Articulo mortis

С потолка капает. Кап. Кап. Я переворачиваюсь на другой бок и пытаюсь заснуть — на грубых досках тюремных нар это получается отвратительно. Да еще и на голодный желудок. И эта капающая вода сводит с ума. Кап. Кап. Третий год пошел. Я не помню, как оказался в камере — очнулся уже в тюремной робе. На полу стояла миска с двумя холодными вареными картофелинами уже не первой свежести, за решеткой было темно и тихо. Что случилось после того, как я открыл для Поттера нужную дверь, я узнал только потом: Волдеморта победили, Упивающихся всех повязали. К счастью, матери и отцу удалось ускользнуть. Они были живы, и я жалел только об одном: потеряв сознание, как трепетная девица, после свидания с Госпожой, я не успел их увидеть. А так — все было хорошо. Герой исправно продолжает давать интервью, и мне даже иногда приносят газеты — Хайнц, угрюмый немец-охранник, жалеет меня. Говорит, что я напоминаю ему сына, погибшего от неизлечимой маггловской болезни. Хайнц не может открыто баловать меня, но в этот раз меня никто не бьет, если я кричу по ночам от кошмаров, я относительно регулярно питаюсь и жадно слушаю приносимые с воли новости. Здоров ли Поттер? Разыскивают ли еще моих родителей? Не подозревают ли авроры, что Снейп жив? Все было хорошо. * * * — Малфой, к тебе пришли, — говорит Хайнц, заглядывая в мою камеру. — Пойдешь? — Кто? — вяло спрашиваю я. Мне совершенно не интересно, кто. Родители в бегах, Северус "мертв". А Поттер ничего не помнит. — Адвокат. — Нет, Хайнц, спасибо. Зачем мне адвокаты? Я добровольно отказался от свободы, снова заключил сделку — моя свобода в обмен на душу. Только теперь условия были обратно противоположны — я сел в тюрьму, а Поттер остался жить. Показательный суд устраивать никто не собирался — меня просто заперли в камере и сообщили: выйдешь отсюда только вперед ногами. Сначала нас было здесь четверо: Долохов, все пытавшийся выломать решетку, Лестрейндж, скорбящий по любимой, хотя и не совсем верной жене, я и отец Гойла. Лестрейндж повесился на пятый день, Долохова увели на седьмой — говорят, к дементорам. Папаша Гойла сошел с ума и его перевели на нижние уровни. Я остался один. Два года слились в один бесконечный день — в моей камере нет ни окна, ни даже щели в камнях. Я сплю, ем. опять сплю. По ночам пытаюсь не умереть — дементоры все так же ходят по коридорам каждую ночь. Иногда добрый Хайнц оставляет рядом с моей клеткой патронуса — лопоухий щенок рычит на дементоров и охраняет мой сон до утра. — Зря ты, — осуждающе говорит Хайнц, почесывая лохматую бороду. — Адвокатесса у тебя умненькая и настырная — уже года два бьется, чтобы суд назначили. Может, хоть срок скостили бы немного. Позволяю себе горько засмеяться: — Еще скажи, оправдали бы. Хайнц, на мне висит грехов на три пожизненных. Не хочу я суда. На поцелуй осудят. Лучше уж так... — Какая разница, помирать от дементора или от старости, в кучке собственного дерьма? — интересуется прямолинейный охранник. — Один черт — нет там ничего. — Есть, Хайнц, — убеждено говорю я. — Поверь мне. Я знаю. Хайнц, покачав головой, забирает пустую миску и интересуется: — Оставить тебе патронус на ночь? — Ты очень добр ко мне. — Чего там, — бурчит охранник, отводя глаза. — Мой-то Фридрих — копия ты был, разве что глаза голубые и мяса на косточках побольше... И, это, Драко, зря ты так. Поговорил бы с адвокатом, девка, говорят, толковая. Я отворачиваюсь к стене и делаю вид, что сплю. Ты не прав, милый, добрый Хайнц — есть огромная разница, помирать от дементора или от старости, в куче дерьма. Я не хочу ни такой, ни такой смерти. Под матрасом я давно уже прячу петлю, которую