Countdown

Чонин видит мир в числах. Четыре уличных фонаря, тянущихся вдоль улицы вне его квартиры, два куста рядом с входной дверью его дома. У него лишь один сосед вместо двух, потому что его жилье расположено далеко в углу улицы, где звуку проезжающих машин не удается преодолеть расстояние до его окна на втором этаже. С другой стороны его квартиры расположен парк с тремя теннисными кортами и двумя волейбольными сетками, которыми он никогда не пользовался, и вряд ли будет. У него занимает примерно пятьсот двадцать семь шагов, чтобы дойти до автобусной остановки, откуда он едет в университет, а может чуть меньше, если он идет широким шагом. И когда подъезжает автобус, студенты в нем напоминают сардины в банке, ведь автобус рассчитан только на пятьдесят человек, а сидения предусмотрены для трех десятков счастливчиков, которым удается первыми попасть внутрь. Чонину никогда не везло. Он стоит в проходе, держась рукой за прохладный металлический поручень над головой, и мягко покачивается в такт знакам остановок и светофорам, вглядываясь туда, где у людей, стоящих перед ним, должно быть пустое пространство над головой, но нет. Перед ним плавают яркие красные числа, зависшие над чужими головами. Он смотрит на парня, который прислонился к окну, слушая в наушниках музыку. Над его головой числа 65:10:03:21:45:08 непреклонно несутся назад. У девушки, что быстро печатает сообщение, числа немного отличаются - 67:09:17:11:43:50. Всегда шесть чисел, и всегда обратный отсчет. Сколько Чонин себя помнит, он видит эти числа, но не знает, почему. Никто не видит их, и никто ему не верит, когда он говорит, что они плавают над головами людей и раскрашивают мир в яркий малиновый оттенок. Ему потребовалось десять лет для того, чтобы понять, что они значат. Десятилетний Ким Чонин стоит на перекрестке, мама держит его за руку, напевая веселую мелодию, когда что-то размытое и в состоянии опьянения вылетает на дорогу, где всё еще горит зеленый свет и машины по-прежнему со свистом проносятся мимо. Авария, тошнотворный скрежет металла против хрупкой кожи и костей. Крики наполняют воздух, и он узнает пронзительный крик своей матери. Она тянет его назад и пытается закрыть ему глаза от ужасного зрелища, случившегося по ту сторону дороги. Чонин смотрит на быстро растущую лужу крови и думает, что этот оттенок красного отличается от того, который он привык видеть, но его глаза сфокусированы не на этом. Несмотря на неистовые рывки и отчаянные вопли, Чонин ухитряется мельком что-то разглядеть сквозь щель дрожащих пальцев его матери и не может заставить себя отвести взгляд от чисел над головой мужчины. 00:00:00:00:13:24. Он никогда не видел столько нулей в числах людей, и до Чонина медленно доходит их смысл. Когда подъезжает скорая помощь, нулей становится десять, и лишь одиннадцатый одиноко висит в воздухе. А когда мужчину уладывают на носилки, исчезает и последнее число. Человек объявлен мертвым. Чонин жадно глотает воздух, будто это единственное, что не позволит миру вокруг него разрушиться. В объятиях его матери безопасно, однако его видение искажается слезами, которые грозятся пролиться. Даже сквозь пелену этой соли и ошеломляющего осознания, Чонин, наконец, понимает, что это за цифры, когда смотрит на яростно мигающие двенадцать нулей. Года. Месяцы. Дни. Часы. Минуты. Секунды. Часы. Медленно тикающие часы жизни. Остаток дня он проводит с плотно закрытыми глазами. Его мать считает, что он получил психическую травму из-за случившейся аварии и паники, потому что даже через неделю после инцидента Чонин отказывается смотреть в глаза, опуская взгляд и закрывая глаза в те моменты, когда это возможно. Она пугается и отправляет его к детскому психологу, но всё остается без ответа, даже профессионал не может определить причину резкого изменения поведения её сына. Чонин держится так месяц, пока, случайно, одним утром, закутанный в одеяло, не открывает заспанные глаза. Родители осторожно толкают его, говоря, чтобы он просыпался на завтрак, и прежде чем он понял, что сделал, Чонин моргает, и перед ним предстают