то русского гения, сбежавшего от мафиози в Британию и так и не сумевшего получить британский диплом. Все бумаги его — поддельные, но Люциус клянется, что Каркаров оперирует, как бог, и хуже точно не станет. Но я слышал, что говорили тебе другие врачи… Помню это и я – почти стопроцентный шанс, что паралич дойдет до диафрагмы. Тогда я не смогу даже сидеть, буду лежать в подгузнике для взрослых и отравлять жизнь окружающим. Кто позаботится обо мне? Не стану же я сидеть на шее у Северуса, в самом деле. Не поеду же я к родителям или сестре! Томми не вытянет меня один, ведь у меня даже работы нет, только пособие по инвалидности. Растущему ребенку сидеть на хлебе и овсянке? Да еще и обхаживать больную мать? — А второй способ? – подумав, интересуюсь я. Северус вовсе спадает с лица, и я холодею – должно быть что-то такое, что ставит под удар нечто очень дорогое ему… — Жениться на тебе, — отрывисто бросает Северус, будто плюется. – Жениться, прописать в доме и делать вид, что безумно люблю тебя, пока не найдется врач, который возьмется за твои ноги и спину. На какой-то миг у меня мутнеет в глазах – сама собой встает перед взглядом картина: я только что нашла в столе Северуса красную коробочку с двумя тонкими золотыми кольцами и брезгливо щурюсь, понимая, что если он успеет, придется выходить замуж. Он так и не успел… — Я согласна, — само вырывается из груди. Северус где стоял, там и садится – на табурет. И устало спрашивает: — На что? На Каркарова? — На тебя. Давай поженимся. Северус смеется каким-то лающим смешком и запускает пальцы в волосы: — Боже, я же тебя предупредил — второй способ мне не нравится… — Ты так ненавидишь меня… До сих пор ненавидишь… Острая горечь раскаяния за давнее предательство встает в горле комком – губы начинают дрожать. Скорее, скорее найти шприц с успокоительным, вколоть себе в бедро или плечо, а то истерика накроет с головой, и я буду кусать себя за руки, чтобы болью напомнить, что выше бедер все еще живая, теплая, здоровая… — Только не плачь! – Северус втаскивает меня к себе на колени и обнимает – как в старые добрые времена. – Лили, послушай. Ну, не плачь, не плачь. Ты же умная девочка. Ты сама понимаешь, что я к тебе не могу вернуться. — Луна? – всхлипываю я, прижавшись к худой груди Северуса. — Луна, — подтверждает Северус. — И только из-за нее? Северус тяжело вздыхает: — Лили, не люблю я тебя. Пойми ты. Раньше надо было думать, когда я за тобой хвостом бегал. Когда готов был собачкой служить за доброе слово. Когда я идиотом был. Ты пойми, ты ведь от отчаяния. Я тебе не нужен ни на грош… — Нужен! – в отчаянии вцепляюсь я в плечи Северуса. – Нужен, очень нужен! Прости меня, Северус, умоляю! Ты один, ты был единственным мужчиной, который умел меня любить! Пожалуйста, Северус… Я буду лучшей женой, чем она! И не дожидаясь ответа, впиваюсь в губы Северуса требовательным поцелуем. Меня прошибает насквозь – как я могла забыть его вкус, его запах, как я могла называть его «носатым уродом», ненавидеть его? Он был единственным мужчиной, единственным, еди… Я едва не слетаю с его колен на пол, но Северус вовремя приходит в себя. Он пересаживает меня в коляску, низко нагибается надо мной, пугая искаженным в гневе лицом, и шипит: — Я люблю Луну. Мы вместе счастливы. Она хочет от меня ребенка. Ты все поняла, Лили? Меня не устраивает этот вариант. Я не буду жениться на тебе и лгать Луне. Я не буду причинять ей боль, чтобы выручить тебя. Если хочешь, чтобы Томми остался с тобой, просто согласись на операцию. Люциус не станет помогать мошеннику и недоучке. Если он твердит, что Каркаров – гений, значит, Каркаров – гений. Я говорил с ним. Я верю ему, он не сделает хуже. — Но пройдет время! – клацаю зубами я от накатившего холода. – Пройдет время, даже если все получится! Томми заберут, понимаешь? Его заберут! — Надо было думать об этом прежде, чем брать мальчишку из приюта и обманывать Люпина, — жестко говорит Северус, совсем не заботясь о моем состоянии – впервые за долгое время. – Надо было думать об этом прежде, Лили. А теперь я люблю Луну. И я женюсь на Луне. И у нас будет ребенок, поняла? Спокойной ночи. Северус выходит, хлопая дверью, а я обмякаю в кресле, запрокинув голову. Меня колотит мелкой дрожью, а перед взглядом мелькают картинки – два кольца в красной коробочке, Северус, привалившийся к косяку двери и спокойно взирающий на пытающегося прикрыться Джеймса, я, обнимающая в отчаянии ноги Северуса, Луна, гладящая меня по волосам… Надо было думать прежде, он прав. Думать, прежде чем войти к нему в лаборантскую и поцеловать, утверждая свое право на этого мужчину. Думать, прежде чем крутить хвостом перед двумя мужиками. Думать, прежде чем кувыркаться в нашей постели с Джеймсом. Думать, прежде чем кинуться к Северусу за помощью, как я когда-то кидалась с разбитыми коленками к маме… Операция уничтожит мое тело до самой диафрагмы, если не хуже. Это если не смогут. Это если не встану на ноги, не смогу подняться из коляски, сделать шаг. Это если сбегу от проблемы в свою раковину. Какую тяжелую раковину нарисовала я себе, с ума сойти. Она давит мне на плечи, и так манит спрятаться, запечатать вход, уснуть, забыть обо всем, кроме уютного мирка, где есть я и мой ребенок. Жить на нищенскую пенсию, врать дальше родителям и сестре Петунье, просить прислать денег раз в полгода, отговариваться, что в этом году снова не смогу приехать, выдумывать несуществующие рождественские поездки в Париж, в Барселону… Позволять Томми поправлять одеяло на моих мертвых ногах, просить достать тарелку с верхней полки… Перед невидящими глазами плывут картинки из прошлой жизни. Новая жизнь не так уж и далеко, и если я не могу сделать в нее шаг… Если я не могу сделать шаг… Может, стоит всего лишь мягко тронуть джойстик?