Кошмары вездесущи

Вот уже три дня город не видел никаких движений. Стокгольм, наконец-то, снова может отдохнуть от всего насущного, от всего человечества. Где-то изредка раздавался рык собак, дерущихся за очередную съедобную находку, принадлежащую ранее людям. Голуби в этот момент не летали, так как небо над городом разливало горькие слезы в виде дождя, оплакивая исчезновение людей. Но человеческая жизнь умерла не во всём городе. Какие-то слабые колебания то и дело раздавались из огромной больницы, находящейся рядом со станцией метро и железнодорожной станцией, из которой ездил поезд до Кирквилля. Что-то продолжало излучать тепло жизни, вдох за вдохом поглощая запревший кислород с нотками чего-то сгнившего в воздухе. Силы этого существа были на исходе, но любое, даже самое выносливое создание на планете могло бы позавидовать его стремлению к свободе, его борьбе за существование. Всё дело в эмоциях, ведь эта жертва заточения – человек. Если бы он выделял в виде экстракта свои чувства, то он бы уже захлебнулся в волнах ярости, ненависти, злости, печали и безысходности, что прервало бы его мучения. Этот человек, в отличие от многих пленников, бывавших здесь в заточении ранее, имел возможность покончить жизнь самоубийством. Посередине его камеры с потолка свисала петля, под которой стоял стул. Но люди в масках недооценивают его…не-е-е-т. Они отобрали у него самое важное в его чертовой жизни, и он до последнего вздоха будет стараться отомстить им…всем, до единого. Только вот вздохов с каждой секундой оставалось всё меньше. Силы покидали этого необычайно крепкого юношу. Тюремщики, к которым он источал такую лютую ненависть, кормили его всего раз в день, причём настолько ужасной и противной едой, что если бы не его огромное желание отомстить, он бы лучше умер от голода. Парень, как и обычно, сидел в углу камеры на коленях, ожидая неизвестного. Шесть часов вечера. Об этом он узнаёт по приходящему человеку (или это не человек, неизвестно) в маске и с тетрадью, в которую тот, пристально разглядывая пленника, каждый день что-то записывает. Но этот день был не совсем обычным. Они решили с ещё большим натиском сломить его волю к жизни. Эти «доктора» что-то готовили в своих кабинетах, в которых они пребывали почти всё время. Что-то очень ароматное и необычайно вкусное. Это мясо! Свежее жареное мясо, нежно коптящееся на вертеле. И вот они берут этот вертел и несут ВСЁ ему одному. В камеру. Кладут ему на тарелку огромного жареного поросенка, от которого в этом холодном месте отходит пар. А он вцепляется зубами в самую мясистую его часть… Пленник с горечью обнаружил, что кусает край железной миски. На её дне по прежнему оставалась засохшая жижа, которую ему давали на «обед». Трясущимися руками он оттолкнул посудину в сторону и лёг. В глазах всё плыло. Ему казалось, что этот божественный запах излучает всё вокруг, от решетки до отходящей штукатурки на стенах, но еле живой голос благоразумия побуждал его не пробовать это на вкус. Парень лежал и лежал, борясь с желанием умереть. Нужно было думать о чём-нибудь другом. Для начала он хотел вспомнить своё имя…Кажется…Салин? Седин? Гайном? Нет…всё не то. Вот, точно…Саймон. Да, именно так его звали. Уже лучше. И что именно он здесь делает? Это уже сложнее. Пытаясь вспомнить это, пленник так и не добился успеха. Слишком мало энергии…Слишком сильно хочется…есть. Он уснул. Несмотря на ужасный голод, ему это удалось. Только вот сможет ли Саймон проснуться снова? Сможет ли увидеть свет жизни? Вряд ли. Каким бы сильным не было его желание выжить… Каким бы сильным не было стремление найти свою любимую и узнать, что с ней, сил на все эти желания катастрофически не хватает. Скоро он уйдёт куда-то далеко отсюда, где его ждёт мама, и, наверное, Софи. И обретет там свой покой, где не будет монстров и кошмаров. Лишь самое хорошее, чего так не хватало в его короткой жизни. Юноша лежал и спал. Со стороны могло показаться, что он умер – вздохи были редкими и слабыми. Но он ещё жив. Ему ничего не снится, у организма нет сил даже на то, чтобы отобразить в его голове сон, который мог бы сделать ярче его возможный конец. Но его приближающуюся смерть освещали лишь молнии, озаряющие камеру заключения. Дождь оплакивал и его, провожая в последний путь. Всё кончено. Он не защитил Софи. Он не достиг своей цели… Или не всё?