красные цифры. Он плачет всю ночь, потому что теперь он знает, но как бы он желал не знать и не видеть этого. У него слишком много вопросов, на которые никто не сможет дать ответов. Его жизнь уже не такая, как прежде. - Что нового сегодня? Чонин снимает рюкзак и небрежно бросает его на кафельный пол кухни. Стул гремит, поскольку парень резко хватает его и волочет по полу. Он в опасном маневре откидывается на его спинку, сдувает с лица непослушную прядь волос, прежде чем отвечает: - Мистер Ким потерял три месяца. Чанель понимающе гудит. - Я не удивлен. Он так много пил с тех пор, как его жена подала на развод. Он смотрит на своего соседа по дому и пытается усмехнуться, но Чонин слишком занят рассматриванием потолка, чтобы заметить – он потерялся в водовороте чисел, времени и несчастливых концов. - Но это означает, что скоро он остановится, не так ли? Я имею в виду, он потеряет намного больше, чем три месяца, если не прекратит убивать свою печень. Два кратких слова это всё, на что способен Чонин. - Думаю, так. Чанель неловко кашляет в тишине и ерзает, ставя вопрос так, чтобы он услышал что-то другое, кроме своего бешеного удара сердца: «Это конец?» Чонин наклоняет голову и тяжелым взглядом смотрит на Чанеля, но не на его лицо. Он смотрит над ним, на красный вихрь того, где предопределена его судьба. - Чонин, нет. - Я ничего не делаю. - Делаешь, - Чанель задрожал в кресле от внезапного холодка. – Просто… хватит. Я не хочу знать. Они оба сидят, не предпринимая попыток встать или заговорить. Тишина нервирует Чанеля, но он не может уйти. Чонин смотрит на него так, как обычно смотрит на незнакомцев, равнодушно и смущая их, и Чанель хочет вернуть своего лучшего друга обратно. Чонин первым ломает лед, лениво поднимаясь на ноги и волоча усталые конечности к себе в комнату. Он стоит перед дверью, рука замерла над ручкой, но тут он бросает через плечо фразу: - Тебе нужно есть меньше сладкого, ты потерял день. Дверь хлопает. Чанель вздрагивает. Чонин встречает Чанеля на уроке по греческой мифологии. Он странный ребенок, который громко разглагольствует о похищениях инопланетянами и теориях заговора. Чанель явно не понимает, что такое личное пространство или соблюдение громкости, что никто не хочет слушать его бесконечные рассуждение о магии в девять утра. Только когда Чанель случайно толкает его локтем во время одного из своих особенно ярких речей, Чонин бросает на него взгляд. - Тебе следует заткнуться. Чанель замирает с поднятыми в воздухе руками и с комично открытым ртом, прежде чем нахмуриться. «Ты что, не веришь в сверхъестественные способности?» Чонин просто хочет вернуться обратно в состояние дремы, остаться в пределах своих скрещенных рук и черной толстовки. Может быть, это сонливость или из-за того, что утром он не выпил кофе. Может быть, это факт, и небольшая часть Чонина хочет, чтобы кто-то поверил ему, даже если это безумный одноклассник, у которого, кажется, отсутствует привычка сначала думать, а потом говорить. Вихрь «может быть» проносится в его голове, заставляя сходить с ума, но он тут же удивляется словам, которые слетают с его губ. - Конечно, верю. Я знаю, когда люди умрут. Студент слева от него хихикает, а несколько других наперебой говорят «ну да, конечно». Напряженные плечи Чонина опускаются, и он разочарованно вздыхает. Он понял, что когда ты начинаешь чего-то ожидать от людей, то за этим следует неизбежное разочарование. Кратковременное упущение, размышляет он. Вот и всё, что это было. Возвращаясь в свой сон, он не замечает пораженный взгляд Чанеля. После уроков, когда все покидают лекционный зал, и Чонин думает лишь о том, как вернется обратно в общежитие, где его ждут комфорт теплого постельного белья и мягкие подушки, тогда высокий парень отводит его в сторону. Чонин хмурится, потому что тот явно разлучает его со сном перед следующими занятиями, но Чанель смотрит на него слишком серьезно, от чего волосы на затылке Чонина встают дыбом. - Ты ведь не шутил, так? Чонин роняет челюсть, и выражение его лица мрачнеет. «Я не понимаю, о чем ты говоришь». - Всё