сплел из оторванных у себя и Долохова подолов роб. Я просто жду, когда кончится месяц — не хочу подставлять тебя, Хайнц. Ты не сделал ничего плохого. Заснуть не получается. Ненавижу темноту. Да еще с потолка капает, черт, черт, черт! Тихо тявкает патронус у решетки. Где-то пищит крыса. — Здравствуй, мальчик, — звучит сзади знакомый голос, и я взвиваюсь чуть не до потолка. — Г-г-госпожа... Было, чему испугаться — наш договор был разорван, и я ожидал увидеть Смерть только когда повисну в петле. Но вот она передо мной — ее капюшон опущен, и я малодушно отворачиваюсь, чтобы не смотреть в пустые глазницы. — Я готов, — проглатываю ком в горле. — Вообще-то я не за этим, — сообщает Госпожа и присаживается на мои нары. — Примерно три минуты в мире никто не будет умирать, но я готова пойти на это вопиющее нарушение правил. Давай поговорим... как это называется у вас, смертных? Ах да, "без галстуков". Я изумленно смотрю на Смерть, забыв о тошноте. — Последнее время я стала слушать, что говорят смертные, когда видят меня, — лицо Смерти изъедено гнилью, но каким-то шестым чувством я улавливаю тень смущения. — Последним уводила политика. Ох, и сыпал он терминами, пока не понял, что его не коллеги разыгрывают. — Зачем ты здесь, Госпожа? — невежливо перебиваю я. — Я не хочу заключать больше никаких договоров. Свобода ценой чужой души меня больше не интересует. — Меня тоже, — в тон мне отвечает Смерть. — Дары разделены, бессмертных больше нет... Только я все равно не могу понять. Почему? В голосе Смерти слышится изумление и некоторое раздражение. Посвященная во все тайны вселенной, Смерть не может понять любви. — Потому, что это нельзя понять, — тихо отвечаю я. — И объяснить нельзя. У тебя нет души, Госпожа, поэтому не пытайся осознать. — Смелый стал, посмотрите-ка, — Смерть улыбается червивыми губами. — Нельзя понять... И осознать нельзя... Я два года только и делаю, что разгребаю последствия твоего поступка, мальчик. Из-за одной никчемной душонки ты нарушил все законы мироздания, какие смог. Ах, если бы знать, почему... — Я расплатился, — напоминаю я, сунув Смерти практически в лицо руки, скованные ограничителем магии. — Да, да, конечно, — с досадой морщится Смерть. — Ладно. Задержалась я у тебя — сейчас на нижние уровни загляну и пойду заниматься своими делами. Когда ты служил мне, все-таки было полегче. — Сочувствую, — без тени сочувствия говорю я, отводя глаза. Когда Госпожа уходит, мной овладевает нехорошее предчувствие. Я сую руку под тонкий матрас. Петля исчезла без следа. * * * — Драко, пошли, — Хайнц заглядывает мне в камеру и сразу же убирает патронуса. — Драко! Я едва нахожу в себе силы повернуть голову в последний раз. В глазах уже темнеет — может быть, ты и лишила меня припасенной петли, Госпожа, но всегда можно свить новую. Пусть веревка не так крепка, чтобы выдержать мой вес, но обвить себе шею и затянуть узел я мог. И я это сделал. Хайнц, как же ты не вовремя! Скрежещет замок, распахивается решетка, Хайнц влетает внутрь. Сдирает веревку, не обращая внимания на мое вялое сопротивление, запрокидывает голову и щедро вдувает в рот воздух. Легкие чуть не рвутся, принимая в себя кислород. — Ты что ж это, малец, с ума сошел? — бушует Хайнц, растирая мне руки и ноги, совершенно замерзшие от сидения на каменном холодном полу. — Надо было тебя не в Азкабан. а в Мунго, в отделение суицидников! И это накануне суда, совсем сдурел! — Суда? — я едва понимаю, о чем говорит мой страж. — Какого суда? — А такого! Адвокатесса твоя настырная своего добилась. Суд будет. Ох, лучше б сидела она тихо и не высовывалась — открытое заседание, присяжные, все дела... Последнему