Articulo mortis

— Кто тут? долго пытаюсь зажечь свечу — руки от старости стали совсем беспомощными, только трясутся и ломают спички. И огарок совсем кончился... Жалко начинать новую, красивую, расписанную блестками свечу — сын подарил ее на Рождество пять лет назад, да так и стоит она в серванте, ждет своего часа. Жалко... Но электричество отключили еще днем, во всей деревне, а в темноте мне не добраться до дверей, не посмотреть, кто шуршит у порога, вздыхает и топчется, не решаясь войти. Сын говорит: "Совсем оглохла, мать". Да разве ж я оглохла? Я слышу все, что надо — крик петуха поутру, батюшку в церкви, голоса внуков в телефонной трубке. И сейчас слышу, что стоит кто-то у дверей... А вот и новая свечка. Еще пяток спичек ломают мои узловатые пальцы, пока фитилек не загорается. Золотые блестки играют в свете пламени. Красиво. — Бабушка... Бабушка, открой... — Иду-иду! Ноги, ой, старые ноги мои, совсем не хотят идти, и коврик так некстати задрался — не упасть бы, ведь не встану сама, пока дед с рыбалки не приедет. Он окуньков обещал привезти, а я разварю их с маслом — вкусная получится кашица для хлеба, и мелкие косточки совсем не будут мешать. Мой Питер все такой же стройный, как пятьдесят лет назад, и такой же ловкий, только вот иногда прихватывает его сердечко, но он не слушается, не хочет к доктору идти. Бедное сердечко его, столько перенесло — нашего первого сына пережило: умер мальчик совсем маленьким, упал с качелей, а как подбежала я, уже и некого было спасать... Пяток внуков и две внучки уже у нас, а маленького Бобби мы никак забыть не можем... Да что с моими старыми ногами? Давай, колено, разгибайся. Там, за дверью, кому-то нужна старая, больная бабка — за солью, наверное, соседи пришли, или яичко одолжить. Курочки-то наши славные, несутся каждый день, вся деревня хвалит, и никакой городской отравы в них нет... А вот и щеколда. Слабые руки, не могу открыть. — Сынок, толкни дверь с той стороны! — шамкаю я, стараясь ухватиться за задвижку. Получилось. Старая, рассохшаяся дверь — разве уговоришь деда починить? — крякает и повисает на одной петле. Вот задам я задачу Питеру, когда вернется с окуньками! И порог давно пора менять, и подоконники совсем сгнили... Я поднимаю свечу повыше — слабые глаза едва различают мальчика. Совсем молодого еще — мой старшенький внучок примерно того же возраста, и такой же тонкий. Мальчик ежится и натягивает на лицо капюшон — а я только замечаю, что на улице моросит, и испуганно прикрываю ладонью огонек свечки. — Бабушка... Пойдем. — Да куда же я пойду, милый? — ласково увещеваю я гостя. — Скоро дед мой домой вернется, рыбу принесет, я должна его дождаться. — Бабушка, пойдем, — мальчик тянет меня за рукав старого платья — заплатка на заплатке, только дома в нем и ходить. — Ты приходи на рыбу-то, — шамкаю я, щурясь. — Питер много рыбки ловит, а съесть ее вдвоем никак нельзя. Разве что котов подкормить. — Бабушка... Мальчик откидывает капюшон и смотрит на меня, не мигая. Я отшатываюсь — вместо глаз у гостя — бездонная чернота. — Изыди, демон, — я мелко крещу незваного свободной рукой. — Мы тебя не трогали, и ты меня не трогай. — Бабушка, пора. Тебя Бобби ждет. Свечка падает из застывшей руки куда-то на пол. — Бобби... Ты — Смерть? Это ты забрал моего сыночка. — Нет, не я, — поспешно мотает головой юноша. — Но я могу отвести тебя к нему. Тебе пора, бабушка. Я с неожиданной даже для себя прытью кидаюсь к хлебнице — увязать в узелок вчерашние пирожки с капустой. Знала бы, сделала бы с повидлом, как любил мой сыночек. Или с яблоками. Или с вареньем. — Бабушка, туда ничего не получится принести, — Смерть трогает меня за плечо еще раз. — Пойдем. Я безвольно опускаю пирожки на стол: — Сынок... Это больно? — Я не знаю. Я не умирал. Я только проводник. Неожиданно дают свет — ясными, будто промытыми глазами вижу, как искрит розетка. Догадается ли дед починить? Смерть отшатывается, на мгновение прикрывая глаза ладонью. — Ты не любишь света, сынок? — я сажусь на тахту и расправляю складки старого платья. — Там, где я был до того, как стал Смертью, было очень темно. А мальчик явно нервничает. Даже сидеть спокойно не может — только ходит кругами. — Пирожки с капустой, сынок. Поешь. Берет несмело один и откусывает сразу половину. Часы тикают, Смерть ест. Чудно — я не думала, что Смерть может осилить целый пакет пирожков в один присест; да и не похож мой гость на скелет с косой, которого я ждала. — Не бойся, бабушка, — мальчик, заметив мой взгляд, откладывает недоеденный пирожок и берет меня за руку. — Я сам боюсь. Очень хочется спать. Я невольно опускаю голову на плечо мальчику и закрываю глаза. Громко тикают часы. Тише, крошка, помолчи, Папа купит