Dark Moon Rising

      Я громко и протяжно вздохнула из-за боли, врезавшейся в меня, словно ветер, который в свою очередь перерос в завывающую бурю. Мой стон был похож на что-то среднее между плаксивым скулежом и надрывным плачем. Мэтти это испугало, и он, разведя руки в стороны, склонился ко мне, пытаясь посмотреть в глаза. Еще минуту назад брат непринужденно о чем-то рассказывал, но уже тогда я не слушала, почувствовав внезапную боль.       Учебник по математике упал на холодный пол, а я, ударяя рукой по школьному шкафчику, старалась сосредоточиться на затягивающей боли в груди.       Мэтти бросил свой рюкзак и положил руку мне на плечо.       — Что? — испугавшись, спросил он. — У тебя сердечный приступ?       — Я… — моя речь оборвалась, я зажмурилась, не успев сдержать слез.       Они катились по щекам к подбородку, а затем срывались и каплями разбивались об пол.       – Я не могу вздохнуть.       Чья это боль? Чья боль была настолько невыносима для меня, что не давала даже вздохнуть?       Рядом с нами стояла группа ребят, которые спокойно беседовали, пока я не стала привлекать к себе внимание шумными вздохами, перемешавшимися с паническими стонами. Моего лица, к счастью, они не видели, оно было повернуто к Мэтти, хотя до этого краешком глаза я заметила, что среди них был кто-то знакомый.       Пальцы заскользили по холодной дверце шкафчика, школьный коридор сузился и наполнился дымкой, а в ушах забарабанило собственное сердцебиение. Я была на грани того, чтобы начать кричать и даже старалась для этого набрать в грудь побольше воздуха. Мне было очень плохо и очень больно.       Мэтти взял меня на руки и, под взглядом прохожих, понес в медкабинет, который находился за поворотом. Я запрокинула голову, чувствуя как она раскалывалась на части от голоса, кричащего в руинах собственного внутреннего мира и отдающегося эхом в моем.       Мне не нужно было в медкабинет, боль, поразившая меня, была другого рода и не принадлежала мне.       Школьная медсестра не знала, что со мной делать, однако ее помощь и не требовалась. Мэтти положил меня на кушетку, где я, свернувшись словно кошка, зажала в руке кусочек коры сирени, которая висела у меня на шее на черном шнурке, и пыталась отогнать от себя чужие терзания.       Такого раньше не было. Да, приходилось тяжело, но не настолько. Почему сейчас я чувствовала страдания другого человека так сильно? Голос шептал мысли, которые беспокоили его по ночам, по утрам, днем, вечером, даже когда он спал. Одиночество, жуткое одиночество, тоска на грани внутренней катастрофы и гнев, который заставлял меня дрожать и испытывать страх.       Я уже его ненавидела. Обычно, выбор кому помочь, чьи страдания облегчить и помочь забыть, лежал на мне, но услышать его я не пыталась, мне даже было непонятно кто это. Голос кричал так громко, что прикрыв уши руками и крепко зажмурившись, я просто ждала, когда он замолчит.       — Пожалуйста, пожалуйста, перестань! — шептала я, чувствуя на губах соленый вкус слез.       Все прошло, боль медленно отпустила, будто зверь разжал свою хватку, и вот я уже могла спокойно дышать, снова возвращаясь к собственным мыслям и чувствам. Убедившись, что буря позади, я открыла глаза и стала щуриться от яркого света.       Когда я поднялась с кушетки и вышла из-за ширмы, то увидела, что медсестра листала мою карточку, а брат сидел прямо перед ней с очень нервным видом.       — Так, Фрейя Шэрвуд, — она нажала на кончик ручки, чтобы выдвинуть стержень. — Осмелюсь спросить: она не беременна?       — Не беременна, — ответила я за брата, продвигаясь к выходу.       Мэтти поднял на меня широко раскрытые глаза, встал на ноги и, взяв меня за руку, пошел следом, пока медсестра с открытым ртом решала, как нас остановить.       — Стойте! Вы не можете просто уйти, нужно заполнить медицинскую карту!       — Это была просто паническая атака, мне лучше. Можете так и написать, — сказала я, остановившись в проходе.       Ей не хотелось возиться со мной, поэтому она и дала нам уйти. Выйдя в коридор, я спокойно вздохнула и остановилась у стены, чтобы немного освободить голову перед уроком.       Мэтти до сих пор держал меня за руку. Я нехотя ее отпустила и сделала еще один очень медленный вдох, который должен был наполнить мои легкие кислородом и уверенностью, что дышали они теперь спокойно.       