Articulo mortis

Неприятный — даже отвратительный — запах касается моих ноздрей. Я против воли вдыхаю глубже, и чуть не тону в этом озере вони. Смерть исчезает, шагнув в темноту, а я, наоборот, слепну от нахлынувшей волны света, и распахиваю глаза. — Ну вот, наша Спящая красавица очнулась, — говорит кто-то рядом, убирая от моего носа источник запаха. А я думал, что после Азкабана мой нос ничем не удивить. В наших камерах стояла такая адская вонь, что обоняние пропадало чуть ли не сразу — кто будет убирать за пленниками? Авроры на этажи пожизненно осужденных даже не совались без заклинания Головного пузыря. Мы гнили в собственном дерьме. — Открывай глаза, Малфой, — советует другой, негромкий и знакомый голос. Так. Все понятно. Госпожа Смерть и проводы души мне просто приснились — утомленный дементорами мозг выдавал сны и позабористей. Скорее всего, я упал во сне с нар и что-то себе повредил, и сейчас я в тюремном больничном крыле, а говорит со мной, скорее всего, тюремный врач — та еще сволочь: при таком болеть — легче сдохнуть. Я опасливо открываю один глаз, ожидая тычка под ребра или чего похуже. Но меня только ласково похлопывают по щекам, пытаясь привести в чувство. Ладонями. Не сапогом. — Что же вы, голубчик, так себя изводите, — укоряет тот, что хлопает меня по лицу. — Кожа да кости. Так и на тот свет загреметь недолго. Ну, просыпаемся, просыпаемся скорее. Мои глаза постепенно привыкают к свету. Я различаю над собой человека — не в лимонной мантии целителя Мунго, а всего лишь в наброшенной наспех на одежду белой простыне. Значит, я все-таки не в тюрьме. Успокоенно вздохнув, открываю второй глаз. И мое сознание делает стойку, как пес в гоне — у стены, сложив руки на груди, стоит моя добыча. Мой враг. Поттер. Тот, чьей душой я оплачу однажды свою свободу... — Спасибо, доктор, — говорит он, не сводя с меня глаз. — Ваши услуги, как всегда, неоценимы. Как мне кормить это недоразумение? — Из пипетки, — серьезно отвечает доктор, вставая. — А вы, голубчик, запомните, что меньше надо шарлатанских книжек читать — голодание вовсе не панацея от всех болезней. Еще чуть-чуть — и за грань. Вы этого хотели? Я выдавливаю из пересохших губ нечто, похожее на "спасибо". Несложное вроде бы слово отнимает у меня остатки сил, и я просто смотрю, как Потттер закрывает за врачом дверь и возвращается в комнату. — Поттер, — хриплю я, отчаянно мечтая испариться или провалиться сквозь землю. — Ты можешь сейчас помчаться в аврорат, но прошу, прояви последнее милосердие. Покорми! Просить еду у врага — что может быть унизительнее? Но сейчас я просто мечтаю об овсяной болтушке и четвертинке луковицы — моем тюремном пайке. Не знаю, где сейчас бабушкины пирожки, но точно не в моем желудке — скорее всего, их ела Смерть, а не Драко Малфой. Поттер изучает мое лицо — я даже не хочу знать, как сейчас выгляжу — а потом уходит и долго гремит посудой на кухне. Я, не в силах встать, разглядываю белый потолок и краешек люстры — ну вот, попался, как кур в ощип. Опять. Поттер, конечно, добренький идиот, и хотя бы накормит меня, но потом придут бравые авроры, и хорошо, если не убьют сразу или хотя бы не отдадут дементорам. Как я очутился в его постели, я даже не хочу знать... Поттер возвращается с тарелкой, полной золотистой жидкости. С ТАРЕЛКОЙ! Значит, последний раз в своей жизни я буду есть, как человек — ложкой из тарелки! Не лакать, как пес, из железной миски, и не слизывать разлитую еду с каменного пола. За одно это и умереть не жалко. — Бульон, — сообщает Поттер, помогая мне сесть. — И два сухарика. — Три, — вырывается у меня. — Три сухарика. Видимо, мой голос звучит так умоляюще, что Поттер не выдерживает и приносит еще сухарь, а потом начинает меня кормить. К сожалению, я получаю всего три ложки бульона, а потом Поттер заставляет меня долго ждать, прежде чем вручить сухарь: — После таких голодовок твой желудок много не примет, — предупреждает Поттер. Да я готов сожрать эту божественную жидкость прямо с посудой и закусить ложкой! Но приходится подчиниться и есть по чуть-чуть. Когда Поттер силой отбирает у меня тарелку после пятиминутного пристального изучения дна на предмет капелек бульона, я, обнаглев от сытости, тянусь за ним: — Поттер, а можно луковку? Поттер, кажется, уже ничему не удивляется, и вскоре я запускаю зубы в ароматную, сочную мякоть. — Фу, — кривится Поттер. — Как можно это есть? — Кому "фу", — чавкаю я, — а кому луковицы в Азкабане были вместо конфет. По праздникам. На день Победы выдавали