это имеет смысл, - настаивает Чанель. – Ты никогда не смотришь на людей, нет, я имею в виду, что смотришь, но это выглядит так, будто ты смотришь сквозь них, а иногда кажется так, что ты можешь видеть прямо сквозь них, но ты никогда не смотришь на них. Чанель пялится на него, что тот начинает не комфортно себя чувствовать. От сумасшедшего парнишки, к которому привык Чонин, не осталось и следа, и ему трудно уложить две эти личности во что-то, что имело бы смысл. Чонин находит веселым тот факт, что первый человек, который на самом деле верит ему, это сумасшедший незнакомец, а не родители. Воспоминание о том, когда он впервые сказал об этом вслух, и о замешательстве на лице его матери всё еще свежо в памяти. Он решил, что было бы лучше, если бы он держал это при себе, однако теперь, мысль о том, чтобы об этом узнал кто-то еще, - заманчива. Этот секрет рвет его изнутри, и Чонин чувствует себя усталым совершенно в ином смысле. Это такой тип усталости, который не пройдет, независимо от того, сколько часов он проспит. Чонин неуверенно рассматривает Чанеля. «Как тебя зовут?» - Пак Чанель. Чонин кивает самому себе и разворачивается прочь. Чанель с удивлением бежит за ним. - Подожди, ты не сказал мне, прав я или нет! – кричит он. Чонин продолжает идти, набросив на голову капюшон толстовки, пока Чанель пытается совладать с его быстрым темпом. Он бросает на высокого парня взгляд, и уголок его губы ползет вверх. В этой ухмылке нет ничего доброжелательного и снисходительного, лишь тень горечи. Чонин указывает на случайную девушку, идущую по двору. «Шестьдесят три». Чанель хмурится, не понимая, что говорит Чонин. «Что…» Чонин указывает на парня, пьющего на траве кофе. «Шестьдесят». И список чисел продолжается с каждым проходящим мимо незнакомцем. - Шестьдесят пять. - Семьдесят. - Семьдесят два. Не раньше следующего комментария Чонина, Чанель, наконец, понимает, что происходит. - У нее только пятьдесят лет, я даже удивлен, почему. Страх просачивается внутрь. Чонин говорит так отдаленно и безразлично, будто речь идет не о реальных людях с реальными жизнями, а просто о числах. Чонин размыкает губы, чтобы произнести очередное число, когда Чанель замечает, на кого именно он указывает в этот момент. По газону идет Бэкхен, тот самый Бэкхен, что ходит с ними на математику, Бэкхен, в которого Чанель влюблен уже вечность, и поэтому он затыкает Чонину рот рукой, прежде тот успевает что-либо сказать. - Хорошо, - просит он, - я понял. Ты не лгал. Чонин непонимающе смотрит на него, отводя чужую руку. Он поправляет свою толстовку, прежде чем развернуться и уйти, словно не он только что разрушил чанелевское восприятие о мире. И по сей день Чанель не может забыть выражение лица Чонина, полное апатии. Чонин принял много плохих решений в своей жизни. Дружба с Чанелем вместо того, чтобы убежать, – это первое; уехать из общежития и в течение двух лет жить с Чанелем – это второе; и сейчас, согласиться пойти с Чанелем на его лекцию по истории музыки – это третье. Это будет весело, сказал он. Материал интересен, сказал он. Кроме того, Чанель забыл упомянуть, что лекция начинается в семь тридцать утра, когда Чонин должен спать, а не думать или ходить или делать вообще что-либо, что отдаленно включает социальное взаимодействие с людьми. Его вытащили из постели и выпихнули на холод, усадили в автобус и всю дорогу в лекционный зал пинают, несмотря на меткие удары в пах лучшему другу. - Надеюсь, оно будет стоить того, - бормочет он, кутаясь в свитер. Чанель взволнованно раскачивается на пятках взад и вперед. «Поверь мне, оно будет». Через пятнадцать минут лекции Чонин понимает, что это хорошо – не верить Чанелю, потому что профессор разговаривает как хриплая лама, и Чонину скучно. Он даже не может поспать, как он обычно делает, потому что помещение относительно небольшое, в отличие от крупных лекционных залов, в которых могут поместиться сотни студентов, и Чонин обязательно будет пойман, если начнет дремать. А еще Чанель настаивал, чтобы они сели поближе. Чонину в голову приходит идея, что всё это тщательно