дураку известно, что дело твое пропащее, сынок. Провалит девчонка свое первое дело — ей бы гражданские тяжбы разбирать, так нет же — в уголовщину потянуло. Хайнц говорит, говорит, а сам растирает мне руки. Когда я могу нормально дышать, он подхватывает меня своими лопатообразными руками под колени и плечи и выносит из камеры. — Я сам пойду, — пытаюсь отбиваться я. — Что ты меня, как девчонку... — Босиком? Ладно, я сейчас что-нибудь тебе наколдую... У Хайнца выходят только грубые башмаки, но и они помогают не чувствовать ледяного пола — здесь еще совсем недавно плавали по коридорам дементоры, и мерзлая корка еще не сошла до конца. Меня ведут вниз, на первый этаж, в кабинет для свиданий. — Удачи, сынок, — желает мне в спину Хайнц, а я замираю на пороге. Моя адвокатесса с растерянной улыбкой поднимается мне навстречу: — Драко... — Уходи, — резко говорю я. — Убирайся. — Драко, но я же... — Хайнц! — я молочу кулаками по двери и, похоже, пинаю. — Хайнц, открой дверь, сукин сын! Грейнджер, убирайся. Сгинь с глаз моих. Я добровольно выбрал тюрьму, поняла, дура? — Драко, сядь! — рявкает Грейнджер. — А то к стулу тебя привяжу! Я демонстративно плюхаюсь на стул и принимаю самую развязную позу, которую только могу изобразить. Но Грейнджер так мечет молнии глазами, что я немного подбираю раскинутые ноги и сажусь нормально. — Так это ты мой адвокат? — спрашиваю я для того, чтобы хоть что-нибудь спросить. — Ага. Недавно сдала выпускные экзамены экстерном. Мне повезло, что я помню программу... — Так ты что, была юристом? — тут уже я удивляюсь по-настоящему. — Вроде секретарша какая-то... — Секретарша? — захлебывается гневом Грейнджер. — К твоему сведению, я была личным юристом министра магии! Не проигравшим ни одного дела! Секретарша! С ума сойти! Оскорбленная в лучших чувствах, Грейнджер бушует еще минуты три, и перебить ее удается только вопросом: — Как он? Имен я предусмотрительно не называю, боясь заклинаний Подслушивания, но Бобриха все равно все понимает и сдувается: — Пока плохо говорит. Шрам болит временами, но он держится молодцом. Брауни от него на шаг не отходит. — Вы... как? — Нормально, — вымученно улыбается Грейнджер. — У нас все отлично. Он души не чает в Роззи. Все время на шее катает. Хотел бы я на это посмотреть! Северус с ребенком на шее — это же круче, чем разговаривающий огнекраб! — Его ищут? — Нет, — успокаивает меня Грейнджер. — Его оправдали. Я слетаю со стула: — Оправдали??? Как? Когда? Почему об этом ничего не было в газетах??? — Потому что Северус пригрозил отравить Скитер, если хоть кто-нибудь узнает. Заседание было закрытым, Гарри немного выступал, показал воспоминания, которые мы собрали, намекнул на Дамблдора, "случайно" показал суду нацепленный орден Мерлина... Да Северуса особо и не топили, сначала дали условное, а через год и вовсе оправдали. Скитер все порывалась книгу писать: "Северус Снейп — сволочь или святой?" — И что? — Северус взбесился, обругал ее, конечно. Гордо развернулся и ушел. А мне пришлось напомнить Рите, что она — незарегистрированный анимаг и вообще далеко не овечка. Так и замяли. И почему мы разговариваем о Северусе, когда времени осталось меньше получаса? — возмущается Грейнджер. — Так. К делу. Почему ты, сволочь белобрысая, отказывался от услуг адвоката? Я тебя давно вытащила бы отсюда! Нехотя признаюсь: — Я променял свою свободу на шанс вернуть Поттера. Я разделил Дары, Авада добила бы Поттера вместе с хоркруксом. К счастью, я вовремя успел. — Ничего, — не слушает меня Грейнджер. — Я тебя отсюда вытащу. У меня много тузов в рукаве. — Ты не понимаешь? — разоряюсь я. — Поттер умрет! Грейнджер кладет