тебе пересмешника, А если пересмешник будет молчать, Папа купит тебе бриллиантовое кольцо... Откуда Смерть знает колыбельную, которую я пела для Бобби, я не ведаю, но от ее звуков становится легко и спокойно. Рука мальчика ложится мне на плечо, и через мгновение — а может, вечность, — я уже стою рядом со своим бездыханным телом. Я чувствую, как весенний ветер легонько обдувает мои молодеющие щеки, как тихо звенят на улице соловьи. Но ведь сейчас октябрь... — Сынок... А Питер? Мой Питер? Когда я снова его увижу? — Деда назначено забрать на послезавтра, — отзывается Смерть. И мне совсем не хочется просить для него пощады — ведь теперь я знаю, что это совсем не больно. Мои артритные колени снова становятся молодыми и гибкими, и я вдруг вспоминаю, как бегала от Питера по лесу, на клюквенное болото. Волосы темнеют, отрастая. Пальцы, впервые за долгие годы, распрямляются. — Пойдем, — берет меня Смерть за руку. — Пойдем, я покажу тебе дорогу. * * * — Ты долго, — замечает Смерть, возникая передо мной. Я угрюмо молчу, переваривая увиденное — не думал я, что в иной мир можно идти радостно и с улыбкой. Эта старушка бежала к своему сыну, как молодая девочка, и я долго не мог закрыть за ней дверь, отрезая дорогу назад — просто стоял и смотрел, как вечно семилетний Бобби обнимает мать. — Ты забираешь детей. Моя фраза звучит, как обвинение, упрек. Я сразу же понимаю ее глупость — Смерть не может выбирать, кого уводить с собой. Моя новоявленная Госпожа берет меня за плечо своими холодными, как у трупа, пальцами: — Позволь мне кое-что показать тебе, юный Малфой. Я даже не успеваю осознать перемещения — миг, и мы уже стоим в высокой, по колено, мягкой траве. Солнце заливает лес так, что мои полуослепшие в темноте Азкабана глаза жжет. — Где мы? — Это сад Жизни, мальчик. Посмотри-ка на это дерево. Высокий дуб, когда-то бывший могучим, славным деревом, сейчас неудержимо клонится к земле, отвалившиеся куски коры обнажили голый ствол, облетевшие листья разметались по траве, и лишь два или три листочка еще упорно цепляются за ветки. — Это ее дед, — почему-то сразу понимаю я. — Как это произойдет? — Пожар. — Значит, он так и не починит проводку... Самое страшное то, что я понимаю — сделать уже ничего нельзя. Смерть, так или иначе, остановит мой порыв предупредить старика. За свою свободу я плачу слишком большую цену... — Это пройдет, — говорит Смерть. — Это ненадолго. Просто научись уводить души так, чтобы они шли за тобой добровольно. Ты уже сейчас можешь, едва посмотрев, увидеть всех умерших близких человека. Ты видел мальчика. — Зачем я тебе? — в который раз спрашиваю я. — Почему именно я? Зачем ты вытащила меня из тюрьмы, почему просто не убила? Когда меня, истощенного, избитого, уносили из камеры Азкабана, я задал тот же вопрос — почему я? Зачем я нужен Смерти живым? Она не ответила мне — ни тогда, ни после. Ее не видели авроры, а дементоры, патрулировавшие коридоры, просто отступали с ее пути. Сейчас же мне было просто необходимо получить ответ, потому что я начал сомневаться не просто в правильности своего выбора, но в мироздании в целом... — Ты отмечен моим знаком, — Смерть касается моего предплечья, — но ты не проливал крови. Это важно. — Метка? Побледневший череп со змеей спит вечным сном. Мой враг и господин ушел, и за одно это я благодарен Смерти, как никто другой. Конечно, я глупо попался, не сумел достаточно запутать бросившихся в погоню авроров, зато отец и мама успели аппарировать, и теперь их точно никто не найдет. А я, видимо, слишком много натворил, да и Шеклболту необходима была статистика... Ни один Упивающийся никогда не вышел бы из Азкабана. Но мне, как всегда, везет... — Мне нужно, чтобы ты забрал одну душу, когда придет ее время. Я этого сделать не могу по определенным причинам. На Земле не должно быть бессмертных, и хозяев Смерти тоже быть не должно. Ты научишься уводить души с собой, войдешь в доверие к этому человеку. Он неизлечимо болен. Он сам попросит тебя забрать его. — Разве Смерть не всесильна? — язвительно спрашиваю я, шатаясь от усталости. С момента, как я снова увидел небо над Азкабаном, я еще не спал. Желудок, не привыкший к обильной пище, отчаянно болит, и усталый мозг требует отдыха. Сейчас бы забиться, как обычно, под лавку, закрыть глаза — и спать, спать, спать, пока очередной обход дементоров не разбудит меня ощущением мерзлой корки, покрывающей волосы и лицо. — Однажды я сделала большую ошибку, — раздраженно поясняет Смерть, — и вот пришло время расплачиваться за нее. Три дара объединились. Я никому не позволю мной повелевать. Это убьет порядок, обратит мир в Хаос! Ты должен забрать Гарри Поттера, юный Малфой. Или я отниму у тебя всех, кого ты любишь.