разработанный план, чтобы отомстить ему за последний съеденный пудинг, когда периферийным зрением ловит что-то необычное. Он несколько раз моргает и в замешательстве трет глаза. - Кто это на первом ряду? – шепчет он, толкая Чанеля в бок. - Кто? - Парень с короткими волосами и большими глазами. Чанель наклоняется в проход и смотрит туда, куда указывает Чонин. «Кенсу?» Чонин не отвечает. Он сидит, скрестив руки и подперев подбородок пальцами. Чанель наблюдает, как лицо Чонина мрачнеет, и он невольно качается на стуле. Он видит то, что видел достаточное количество раз, чтобы знать, что Чонин смотрит на то, чего он не хочет видеть, что человек рядом с ним уже не его лучший друг, который лупит его подушками и говорит с сарказмом. Это другая сторона Чонина, сторона, которую Чанель увидел в первый день, когда они встретились. - Он болен? – бормочет Чонин, не отводя взгляда от верхней части головы Кенсу. - Я не знаю об этом. - Я вижу. Но Чанель не видит. Он знает, что будет жалеть о том, что спросил, но в любом случае делает это. - А что? Наконец, Чонин отрывает взгляд от Кенсу и смотрит на Чанеля. На его лице читается любопытство, но по-иному, и Чанель ненавидит это, потому что мрачная ухмылка заставляет Чонина выглядеть старше, чем он есть. Он выглядит почти жестоко, будто люди в мире являются не более чем испытуемыми. - Вместо чисел с годами у него два нуля. После этого Чонин ходит с Чанелем на его лекции по истории музыки каждый день, и хотя Чанель хочет остановить его, он не может. Он беспомощно смотрит, как Чонин потихоньку вторгается в жизнь Кенсу, садясь рядом с робким мальчиком, нежно касаясь его руки, когда падает ручка, и тихонько прося поделиться книгой, хотя Чонин даже не числится среди учеников. Он не уверен в том, чего добивается Чонин, и не может представить себе что-то хорошее. По меньшей мере, Чанель не удивляется, когда в один прекрасный день Чонин проходит мимо него и с пригласительной ухмылкой подходит к Кенсу, его уверенность чувствуется кожей и создает сексуальное напряжение. Он смотрит на это перевоплощение с беспокойством, но выходит в холл, когда Чонин машет рукой, прогоняя его. Против этого жеста нет времени спорить. Он колеблется в течение нескольких секунд, потому что это неправильно, однако он не должен вмешиваться. Чанель вздыхает и делает мысленную пометку, что позже нужно поговорить с ним. Только тогда, когда Чанель уходит, Чонин надевает свою маску обратно. - Занят чем-нибудь после занятий? Кенсу испуганно смотрит на него. «Я?» Чонин смеется, потому что в классе нет никого, с кем бы он мог говорить, кроме Кенсу, но он потакает парню и кивает. Всё начинается достаточно невинно. Чонину интересно, почему парень, у которого отсутствуют лета, угасает, интересно почему, пусть он и знает когда. Он понимает, что играет нечестно, когда в ответ на его приглашение щеки Кенсу розовеют от смущения, но Чонин слишком далеко зашел в своем намерении разгадать Кенсу словно головоломку, самую очаровательную головоломку, с которой он когда-либо сталкивался в своей жизни. - Мне нужно сходить в больницу на несколько часов? – Кенсу запинается, не подразумевая под этим вопрос. Чонин хмурится. Так на самом деле неизлечимая болезнь может быть ответом на эту великую загадку. Мысль разочаровывает, слишком разочаровывает. Чонин думает, что Кенсу выглядит достаточно здоровым, однако, внешность обманчива. - Ты в порядке? Кенсу замирает, пока до него не доходит, что имеет в виду Чонин. Он судорожно машет перед ним руками и качает головой. - О, нет, я не болен, - яростно жестикулирует он. – Я стажируюсь там. Чонин пихает руки в карманы, вычеркивая болезнь из списка, как снова заходит в тупик. - Прости тогда, что побеспокоил, я думал, что увижу тебя… - Хочешь пойти со мной? Чонин сильно удивляется, а лицо Кенсу меняет цвет, яблочки щек заливаются краской, становясь рубиновыми на его бледной коже. - Только если ты сам хочешь, - выпаливает он. – Ты не должен, и, может, не хочешь, вдруг это скучно для тебя, возможно, тебе следует… - Я пойду. Кенсу вскидывает голову. «Ты