руку поверх моей ладони: — Драко, успокойся. Гарри в порядке. Его жизни ничего не угрожает. Никаких головных болей, даже зрение восстановилось до идеального, он полностью здоров. Твой договор аннулирован. Ты больше никому ничего не должен. Выдергиваю ладонь и упрямо складываю руки на груди. Да что она понимает? Сидела бы дома, у печи, нянчилась с ребенком и Северуса обнимала. Какого черта она лезет в мою жизнь? Грейнджер исподтишка вытаскивает палочку, проверяет комнату свиданий на подслушивание и шепчет: — Твои родители во Франции, их защищает тамошнее Министерство. Документы на их оправдание уже почти готовы. — Грейнджер, ты... — Ага. Не благодари, — отмахивается Бобриха. — Итак, Малфой, перейдем к тебе. Завтра в восемь утра будет заседание, публичное, с кучей народа... Эти снобы из Визенгамота так жаждут моего провала, что решили опозорить меня перед прессой, ха! Да они сами себя в угол загнали — теперь-то сфабриковать заведомо обвинительный вердикт не получится! Доказательства будут видеть все! Я пригласила Риту и Луну, и, уверена, будут еще репортеры. Все получится. Тебе утром принесут чистую одежду и отведут в ванную, я договорилась. И лучше не ешь с утра. — Почему??? — Злее будешь. Тем более, Рита питает нездоровую страсть к томным, несчастным юношам. Она такое раздует, что держись. Ну все, я побежала, мне дочку кормить пора. Грейнджер ободряюще касается моей руки и говорит: — Или тебя вытащу, или сама сяду. В конце концов, я тоже нарушила закон. Утром Хайнц действительно приносит мне чистую одежду — вполне приличную черную мантию. "В ней меня и похоронят", — безрадостно думаю я, просовывая руки в широкие рукава. Скорее бы закончился этот фарс и я отправился бы обратно в тюрьму досиживать свой срок. Грейнджер как была наивной, так и осталась — неужели она действительно надеется отбить меня у стаи голодных шакалов? Помнится, ее наивные потуги спасти поцарапавшего меня гиппогрифа так и пропали втуне... Посмотрим. — Причешись, сынок, — Хайнц протягивает мне гребешок, почти пропавший в его огромной лапе. Я неловко провожу гребнем по волосам, отросшим за два года уже ниже плеч. Конечно, до роскошной шевелюры отца далеко... — Ну, с богом, — верующий стражник размашисто крестится и добавляет: — Надеюсь, я тебя здесь больше не увижу. Никогда. — Посмотрим, — невесело улыбаюсь я. — Посмотрим. Спасибо, Хайнц. В зале заседаний Визенгамота людно — не успевают меня ввести, как я слепну от вспышек колдокамер. Вот сладко улыбающаяся Скитер уже занесла свое сочащееся ядом перо над пергаментом. Вот Полоумная Лавгуд мечтательно грызет карандаш — ради такого события она даже оделась поприличнее: только скромный браслет из пробок украшает ее запястье. Аврору приходится расталкивать любопытных, чтобы провести меня к креслу, куда я сажусь с неимоверным облегчением — наконец-то их взгляды могут сверлить лишь затылок. Цепи взвиваются, оплетая мне запястье, и суд начинается. — Слушается дело Драко Люциуса Малфоя, Упивающегося Смерти, — начинает судья, раздуваясь от важности. — Свидетель обвинения... Свидетель защиты... Адвокат... Я не слушал перечисляемых имен и регалий. Я будто погрузился в полусон и уже не своими глазами смотрел на разворачивающееся действо. Тринадцать заседателей. Полный зал людей. Взволнованная Грейнджер стоит за плечом — строгая, затянутая в серый костюм в полоску, волосы уложены в гладкую, волосок к волоску, прическу. А, все равно — лохматая Бобриха. Если бы я когда-нибудь мог себе представить, что меня, Малфоя, будет защищать столь ненавидимая мною грязнокровка, я бы, наверное, решил, что сошел с ума. Что-то громко вещает с трибуны