половинку, и четвертушку на Рождество. — Мерлин, — вырывается у Поттера. — А Кингсли клялся, что в Азкабане трехразовое горячее питание и сладости по четвергам! Может, еще скажешь, что там дементоры? — Полные подвалы, — устало подтверждаю я. Глаза сами закрываются — сейчас, счастливый и сытый, я распугал бы всех дементоров Азкабана. По крайней мере, умру я довольным. — Зови авроров, Поттер, — зеваю я. — Я готов. Кто-то добрый поправляет мне подушку и даже укрывает одеялом. В гнезде непривычной мягкости я уплываю в счастливый, в кои-то веки цветной сон. * * * Всю ночь я гуляю по саду Жизни — похоже, Смертью я становлюсь только во сне. И то радует — меньше выдам себя перед Поттером. Кстати о нем — я видел его дерево. Раскидистый остролист действительно болен — ветерок, шурша, переносил по траве опавшие листья. Под корни уходила глубокая нора. Благоразумно не став совать руки в эту нору — зверюшки Хагрида еще слишком хорошо помнились — я пожимаю плечами и отправляюсь на разведку. Сад Жизни бесконечен. Я чувствую себя гиппогрифом в посудной лавке. Несколько раз, едва успев отпрыгнуть, я замечаю под уже занесенной ногой чей-то нежный росток. Вижу я деревья однокурсников: баобаб Забини и сирень Паркинсон. Вижу деревья «грифов» — виноградную лозу грязнокровки, обвившуюся вокруг плакучей ивы Уизела — через ее листья весьма красиво просвечивает солнце. Я отвожу взгляд — будто застал этих двоих целующимися. Вижу два срубленных под корень ствола: авроршу Тонкс и оборотня-Люпина. Между ними, под защитой замшелых пней, тянется к свету тонкая, гибкая веточка... Слава Мерлину, деревья родителей я нахожу сразу. Мамин каштан внушает серьезные опасения: часть веток поломана. Мысленно попросив у родителей прощения, обнимаю ствол руками, и не успеваю закрыть глаза, как чувствую позади знакомый могильный холод. — Что ты узнал, юный Малфой? — спрашивает меня Смерть. Не знаю почему, но ее голос действует на меня, как Веритасерум или Империо. — Поттер добренький, как всегда, и не станет выкидывать меня на улицу или сдавать обратно в тюрьму. Мое тело сейчас спит у него дома. — Это хорошо, — Смерть переводит взгляд на папин вяз, и я интуитивно заслоняю его от ее взгляда. — Наблюдай за Поттером, ищи его слабые места, следи за развитием болезни. — Мне не показалось, что он болен, — бормочу я. — Вроде все как всегда... Я старательно отвожу глаза — не хочу смотреть на Смерть. Картинки, что рисуют в книжках-страшилках по сравнению с оригиналом — само очарование. Моя Госпожа уродлива, ее лицо покрывают язвы и струпы, кисти рук, выглядывающие из рукавов балахона, тронуты трупными пятнами, ногти посиневшие и слоящиеся... — Что, не нравлюсь? — с насмешкой интересуется Смерть. Сердце чуть не останавливается от ужаса. — Ну-ну, не стану наказывать, — неприятно ухмыльнувшись, Смерть треплет меня по щеке, и мое лицо сразу сводит мертвенным холодом. — Кто же виноват, что Смерть уродлива. Не вы ли, люди, своей верой сделали меня такой Я не... — Следи за мальчишкой, — хлещут слова. — Мне нужна его душа. Нужна как можно скорее! А сейчас — проснись! Проснись! * * * Я просыпаюсь, упав с кровати. Долго и нецензурно ругаясь, трясу головой, избавляясь от остатков дурного сна. Кажется, Азкабан все же повредил мой рассудок — может, и мое служение Смерти, и приговор Поттеру мне приснились? Желудок издает слабый писк, напоминая, что хорошо бы покушать. Но прежде, чем идти его ублажать, я решаю все же помыться — тюремный запах пропитал мою кожу, а пахнуть крысами и плесенью мне не очень нравится. Я долго, глупыми от счастья глазами гляжу на мягкую губку и флакон с гелем. Вроде бы и запах не из моих любимых, и цвет отвратительный, и волшебных пузырьков точно можно не ждать, но это возвращение в цивилизацию меня безумно радует. В результате я выливаю в ванну весь флакон, заливаю пол и после банных процедур оставлю в ванной полный раздрай — шапки выползшей пены по углам, лужи на полу и истертую в клочья зубную щетку: нашел ее в шкафчике. Зеркало... Ну, с зеркалом пришлось проститься. Оно, хоть и было немагическим и не могло посмеяться, все же слишком явно отразило выступающие, как стиральная доска, ребра, впалый от голодовок живот, изнуренное лицо и слишком белую, бескровную кожу. От мускулов ничего не осталось — теперь у меня были такие же острые локти и колени, как у Снейпа, а быть похожим на Снейпа мне нравилось исключительно в зельеварении. На кухне, к моему великому огорчению, нет ничего, просто шаром покати — пустые