пойдешь? Я имею в виду, о, конечно, ты пойдешь – или нет, разумеется, - но ты пойдешь, и…» Его слова превращаются в кучу бессвязного смущения, ерзания, в потные ладони и непрекращающиеся удары сердца. - Мне пора перестать говорить, - скулит он. Чонин улыбается, и маленький звоночек на задворках его сознания пропадает, потому что сейчас он не притворяется. Линия улыбки над жемчужно белыми зубами является настоящей. Он игнорирует предупреждающий звоночек и идет за Кенсу с оправданием, что это возможность узнать больше о ходячей бомбе замедленного действия, и после того, как его любопытство будет удовлетворено, он сможет уйти и жить своей жизнью. Чонин тащится за низким юношей и, когда тот завершает свои больничные рейды, обнаруживает, что Кенсу претендует на святость. Он интернатурит в больнице каждую среду, волонтерит в приюте для бездомных по четвергам и читает рассказы для детей в городской библиотеке по часу каждую пятницу. До Кенсу является идеальным примером для подражания, он добр и бескорыстен, но Чонин лишь насмехается над этим, потому что знает – время не остановить даже для самых доброжелательных людей. Всё это одна большая шутка, но Чонин больше не смеется. Он не смеется, когда Кенсу поворачивается к нему с сияющей улыбкой, что превращает его глаза в полумесяцы. Он не смеется, когда Кенсу подводит его к койке своей любимой пациентки. У нее лейкемия, и ей не много осталось, но она просто ангел. Чонин определенно не смеется, когда бормочет пустые слова ободрения болезненно хрупкой девочке, с иронией подмечая, что нужно волноваться не о ней, а о парне с широкой улыбкой и румяными щеками, у которого осталось куда меньше времени, чем у неё. Чанель заваливается в квартиру и почти спотыкается о хаотично разбросанную перед входом обувь. Он раздраженно фыркает, это уже пятый раз за неделю, когда Чонин забывает о порядочности и о том, что Чанель – высокоаварийная бомба замедленного действия. - Йа, Ким Чонин! Сколько раз я должен говорить тебе… За кухонным столом сидит Кенсу, сжимая чашку чая и широко раскрытыми глазами смотря на внезапно появившегося Чанеля. Чанель в удивлении замирает. - Ты не Чонин. - Благодарю за твои замечательные навыки наблюдения, - сухо комментирует Чонин, выходя из своей комнаты со стопкой книг в руках. Он садится рядом с Кенсу, подвигая стул ближе и даря парню радушную улыбку. «Не обращай внимания на сумасшедшего». Ответные колкие фразочки умирают на языке, Чанель немного колеблется, а затем идет к дивану, чтобы включить телевизор. Он лениво щелкает каналы, не в состоянии сосредоточиться на изображении танцующих на экране, потому что его мысли заняты двумя парнями, сидящими в паре метрах от него. Проходит час, Чанель с раздражением посматривает на Чонина, но тот погружен в мягкий шепот, шелест страниц и ровное дыхание Кенсу. Наконец, Кенсу встает, чтобы уйти, и неловко кланяется Чанелю, поспешно идя к двери. Чонин провожает его. Но когда возвращается обратно в гостиную, раздражение Чанеля перерастает в гнев. - Ты думаешь, что творишь? - Изучаю, - беспечно пожимает плечами Чонин. - Бред, - рычит Чанель, подходя к Чонину и хватая его за ворот рубашки. – Это не игра. Ты не можешь играть с чувствами людей. Тем более с тем, кому осталось меньше года. Чанель ослабляет хватку и отклоняется в сторону с умоляющим взглядом. - В прошлом ты совершил много поганых вещей, но это хуже всего. - Кто сказал, что это игра? - Чонин, пожалуйста. - Послушай, я обещаю, что не сделаю ему больно, хорошо? – Чонин смотрит ему в глаза, выражение его лица нечитабельное, однако Чанель чувствует, что внутри него бушует целый ураган. Чанель впервые поражается тому, что Чонин понятия не имеет, что делает, словно он запутался. Кенсу проделывает дыру в его стене безразличия, и Чанель начинает думать, что, в конце концов, больно будет совсем не Кенсу. Любопытство превращается в интерес и быстро скользит вниз по склону привязанности. Он задается вопросом, насколько глубоко Чонин провалился в пропасть, ведь если это игра, то Чонин уже прекратил читать инструкцию. Правила больше