обвинитель, заседатели кивают, зал гудит, Рита строчит, как одержимая. Грейнджер пока молчит и только очень внимательно слушает — каждое слово. Наверняка составляет вдохновляющую речь о том, какой я несчастный и несправедливо обиженный. И вот, наконец, ей дают слово. Грейнджер мгновенно бледнеет от волнения, забирается на трибуну, поправляет прическу, выдерживает эффектную паузу и начинает: — Спасибо. Что я могу сказать по существу дела — Драко Малфой действительно виновен. В зале поднимается вой — не так уж и много было прецедентов, когда адвокат, даже заведомо зная, какого ублюдка защищает, сразу же признавал его вину. Рита строчит так, что перо рвет пергамент за пергаментом, в ее глазах — маниакальный блеск, оператор только и успевает снимать. — Но дело его шито белыми нитками! — выкрикивает Грейнджер. — Я — основной свидетель защиты, и мои доказательства даже не прикреплены к делу! Два года я обиваю пороги Министерства, требуя справедливости, и что получаю взамен? Меня, дипломированного юриста по делам магического сообщества, героиню ордена Мерлина первой степени, героиню Войны, отшивают, как нашкодившую школьницу! Рита просто впадает в экстаз — она пытается писать обеими руками одновременно и ломает перья. Лицо ее, обильно удобренное косметикой, идет пятнами. — Я протестую! — вскакивает обвинитель, в котором я с изумлением узнаю одного из Уизли, прилизанного такого, противного — старостой был. — Это превышение полномочий! — Протест принят, — стучит молоточком судья. — Не экзальтируйте публику, мисс Грейнджер, иначе мистер Малфой останется без адвоката. — Я требую медицинского освидетельствования, — после минуты молчания говорит Грейнджер. — Сейчас. В зале есть колдомедик? Двое или трое поднимаются, но судья снова стучит молоточком: — У нас есть свой колдомедик. Мистер Джонс, подойдите. Приближается доктор Джонс — серьезный с виду, но по глазам вижу — сочувствует. Зря я ему побоялся открыться — может, обошлось бы без хроноворота... Хотя кого я обманываю. Джонс вытаскивает палочку. — Сначала — меня, — вдруг вытягивает руку Грейнджер. — Я прошу проверить вас соответствие возраста моего магического ядра с биологическим возрастом. — Я протестую! — ору я с места. — Это к делу не относится! — Почему же, пусть, — вальяжно кивает Уизли, устраиваясь поудобнее. — Мне интересно, что задумала наша многоуважаемая мисс Грейнджер. По тому, как сочится ядом его голос, я понимаю: этот будет биться до последнего, лишь бы Грейнджер не выиграла дело. Бесится, потому что она не вышла замуж за его брата. Бесится до чертиков в глазах. — Магическое ядро соответствует двадцати пяти годам, биологический возраст — двадцати. Что за чертовщина, — бормочет Джонс растерянно. — А теперь мистера Малфоя, пожалуйста. Стиснув зубы, пережидаю неприятное покалывающее ощущение. — Та же картина, — разводит руками Джонс. — Спасибо, доктор. Итак, сейчас я расскажу вам, как все было на самом деле, — Грейнджер медленно обводит взглядом зал и фиксирует его на Рите, которая чуть ли не подпрыгивает от нетерпения. — Все дело в том, что я и мистер Малфой вернулись в настоящее время из будущего с помощью созданного мной гигантского хроноворота, рассчитанного на пять лет. Сообщение вызывает эффект разорвавшейся бомбы. Рита, в экстазе от наклевывающейся сенсации, выхватывает колдоаппарат у разинувшего рот оператора и начинает делать снимки сама. Если бы мои руки не были спутаны, я бы уже закрыл лицо от отчаяния — вот же верно говорят, что девиз гриффиндорцев — "я не подумал". Ладно я, я пропащий человек, но сейчас она и себя в угол загонит. Использование хроноворотов... — Использование хроноворотов