Между мной и братом всегда была особая привязанность. Некоторым она казалась странной, другие называли ее сверхъестественной. Девушка Мэтти — Дженна поначалу ревновала его ко мне, но сейчас мы с ней хорошо общаемся, уже забыв об этом.       Мы с братом были близнецами, хотя похожи друг на друга разве что цветом волос, но даже тут была разница, потому что мои темнее. Глаза Мэтти — голубые, а у меня — серо-зеленые. Мое лицо было кругловатым, с небольшим носом, кончик которого был немного приподнят, у брата же нос длинный и чуть-чуть неровный на переносице, потому что в детстве он его дважды ломал. Несмотря на это Мэтти был очень симпатичным и девочки часто западали на него, пока он не стал встречаться с Дженной.       — Когда у тебя начались панические атаки? — спросил он у меня, скрещивая руки на груди.       Его взгляд выглядел недобрым, обеспокоенным и немного злым. Мама не любила, когда мы с сестрой распространяли свои чары на членов семьи.       — Года два назад, — ответила я, делая вид, что это легко можно не заметить.       — Два года? — переспросил Мэтти, наморщив лоб.       — Ага, — я кивнула и посмотрела на него.       Братья не знали о нас с сестрой. Мама решила, что так будет лучше, а папа поддержал ее.       — Где моя сумка? — опомнилась я, убирая с лица повисшую темную прядь.       Брат отдал ее, все еще не доверяя моему мнению. Он держал сумку за лямки и ждал доказательств того, что меня можно было отпускать куда-то одну.       — Я в порядке! А где твои вещи?       — Валяются где-нибудь в коридоре. Пойду заберу, если это не сделал кто-то до меня. Может, позвонить маме, чтобы она забрала тебя из школы?       Убедив Мэтти идти на урок и никому не звонить, я вспомнила, что сейчас была не математика, а физкультура. Когда прибежала в раздевалку, то все девочки уже выходили на школьный стадион, а я только начала переодеваться. Это было самой нелюбимой частью занятий физкультуры, точнее нет — одной из самых нелюбимых. В принципе, и не было ничего хорошего. Когда шорты и футболка были на мне, то я наскоро завязала шнурки на кроссовках и побежала к выходу, стягивая с руки красную резинку для волос.       Выйдя на улицу, я увидела, что все уже бегали, сбившись в несколько групп. Когда одна из масс пробегала прямо перед выходом на стадион, я заметила, что Финсток смотрел в другую сторону, и незаметно присоединилась к толпе. Хорошо, что сегодня не ушли бегать в лес, иначе бы все вышло не так просто.       Мы пробежали метров пятнадцать, когда раздался свисток, заставивший меня вздрогнуть.       — Шэрвуд!       Не останавливаясь, я оглянулась, чтобы узнать о последствиях катастрофы.       Финсток вытянул руку и подзывал к себе.       — Иди сюда!       Проклятье!       Рядом со мной раздался смешок, и я вышла из толпы. Тут же на меня набежала стайка девчонок и пришлось сместиться, чтобы не попасть им под ноги.       «Кексик» снова засвистел.       — Иди — не в прямом смысле, Шэрвуд. «Иди» значит «беги».       Я побежала, чувствуя раздражение.       — Для опоздавших отдельный круг Ада. И ты знаешь какой.       — Я опоздала, потому что была в медкабинете. У меня был приступ панической атаки.       Он начал сюсюкаться со мной, из-за чего сидящие на трибунах девицы засмеялись, а я, желая, чтобы это закончилось, отвернула лицо. Не хотелось тратить свои силы на его задабривание.       — Ладно! — сдался он, когда надоело. — Можешь возвращаться к остальным. Паническая атака — уморительно. Повзрослей!       Я вернулась на дорожку, но бежала уже в одиночестве. Мои мысли отвлекали от того, сколько уже пробежала или сколько еще придется бежать. Чем ближе ко мне толпа, тем больше голосов было у меня в голове, но я научилась не слышать их и оставаться наедине только со своими мыслями, когда меня саму ничего не расстраивало.       Участь нимф такова, что они могут дать забвение от печалей другому, но не себе. Мне и не нужно было забвение, однако, иногда хотелось, чтобы не было никаких голосов, просящих о помощи, и боли других людей. Мама научила меня тому, как избегать ненужных чувств, но мне нравилось помогать, хотя не у всех можно ослабить боль, иногда люди сами сопротивлялись, пусть и не зная об этом.       Обычно я слышала и чувствовала только тех, кто хотел, чтобы им помогли, пусть они и не думали об этом прямо в ту минуту, а еще тех, кто хотел, чтобы их услышали. Есть и те, кто кричал так громко, что я не могла пройти мимо, не услышав их, но они не всегда хотели избавляться от своих чувств.       