не имеют значения. Чонин проигрывает. Кенсу проигрывает. Все проигрывают. Это игра, где нет победителя. - Что ты ешь? - Жареный рис, - бормочет Чонин с полным ртом еды и всё еще засунутой туда ложкой. Кенсу морщит нос от отвращения. - Это не похоже на жареный рис. Выглядит так, словно тебя вырвало. Он наклоняется и нерешительно тыкает во что-то из общей массы холодного риса. «Это что, куриное крылышко?» - Жареный рис не должен быть волшебным, - защищается Чонин, вырывая коробку с обедом из рук Кенсу. – Просто добавляешь к нему что-нибудь и перемешиваешь. - Это отвратительно. - Прекрати меня осуждать, я бедный студент. Как будто сам можешь приготовить лучше. - Это вызов? Чонин с опаской смотрит на Кенсу, не зная, что заставило брови парня приподняться, а хитрую усмешку – появиться на губах. Озорное выражение его лица подразумевало взятие кухни Чонина в заложники, рейды на шкафчики, а так же кастрюли и сковородки, расставленные по всей плите в один субботний день. - Так ты что, собираешься приготовить мне лапшу? – вопрошает Чонин, наблюдая за парнем развалившись на диване и упершись в подлокотник. - Нет, я собираюсь приготовить тебе лучшее, что ты когда-либо пробовал, - бормочет Кенсу, потому что обращает на него свое внимание лишь наполовину, вытаскивая что-то из пластиковых пакетов и жонглируя ингредиентами по всей столешнице. Чонин фыркает и закатывает глаза. - Это всего лишь кимчи-спагетти. Кенсу бросает в направлении Чонина лопаточку и удовлетворенно улыбается, когда она попадает ему прямо в лоб. - Не зарекайся, пока не попробуешь. Чонин продолжает дуться в углу, потирая место удара и жалуясь каждые две секунды. Кенсу игнорирует его. Он постоянно двигается: кастрюля с водой закипает там, температуру нужно проверить здесь, подравнять баночки с приправами на столе, словно это его армия вкуса и волшебства. Чонин ничего не может поделать, однако думает, что всё это выглядит слишком по-домашнему, отчего его желудок делает сальто. Это ощущение для него незнакомое и полностью не соответствует Ким Чонину из прошлого. Кенсу открывает холодильник и неодобрительно цокает на то, что находит внутри. Он удивляется, как Чонину и Чанелю удается так долго прожить, учитывая то, что в их холодильнике находятся почти одни пудинги и коробки с китайской едой. - У молока закончился срок годности, - через плечо бросает Кенсу, замечая на упаковке дату. С лица Чонина сползает улыбка. Кенсу поднимает голову, когда поток саркастичных и колких возражений внезапно останавливается. У Чонина отсутствующий взгляд, и хоть Кенсу не понимает, что всё это значит, ему это не нравится. - Чонин? - Ты когда-нибудь задумывался о сроке годности? – голос Чонина становится холодным и пугающим. – После того, как узнаешь о нем, не можешь перестать думать. У молока заканчивается срок, поэтому я должен успеть допить его до этой даты. Хлеб портится, поэтому я должен доесть его. Он смотрит на Кенсу, но зрительного контакта между ними нет. Кенсу боится, Чонин смотрит на него, точнее, он смотрит сквозь него, и это странно, на этот раз он чувствует, что разницу составляют несколько дюймов. - Чонин? – снова шепчет он. Но ответа нет. Кенсу ясно понимает, что речь шла совсем не о молоке. - Итак, позволь мне прояснить, если бы ты мог, то выбрал выигрыш игрушки в автомате? – Чонин фыркает. – Не знал, что подростком ты вел себя как девочка. От негодования на лице Кенсу вспыхивает румянец. - В детстве мне никогда не удавалось выиграть, я всегда хотя бы раз хотел сделать это. Комплекс детства, так что заткнись. Чонин с недоверием смотрит на него, проводя рукой по волосам, а затем жестом заставляет Кенсу подождать и исчезает в своей комнате. Когда он снова появляется, в одной его руке зажат стаканчик с мелочью, а второй он хватает Кенсу и направляется к выходу. - Подожди, куда мы идем? – Кенсу спотыкается, пытаясь идти в ногу. - Идем доставать тебе глупую игрушку. Когда они достигают торгового центра, Кенсу по-прежнему дезориентирован, шнурки на его левой ноге развязаны, и он думает, что Чонин сумасшедший. Тут его потихоньку