противоречит сорок второй статье магического свода законов "Об использовании артефактов, влияющих на ход времени", — торжествующе орет Уизли, вскакивая и потрясая блокнотиком, куда тщательно вносил речь Грейнджер. — Во-первых, мистер Уизли, — спокойно заявляет Грейнджер, — данный закон касается только изменений, могущих глобально изменить ход истории, что к нашему делу никак не относится. Во-вторых, хроноворот, созданный мною, был модифицирован и видоизменен, и "эффект бабочки" полностью исключался. В-третьих, во время повторной битвы за Хогвартс мертвые все так же умерли, а живые остались жить — за исключением, быть может, двух или трех человек, которые никак кардинально на историю не повлияют — одна женщина бесплодна, и двое глубоких стариков... — Раз в год и палка стреляет! — острит кто-то из зала. — Тишина, — колотит своим молоточком судья. — Это недоказуемо! Это просто смешно! Хроноворот, рассчитанный на пять лет, не может быть вынесен за пределы особого магического купола отдела Тайн! Он просто свернул бы в рулет время и пространство! Мисс Грейнджер, вы не перезанимались, случайно? — Почему же. Я могу доказать, — и Грейнджер вытягивает руку. На ее ладони, тускло поблескивая, покоится наполненный серебристой жидкостью пузырек. — Воспоминания? Мисс Грейнджер, у нас ограничено время. Мы не можем по очереди просматривать... — И не придется, — с достоинством произносит Бобриха. — Прошу вас, мисс Скитер, одолжите суду магический проектор. — Займись, — щелкает пальцами репортерша, и оператор на мгновение улетучивается. Возвращается он уже пешком, таща на горбу неподъемную штуковину, похожую на внебрачную дочь Омута Памяти и телевизора. Вверху — воронка, в которую предполагается слить воспоминания. Оператор ставит проектор на специально наколдованный столик и снова хватается за колдоаппарат. Грейнджер выливает весь пузырек в воронку, и экран озаряется. — Прежде чем я начну, уважаемый суд, — предупреждает Грейнджер, — я хочу сообщить, что Гарри Поттер был неизлечимо болен. Не до конца уничтоженная часть души Волдеморта, до последней битвы пребывавшая в Гарри, тянула его за грань жизни и смерти. Поскольку Гарри Поттер был хозяином всех трех Даров смерти, болезнь не могла убить его и только мучила — непроходящей головной болью, припадками, в последующем — слепотой. Дальнейшее покажут воспоминания — мои, мистера Поттера, которые я взяла, каюсь, без его ведома, мисс Джиневры Уизли... Обвинитель идет пятнами и захлопывает открытый рот. -... и самого мистера Малфоя, — заканчивает Грейнджер, наколдовывает себе стул и садится рядом. Появляется изображение. Грейнджер решила начать с Уизлетты. Картинки мелькают все быстрее: осунувшийся Поттер на приеме врача, горы таблеток, припадки — Уизлетта держит ему голову, пока ее жених выгибается дугой и пытается биться головой о стену. Вот Поттер в ванной — пытается перерезать себе вены, но раны зарастают, едва появившись. Кровавая пена изо рта, он задыхается... Я не могу смотреть и отворачиваюсь, пряча глаза. Что могла сделать эта девчонка для Гарри? Сдалась, оставила, предала... — Хочу предупредить, что все воспоминания официально проверены министерским легилиментом и признаны истинными, — негромко сообщает Грейнджер, затыкая рот собиравшемуся что-то вякнуть Уизли. Конечно, видна твердая рука Северуса — воспоминания хорошо подредактированы, убраны могущие повредить моменты — например, мои разговоры с Госпожой, ночные "дежурства"... Но, например, мои крики по ночам: "Я не хочу его убивать!" — публику впечатляют. Надеюсь, они думают о Дамблдоре и не подозревают, что Поттер фактически ходил по лезвию ножа. Вот