Девушка, что бежала впереди меня, запнулась на ровном месте и упала под насмешками одноклассников. Ее имени я не знала, но часто видела в школьных коридорах и столовой. Поняв, что никто из тех, кто рядом, не намерен ей помочь, я перешла на шаг и подала свою руку.       Мой взгляд упал на ободранные до крови коленки. Я нагнулась и быстро дотронулась до одной из них.       — Ай! Не трогай! — она чуть не заехала мне по лицу ногой.       — Отпросись у Кексика, медсестре все равно делать нечего.       — Ненормальная! — фыркнула она на меня и, развернувшись, стала ковылять в сторону тренера.       — Не подавись благодарностью.       Нимфа также могла помочь с физическим выздоровлением, предсказать близкое будущее и творить другие чудеса, пока источник ее сил не иссякнет. С предсказаниями у меня не получалось, это была не моя стихия, зато моим уделом являлось исцеление как физическое, так и духовное.       Я пожалела, что помогла этой грубиянке, хотя, скорее всего, пока она доковыляет до Финстока, то от ее царапин останутся только шрамы, с другой стороны, после сегодняшнего мое небольшое влияние через мимолетное прикосновение могло быть бесполезным.       Решив выбросить ее из головы, я продолжила бежать, высматривая глазами кого-нибудь знакомого.       Когда разминка была окончена, то мы могли разбредаться по «секциям». Я пошла играть в бадминтон, но Финсток сказал не валять дурака и уйти с его глаз, поэтому я отправилась просто посидеть на трибунах рядом с тем местом, где разминались ребята, играющие в лакросс. Это было еще одной причиной, почему бесился тренер: первая тренировка по лакроссу была в одно время с уроком, и ему приходится смотреть в оба глаза, хотя я почти уверена, что у него был еще один на затылке.       — Шэрвуд! — закричал он уже спустя пять минут. — У меня есть для тебя задание, заодно отработаешь опоздание, слезай с трибун!       Надо было попросить у медсестры освобождение от физкультуры.       Мой младший брат Рэни играл в лакросс. В нашей семье с именами повезло только Мэтти, потому что мама, переехавшая в детстве в Америку из Ирландии, любила наделять своих детей редкими для штатов именами. Полное имя Рэни — Рэнульф, но мы его никогда так не называли. Моя старшая сестра носила имя Теодора, а еще один младший брат, который был на год младше Рэни и учился в средней школе — Финдли, но звали мы его просто Фин.       — Держи!       Кексик бросил мне секундомер и сказал, чтобы я засекла ровно семь минут, пока Стилински и МакКолл будут отрабатывать свои грехи путем отжимания, а он в это время будет орать на остальных.       — Семь минут, Шэрвуд! Семь минут! — бросил тренер, отдаляясь в сторону остальных.       — Ясно! — кивнула я.       Стайлз и Скотт стали отжиматься, а я смотрела на секундомер, чувствуя небольшую неловкость.       — Ты Фрейя, так? — спросил Скотт, приподняв голову.       Он не потерял от этого темп, зато Стилински уже с трудом поднимался на руках и посмотрел на приятеля умирающим взглядом.       — Да, — кивнула я.       — Ты сестра Рэни.       — Рэни? — переспросил Стайлз, делая над собой усилие. — Рэнульфа? — засмеялся он и тут же закашлялся.       — Да. Да он мой младший брат.       — Семь минут, — выдохнул Стайлз. — Почему семь? Он смотрит? Посмотрите, смотрит ли он?       Я подняла взгляд на тренера. Тот строил двух парней из команды.       — Не смотрит.       Стилински упал всем телом на траву, тяжело вздыхая.       — Ты в порядке? — продолжил Скотт.       — Да, почему мне не быть в порядке? — я взглянула на секундомер. — Стайлз, еще минуты не прошло. Просто предупреждаю.       — Почему никто не спрашивает в порядке ли я? — проворчал он, снова приступая к отжиманиям.       — Мы видели, что тебе стало плохо. В школьном коридоре.       Мне было неприятно, что они стали свидетелями этого. Когда я только перешла в старшую школу, да и в средней, Стайлз мне очень нравился, но он никогда не обращал на меня внимание, а я не превращала симпатию в безумное увлечение и даже не сказала Мэтти, чтобы он не стал меня дразнить и заставлять чувствовать себя неловко. Сейчас я это вспоминала скорее с нежностью, иногда чувствовала, что Стайлз переживал и помогала облегчить эти тревоги, если он сам позволял.       Я и сейчас помогла Стайлзу, постаравшись внушить ему немного веры в себя.       — У меня был приступ панической атаки.       — Приступ панической атаки? — переспросил Скотт. — Это было похоже на сердечный приступ.       Я только раскрыла рот, чтобы ответить ему, как тут меня с огромной силой повалили на землю и несколько секунд, что я переворачивалась по траве, прошли в страшной боли.       Он схватил меня крепко, когда не успел затормозить, но быстро отпустил, после того, как всем весом навалился сверху. От левого плеча всю руку заломила боль, заставляя меня хныкать, как маленькую девочку и прижимать к себе покалеченную конечность.       Из глаз брызнули слезы, как только я поняла, что это было только началом аттракциона: грудную клетку снова сдавила тяжесть, в голове зашептал голос, который заглушал звук бившегося стекла. Снова и снова.       Нет, второй раз за день я этого не выдержу.       Сейчас все было не так чудовищно. Я могла дышать и слышать, что происходило вокруг, но собственная физическая боль не давала переносить это легче.       — ЛЕЙХИ! — заорал Финсток, приближаясь. — Ты чё творишь? Вы двое! Помогите ей встать, а ТЫ! Иди сюда!       Я лежала на траве неподвижно, глотая горячий воздух ртом и прижимая к себе руку. Стайлз и Скотт пытались помочь мне встать, но я громко вскрикивала каждый раз, когда Стилински дотрагивался до ушибленной руки.       — Прости! Прости!       — Осторожнее, идиоты! — кричал им тренер. Его голос звучал дальше, чем в первый раз. — Отведите ее к медсестре, я скоро подойду.       Он увел Айзека и мне было все равно куда.       Стайлз и Скотт помогли подняться на ноги и повели под взглядами остальных через все поле.       Я не любила находиться в центре внимания. Даже когда на уроках меня спрашивали по теме, которую я хорошо подготовила, в моих интересах всегда было быстро ответить на вопрос, и чтобы на меня снова никто не обращал внимание.       Скотт положил свою правую руку мне на плечо, а другой притронулся к той, что я ушибла. Боль странным образом прошла, и я почувствовала облегчение, зато Скотт резко одернул руку, будто обжегся об мою кожу.       Стайлз вопросительно посмотрел на него, а мне было все равно, я была рада, что боль отчасти прошла.       — Второй раз за день? — воскликнула медсестра, поднимаясь со стула.       Сейчас я получила от нее больше реальной помощи. Она сказала, что ничего серьезного, но мне лучше съездить в больницу, чтобы сделать рентген и быть полностью уверенной. Пока что мне дали единственный в школе бандаж с условием, что его уже завтра нужно будет вернуть. Также медсестра аккуратно натерла руку обезболивающей мазью, дала таблетку и сказала, что я могу принять ее сегодня, если боль будет сильно беспокоить меня на уроках.       — Вы не дадите освобождение? — спросил медсестру Стайлз.       Меня тоже этот вопрос волновал. Я была расстроена и хотела пойти домой, чтобы отдохнуть. Можно было бы позвонить маме и попросить ее забрать меня, но медсестра ответила, что я ровно стояла на ногах и с головой у меня проблем не было, что значило — еще урок выдержу. Ну, просто замечательно!       — Кто тебе поможет раздеться? — спросил Стилински, когда мы вышли в коридор.       Я приподняла брови.       — Хочешь быть добровольцем?       — Ну... — он поднял руку и завел ее за затылок, а затем посмотрел на Скотта, прося взглядом о помощи.       Мне не понравилось выражение лица МакКолла. Он будто был озадачен и смотрел на меня с подозрением.       — Просто твоя рука... она... она мешает тебе двигаться, — продолжил Стайлз.       — Ну, я не собираюсь заниматься греблей или отвечать на уроках, так что переодеться смогу.       — Тебя проводить до раздевалки?       — Нет. Зачем?       — Врезать Айзеку Лейхи? — сделал следующее предложение Стайлз.       — Да, — легко согласилась я, покачивая головой. — Это было бы мило с вашей стороны.       Вернувшись в раздевалку, я очень долго пыталась аккуратно снять бандаж и переодеться. Губы бормотали ругательства.       Айзек Лейхи. Я никогда с ним не говорила, мало замечала, до того, как он чуть не сломал мне руку. Раньше он вечно ходил со Скоттом и его друзьями, но теперь он все чаще был сам по себе, после того, как его не было в школе несколько месяцев.       Вспоминая, что произошло на поле, я почувствовала фантомную боль, которая осталась внутри, словно синяк. Почему ему было так больно? Почему настолько, что я не могла это пережить без серьезного потрясения? Нельзя забрать чью-то боль целиком, и кому-то нравилось ее чувствовать.