толкают в сторону пустующего автомата. - Выбери игрушку. - Чонин, ты не обязан… - Выбери. Кенсу нервно тушуется и всматривается сквозь стекло, пока его взгляд не натыкается на симпатичного черного кота, который напоминает ему высокого парня рядом с ним. - Эту? – нерешительно говорит он. - Хорошо, а теперь отойди в сторону, пусть этим займется профессионал. Как выясняется, профессионал не очень хорош в этом. Кенсу смотрит и давится смехом, как Чонин лажает снова и снова, прекращая хихикать лишь тогда, когда тот сердито стреляет в него взглядом, потому что тот мешает ему сосредоточиться. - Я думаю, его нужно переместить чуть левее. - А мне кажется, что и так нормально, - ворчит Чонин, высунув кончик языка. Он нажимает на кнопку, опуская кран, и в отчаянии топает ногой, когда промахивается примерно на сантиметр. - Ты должен был переместить левее, - гудит Кенсу. Чонин негодующе смотрит на пустой пластиковый стаканчик в руке, который еще час назад был заполнен монетками. Черный кот усмехается ему, находясь на вершине кучи своих пушистых друзей, которые стали свидетелями провала Чонина. Взгляд Кенсу смягчается. «Знаешь, всё в порядке. Мне было весело». - Автомат подстроен. Кенсу сочувственно похлопывает его по плечу. Они идут домой вместе. Чонин хандрит, а Кенсу изо всех сил пытается поднять ему настроение. Чонин так отвлекается, что не замечает, как их пальцы переплетаются. Он не подозревает о том, что они держатся за руки, пока не доходят до его квартиры, и Кенсу отпускает руку, чтобы помахать. Чонин смотрит на свою всё еще теплую ладонь и как-то заставляет себя помахать в ответ. На следующее утро Кенсу просыпается от стука в дверь его квартиры, но когда открывает её, снаружи никого нет. Вместо этого, на коврике сидит знакомый плюшевый черный кот. Нет никакой записки, однако она не нужна ему, чтобы понять, от кого это. На его лице возникает яркая улыбка, когда он наклоняется, чтобы поднять подарок. А спрятавшийся за углом Чонин улыбается. Чонин счастлив за Чанеля и не осуждает его, однако проявление чувств на публике вызывает в нем желание выцарапать себе глаза. - Парни, я всё еще здесь. - Парни. - Парни. Чонин берет яблоко и бросает его в Чанеля, который, наконец, отпускает Бэкхена и признает существование друга. - Вы достали меня, - Чонин устраивает бунт и встает, чтобы налить себе стакан воды. Может быть, если он выпьет ее в достаточном количестве, это смоет его отвращение. Чанель лишь дуется, когда Бэкхен пихает его локтем и коротко смеется, с улыбкой обращаясь к Чонину. - Так, ты и Кенсу? Чонин замирает, не донося стакан до губ. «Что?» - Ничего, - заявляет Бэкхен. – Я видел вас двоих в магазине, и думаю, что это мило. Вы хорошо смотритесь. И я знаю, что еще пара месяцев до этого, но ты должен пригласить его на рождественскую вечеринку, что я собираюсь… Бэкхена прерывает звук бьющегося стекла. Глаза Чонина горят, он тяжело дышит, а осколки стакана, который он разбил, разбросаны по всей раковине. Чонин смотрит на Бэкхена, и жестокость в его взгляде заставляет парня съежиться. - Заткнись. Он уходит, рука кровоточит, он успел порезаться стеклянными осколками, но это не волнует его. Чонину просто нужно проветриться и выкинуть из головы мысли и кошмарные красные числа. Чанель успокаивает своего напуганного парня и идет вслед за другом. - Эй! – кричит он и догоняет Чонина, быстро несясь вдоль тусклой освещенной улицы, хватая его за плечо и разворачивая к себе. – Ты в порядке? Чонин выпускает горький смешок. «В порядке? Забавный вопрос». - Слушай, я понимаю, это… - Нет, ты не понимаешь! – Чонин яростно набрасывается на него. – Ты не знаешь, каково это, встречать людей и видеть, как они принимают решения, которые влияют на них так, что ты не можешь это изменить. Ты понимаешь, что я чувствую каждый раз, когда вижу, как кто-то делает неправильный выбор, который стоит им недели, иногда даже месяцы жизни, и я не могу ничего сказать, потому что кто поверит мне? Чонин ведет себя как бешеное животное, он раздражен, годы сопротивления и уединения разом просачиваются сквозь