я похищаю Грейнджер, вот я уговариваю ее помочь с хроноворотом... В зале поднимается ропот — все помнят, что происходило с миром в эпоху путешествий во времени. А вот еще воспоминание — Грейнджер и Северус занимаются чертежами. И особый упор сделан на их споры — как ослабить "эффект бабочки" и обезопасить все остальное население Земли от временного отката. Брауни посверкивает глазами из-под печи, давая советы, и особенно поражает меня его тихое заявление: — Высшие магические существа живут вне времени — я ничего не забуду. Так вот почему кентавр так смотрел на Грейнджер и ничего не спрашивал про Роуз! Он ЗНАЛ, что прошло уже пять лет, поэтому все понял сразу! Еще бы — дважды пережить битву за Хогвартс! Наверняка, все стадо почувствовало откат времени... — Терпение, — ровно говорит Грейнджер, утихомиривая толпу. Плавный переход — и вот уже мы смотрим воспоминания самого Поттера. Воплощенная боль сквозит из каждого кадра. Вот он на приеме у врача, и доктор Джонс признается ему, что не знает, что можно сделать. Я украдкой смотрю на колдомедика — он опустил глаза и не смотрит дальше. Добрый Джонс, всегда принимающий проблемы пациента близко к сердцу... — Хватит, — встает судья и экран гаснет на середине. — Что за фарс вы устроили, мисс Грейнджер? Воспоминания из будущего? Построенный в кустарных условиях хроноворот? И вы думаете, что суд поверит в ваши сказки? Все это — подделка и ложь! Ослепленный вспышкой колдокамеры, сунутой в жабообразную морду, судья садится и вполне нормальным голосом заявляет: — Но решать, тем не менее, присяжным заседателям. Господа, голосуйте. Не смею больше задерживать. — Кто за виновность Драко Люциуса Малфоя, прошу поднять руки! — провозглашает Уизли. Я поднимаю голову и в упор смотрю на заседателей. На каждого. У первого во время войны умерла пятилетняя дочь. У второго долго и тяжело уходила бабушка. Третий потерял отца, когда сам был совсем еще ребенком. Тетка. Дед. Жена. Я всегда буду знать и видеть. Это — мое проклятие, но это — и Дар, врученный мне лично Госпожой. Знать и, возможно, чем-то помочь. Предупредить. чтобы проверили тормоза. Обратить внимание на проводку. Заставить пойти к врачу на месяц раньше, чем было запланировано. Опаздывают всегда на долю секунды. Рвануть в сторону руль, чтобы не встретиться с летящим навстречу тяжеловозом. Затормозить перед опускающимся шлагбаумом у железнодорожного перехода. Шарахнуться в сторону от падающей с крыши сосульки. Но оставляют силы — и уже не вырваться из-под толщи воды, хотя солнце и воздух совсем близко. Змея впивается в голую щиколотку. Крохотный крекер перекрывает дыхательное горло... У Смерти много личин. И только одно лицо. Я его видел. — Кто за виновность Драко Люциуса Малфоя? — повторяет Уизли, делая ударение на слове "виновность". Из тринадцати заседателей поднимают руки только двое, но и те быстро опускают, встретившись взглядом с разъяренной Скитер. Грейнджер победно улыбается в колдокамеры. Мне освобождают руки и вручают отнятую при аресте палочку. Едва ограничение магии исчезает, я срываюсь в аппарацию, не заботясь о направлении и мало задумываясь о последствиях. * * * Я уже около месяца живу в богом забытой деревушке, куда меня выкинуло из аппарационной воронки. Слава Мерлину, тут живут только одни старики-магглы, и никто не узнает во мне того самого Драко Малфоя. Я поселился у одной старушки и помогаю ей по мере сил — таскаю воду, топлю печь, как могу, делаю мелкий ремонт... Я стараюсь помогать всем, кто попросит и быть везде, где нужен. И только в дальний конец деревни я стараюсь не заглядывать. Там стоит дом старушки, которую я увел первой. Авантюра