шкафчики, пустой холодильник. Только в самом углу самого нижнего ящика я нахожу сиротливую, уже ополовиненную пачку сухой овсянки. Вот черт. И домовиков я в доме не вижу, а самому готовить... Ладно, не развалюсь. Еще час уходит на поиски посудины, в которой все это можно сварить. Нахожу я только старый чайник, но искать кастрюлю сил уже нет, желудок начинает распеваться. Что ж... Наливаю воды под завязку и, когда она закипает, высыпаю в чайник всю овсянку разом. Сперва получившаяся жижа мирно побулькивает, и я удовлетворенно любуюсь делом рук своих. А потом... Потом чертова каша начинает лезть из чайника! Я едва успеваю подставлять чашки и блюдца, спешно хватая их из шкафчиков, но она все лезет и лезет, пухнет и пухнет, и в результате все-таки убегает, пригорая, и я остаюсь на кухне один в окружении посудин с полусырой овсянкой и воняющей плитой. — Больше будет, — бормочу я, примериваясь к первой тарелке, когда входная дверь хлопает. От неожиданности я роняю тарелку, и вязкая, горячая жижа растекается по моим босым ногам. Взвизгнув, я поскальзываюсь на каше, падаю, больно приложившись головой о табуретку, и, кажется, вырубаюсь на время. Прихожу я в себя от ощущения, что на меня кто-то смотрит. Пристально. Открыв один глаз вижу Поттера — он, уныло опустив руки с пакетами, полными продуктов, осматривает кухонный апокалипсис. Я горестно вздыхаю с пола, не спеша подниматься из лужи остывающей каши. — Малфой, ты — стихийное бедствие, — грустно говорит Поттер, поднимая меня, кидая в руки полотенце и затыкая мой уже раскрытый для протеста рот извлеченным из пакета яблоком. — Нет, ты свинтус. С начинкой из каши и украшеньицем в зубах, вот. Сиди на месте и, Мерлина ради, не трогай ничего, а то еще к вечеру на воздух взлетим. Угрызений совести я не чувствую ни сейчас, ни когда Поттер заходит в ванную и издает нечленораздельное бульканье: — Малфо-о-ой, кран! Мы же соседей затопили! Да живого дракона легче воспитывать, чем тебя, и как тебя только... Поттер затыкается, осознав, что про родителей, как я верно догадался, со мной лучше не говорить. Он выплывает в буквальном смысле из ванны с палочкой наперевес, весь в остатках пены, нецензурно смотрит на меня и идет варить мне кашу. Я глотаю голодную слюну, пока Поттер кипятит молоко, засыпает в него крупу и, когда он подносит первую ложку к своему рту на пробу, я испускаю жалостливый вздох. — Можешь не давить на жалость, я в курсе, как кормят нынче в Азкабане. Был там с утра. Малфой, как такое нежное мороженое, как ты, там вообще выжило? — Прятало луковки под нарами, — пожимаю плечами я, принимая тарелку со сладкой овсянкой. — На них можно неплохо протянуть... — Кстати, твоего исчезновения никто не заметил... пока, — Поттер смотрит на меня в упор. — Может, расскажешь, как тебе удалось сбежать через три уровня охраны? Ему приходится долго ждать ответа — прежде чем доем, я разговаривать не намерен. Да и качественно соврать надо еще суметь... — Я создал голема, — не моргнув, вру я. — Из припрятанных лохмотьев робы, волос и крови. — Как? Разве антимагический купол над Азкабаном уже не работает? — язвительно спрашивает Поттер. Вот же зараза! Я делаю вид, что очень заинтересован остатками каши в кастрюльке и, пока Поттер наливает мне остатки, успеваю продумать ответ: — Магия крови отличается от обычной, дубина. — Тогда почему остальные все еще кукуют в тюрьме? — Потому что не всем дано! — булькаю кашей я. — И не каждый хочет жертвовать десять лет жизни на создание голема! Поттер, кажется, впечатляется. — Хорошо, но как ты прошел через охрану? Мантию-невидимку под нарами припрятал? Вот же язва! И от кого набрался? Приходится давиться кашей и долго, показательно кашлять. — Подкуп. Обычный банальный подкуп, — наконец нахожусь я. — Но ваши хранилища конфискованы в пользу Хогвартса! Тут уже мой черед торжествовать: — Бедный нищий Потти, у тебя так мало денег, что хватает одного хранилища? — и пока тот давится злостью, быстренько добавляю: — Я выписал ему чек на десять тысяч галеонов. Мы, Малфои, очень дорого ценим свою жизнь, знаешь ли. — Лучше было не гадить, чтоб не попадать в переплет, — хмуро бросает Поттер, и на этом наш разговор окончен. Меня заставляют мыть ванную и хлопать глазами, когда приходят ругаться соседи снизу. Вскоре «бедный, замученный мальчик» в виде меня поедает восхитительный яблочный пирог и болтает ногами, сидя прямо на столе. Поттер свалил в спальню и закрылся на замок. Жизнь могла бы быть прекрасна... Могла бы, не будь я Смертью.