кожу. - Так что, не говори мне, что понимаешь, потому что на самом деле ты ничего не понимаешь. Я вижу когда, но я никогда не узнаю как или почему или что, и это убивает меня, потому что Кенсу… Чонин задыхается, его легкие отказываются пропускать то, в чем он нуждается, пока его сердце стучит как сумасшедшее. Мерцающий уличный фонарь заливает его жутким светом с желтым оттенком тревожности, и Чонину хочется упасть и развалиться на части, чтобы он не смог больше ничего видеть. Чанель смотрит на то, как его лучший друг ломается прямо перед ним, но все, что он может сделать, это держать его, пока он рассыпается. Спустя некоторое время, когда беспорядочные рыдания Чонина стихают до нервного дыхания, Чанель снова заговаривает. - Ты набросился на Бэкхена, когда тот упомянул рождественскую вечеринку, - он колеблется, когда Чонин замирает в его руках. – Сколько времени есть у Кенсу? Это случится до вечеринки? Чонин вырывается из рук Чанеля и вскакивает на ноги, его глаза красные и злые. Он не отвечает на вопрос. Его губы сжимаются в тонкую линию, и он уходит в ночь, теряясь в холодном воздухе и удушающей тишине. Чанель грустно смотрит ему вслед. - Чонин? – удивленно спрашивает Кенсу, открывая дверь темной фигуре в капюшоне в три часа ночи. - Возьми куртку и дай мне свои ключи от машины. - Чонин, что… - Просто сделай это, пожалуйста, - умоляет Чонин, его голос ломается на последнем слоге, и Кенсу сглатывает ком в горле, когда замечает, что глаза Чонина красные, будто он плакал. Кенсу бежит в комнату, распахивает шкаф, чтобы схватить первую попавшуюся куртку, и берет со стола ключи. Он на мысках подходит к двери, где, облокотившись о проем, стоит Чонин, и вручает ему ключи. Чонин грустно улыбается и хватает его за руку, утягивая в подъезд и закрывая за собой дверь в квартиру. Кенсу следует за ним без слов, лишь позволяет себе рассмотреть его лицо, когда они пристегиваются в автомобиле и летят вниз по пустынным улицам. Они едут в течение нескольких часов, автомобиль кажется темно-чернильным размытым пятном на фоне такого же черного неба, усеянного звездами. Они поворачивают вокруг скалы, въезжают и выезжают из туннелей, несясь прочь от города. Когда автомобиль, наконец, останавливается, Кенсу открывает дверь, и на него обрушивается звук разбивающихся волн. Океан. Кенсу следует за Чонином, снимая сандалии, когда видит, что тот стягивает кроссовки и носки. Чонин бредет, пока не доходит до границы между песком и бурной водой, падая на спину и закрывая глаза, позволяя себе слиться с ветром. Кенсу с усмешкой садится рядом. Сейчас почти шесть утра, они сидят на пустынном берегу пляжа, что сводит с ума и захватывает одновременно. Кенсу копается в мокром песке, а затем ложится на спину рядом с Чонином, прислоняясь к нему и деля тепло на двоих. - Мне здесь нравится. Кенсу поворачивает голову, прижимаясь щекой к грубым песчинкам, чтобы посмотреть на Чонина. - Здесь очень громко, и это потрясает так, что ты даже не можешь слышать свои мысли, - бормочет Чонин, всё еще лежа с закрытыми глазами. – Не думай, просто будь. Его веки трепетно открываются, и он смотрит на Кенсу, упиваясь чертами его лица, словно голодный. Чонин просто смотрит, и смотрит, и смотрит, а на лице Кенсу расцветает улыбка. Чонин хочет забыться, поэтому пристально смотрит на губы парня, чтобы не искушаться и не смотреть на несколько сантиметров выше него, на постоянное напоминание о том, как жесток мир. А потом он наклоняется. Их первый поцелуй со вкусом холодного океанского воздуха, горьких воспоминаний и соли – хотя, будь это соль морской воды или тихие слезы Чонина, он никогда не узнает. Даже сквозь закрытые веки он видит слабый оттенок красного. Когда они отрываются друг от друга, Кенсу горит, и Чонин снова отчаянно целует его, как будто соприкосновение их губ сможет удержать его здесь с Чонином дольше, чем на секунду, минуту, час или на что-нибудь еще, что может предложить время. Волны вокруг них превращаются в пену, чайки пронзительно кричат, а солнце начинает подниматься. Еще один день ускользает сквозь их пальцы.