с хроноворотом заставила ее расстаться с сыном — во второй раз. Мне стыдно смотреть ей в глаза. Мне стыдно перед ней и ее дедом. В дверь стучат. Я отрываюсь от табуретки, к которой пытаюсь приделать ножку, и тяжело дыша, иду открывать. Осень в плохо протапливаемом доме меня доконает... — Привет. — Привет, — опешив от неожиданности, говорю я. — Кто там? — кряхтит из дома бабушка. — Это ко мне! — быстро отвечаю я и выскальзываю из дома. — Поттер, зачем ты приперся? — Ну, а что еще делать, если ты так быстро свалил после заседания? — Поттер разводит руками и по привычке щурится, забыв о том, что больше не нуждается в очках. — Гермиона расстроилась. — Она уже достаточно сделала, — резко отвечаю я. — Теперь одна половина магического мира считает меня бедным-несчастным, а другая — подлым преступником, ушедшим от справедливого возмездия. Мне не нужна была эта свобода, Поттер! Я с размаху впечатываю кулак в бревенчатую стену и тихо заканчиваю: — Я не знаю, что мне с ней теперь делать. Поттер несколько минут молчит, а я стараюсь не смотреть ему в глаза. У меня получилось, Госпожа. Я смог. Поттер жив... Только я хотел оставить его себе... — Ну, можно, например, увидеться с родителями. Знаешь, Нарцисса очень расстроилась, что после снятия с них обвинений родной сын не встречал их на выходе из Министерства. — Ты виделся с моей мамой? — напускное безразличие слетает с меня, как шелуха. — Как она? Как отец? — Очень скучают по тебе, — говорит Поттер. — Люциус немного постарел, но держится молодцом. Нарцисса же только и мечтает тебя увидеть. — Я... — в горле стоит ком. — Я загляну к ним. Непременно загляну. Так и передай. — И Северус тебя ждет, — продолжает Поттер. — Гермиона, конечно, умница и любит его без памяти, но я чувствую, что иногда ему очень хочется чисто мужской компании — поговорить, выпить. Я, знаешь ли, плохой кандидат для посиделок. — И ты... нормально относишься к тому, что Грейнджер со Снейпом? — Ну, — Поттер пожимает плечами, — это ее жизнь. Снейп, конечно, гад, но ее в обиду не даст. Каждый день ее по кельтскому лесу водит, все рассказывает, рассказывает... Я как-то третьим затесался, так всю прогулку чувствовал себя лишним. Им хорошо вместе. — Отлично, — вздыхаю я. — Я за них рад. — Один вопрос, — щурится Поттер. — За что ты так со мной, а? Какого хрена ты свалил от меня? — Что, герой-Поттер заскучал без своего злейшего врага? — грублю я, надеясь сделать как можно больнее — и ему, и себе. — Герой-Поттер устал засыпать в пустой постели. Герой-Поттер рад бы забыть, что Драко Малфой кормил его с ложечки и водил по врачам, да не забывается. Малфой, я все помню. Гермиона вернула мне мои воспоминания. — Это только воспоминания... — И Кингс-Кросс я тоже помню, — Поттер вдруг заходит ко мне со спины и обнимает — так крепко, что из меня выходит весь воздух. — Я не знаю, куда мне дальше идти и что делать. Мне нужен проводник. Покажи мне дорогу, Драко. — Я... Высвобождаюсь из крепких рук, забегаю в дом. Быстро объясняю доброй старушке, что уезжаю, что буду заглядывать по выходным... Хватаю неказистые пожитки и снова кидаюсь к двери. Затормаживаю перед ней на секунду, чтобы перевести дух. Сколько раз я открывал двери, ведущие в иную жизнь? Для парализованной девочки, для падре, для роженицы и близнецов... В жизнь, где их ждут сильнее всего и сильнее всего любят. Но я никогда не открывал двери для себя. Кто сказал, что для этого нужно быть одной ногой в могиле? Я распахиваю покосившуюся дверь: — Поттер... Смерть смеется призрачным зловещим смехом где-то за спиной. Но сейчас я уверенно, не опуская глаз, смотрю на жизнь. Так, как и должно быть всегда.