fêtes galantes

      Несмотря на внутреннее спасительное отрицание, теперь, глядя на себя в зеркало, ему, как бы того не хотелось, легко верилось в то, что всего несколько дней назад он убил человека и раз и навсегда приобрёл облик профессора Люпина.       Глубокие, красные шрамы, протянувшиеся через всю правую сторону его лица, от внешнего века до сонной артерии, через губу, через щетину, что отныне будет расти неровно, с проплешинами — были теперь главным напоминанием о пережитом состязании, о гневе Лорда, об отчаянной борьбе за жизнь, о непоколебимой верности Джин, о клейме убийцы и главным образом о додуманном, внутреннем, наконец-то, как ему верилось, проявленном уродстве, в котором он был уверен так же, как и в скором расставании с Грейнджер, что эти дни, не проронив ни слова, кружила вокруг него со своей неуемной заботой, с угасающей благодарностью за содеянное то ли подбирая фразу, то ли ожидая ее от него самого.       И хотя раны жгли, а обновлённая правда добавляла остроты новому предвкушению скорого конца сомнительного, но мира, — сильнее того жгла полученная подсказка, что в самый последний и гадкий момент мучительного и туманного аффекта была вырвана им из рук Наземникуса, но до или после смерти несчастного — уже было не вспомнить. Да и к чему? Теперь важнее нечаянно подкравшейся неразберихи с Грейнджер был только среднего размера душистый, живой листок кизильника, на котором выведенной (будто бы вручную) латиницей красовалось непростительное — «Авада Кедавра», предназначенное для кого-то, по всей вероятности, особенного.       Так, он знал, будто в качестве некой насмешки его оскорбили пособники его же отца; дружеское напоминание о новой, свежей крови на его руках, ведь иначе среди пожирателей задержаться было нельзя. Посвящение. — Очередное убийство. Очередная ненависть. Очередная жертва. — все понимал он, зная, что отступать все-равно некуда.       Все, как и думалось ему сотни раз прежде, было предрешено. И хотя оставаться в Хогвартсе, он знал, было небезопасно, Поттер, судя по тому, что говорили теперь в Хогсмиде, явно нуждался в поддержке. И что тут теперь можно было сказать или сделать, когда,  не вспоминая о раболепной преданности Джин и ее вскрывшимся порокам, — теперь он — пожиратель смерти — был связан с клеймом убийцы, что тяжелым камнем чувства вины тянуло его на дно, так называемого, здорового общества, — и которое теперь странным образом представляло собой, казалось, самый главный козырь последнего человека, которому он хотел бы помогать ценой собственного благополучия.       Однако пока Поттер, читая «Ежедневный пророк», мог видеть, как медленно, но верно Малфой превращался в жертву какой-то странной ответственности, полностью принимая удар на себя, перетягивая все внимание прессы на собственные победы и поражения, позволяя сотням продажным репортерам и политическим шлюхам хотя бы на мгновение позабыть обо всех грязнокровках и полукровках, что мешали теперь хозяевам нового Министерства, — и мог хоть сколь-нибудь быть спокоен, не отвлекаясь на лишнее самобичевание, зная, что именно Малфой, подставляясь и телом, и душой, что уже никогда не восстановятся, вольно или невольно теперь помогал ему хотя бы иногда высыпаться нормальным сном, дарующим спасение от навязчивых, сбивающих с цели мыслей о Грейнджер и всей чете Уизли, на которых со дня на день были обязаны объявить охоту — все прегрешения, презираемого целым миром (и когда-то особенно Гарри), молодого пожирателя в одночасье перестали быть столь однозначными не только для Поттера, но и для всего Ордена Феникса.       Возможно то был постылый след от благородного гриффиндорского максимализма, связанный со стремительным взрослением, а возможно любовь, от которой Поттер так страстно, преследуя заботу о ближних, желал отказаться, однако сути радостных помыслов и причины улыбки отголоски надоедливой совести изменить уже были не в силах. И к чему было копаться в мотивах? Он изменился. Стал жёстче и уже иначе смотрел на варианты, в которых более серьезное погружение в мир беззакония и насилия могло уберечь Джинни, что изредка плакала теперь лишь из-за разбитого сердца, но не из-за потери родителей или братьев, Гермиону, что плакала, как едва ли неверно думалось Гарри, из-за расставания с Роном, может быть иногда из-за Снегга, но не из-за «Круцио», не из-за надругательства, не из-за преследования ее семьи; сегодня и теперь, не выпуская из рук проклятый «Ежедневный пророк», Гарри знал, что все поступки и муки совести Малфоя были оправданы и чуть позднее, если его дело удастся, заслуживали и прощения, и понимания; ещё Гарри знал, что эта миссия могла продвигаться исключительно под сводами мирного неба его личного микро-мира, состоявшего из людей, которых он покинул и невольно, как оказалось, доверил Драко — человеку неспособному на благородство, но способного на решительность. И это было ценно.       Что до самого Малфоя? Что до его жизни? Долгое время пребывания в больничном крыле, в этой, перебинтованной красными, впитывающими в себя кровь, бинтами, — голове, помимо мучающего листка кизильника, прожигающего пижамную ткань нагрудного кармашка, была только она. Ещё одно важное обстоятельство в его неудобной жизни. Грейнджер. Ее лицо. Холодные глаза. Повзрослевшие черты и жестоко поджатые губы, которые, как ему думалось, все время силились что-то сказать.       И хотя ворох мыслей в самом деле не давал покоя обоим, обозлившаяся, казалось, на весь мир, по какой-то причине она — главная его цель и мечта — все никак не могла успокоиться и хоть сколько-нибудь поспать, выплеснуть эмоции, а главное — разговориться, пока он, оставаясь на пороге сознания, страдал от долгого и неприятного процесса заживления ран, сам того не зная, распаляя в ней вместо страха за жизнь далекого Гарри, которого прямо сейчас могли мучить не менее тяжелые ранения, за родителей — в стократ усугубившиеся чувства любви (лишь к нему) и жестокости ко всему остальному...живому. Она не могла говорить от бессилия перед Драко. — К чему теперь было сочувствие в глазах Рона? Раскаяние? Сожаление? Кем он был? Кто это вообще такой? Кто такой Гарри? Почему ненависть не захватила меня раньше? — вместо разговоров - все думала она, не зная что и сказать Малфою, как извиниться за годы презрения, как оправдаться за роман с трусом, за дружбу с самым безрассуднейшим человеком, за зависимость, за введение в зависимость, за желание предать теперь всех и вся в обмен на счастливую жизнь с ним одним.       Рядом с ней почему-то находилась Панси. Впервые. Наблюдая, она изредка сменяла Грейнджер и хорошо ухаживала за Драко. Иногда сочувственно вздыхала. Иногда широко и бессмысленно, как казалось Джин, смотря на них обоих, улыбалась. Иногда старательно делала вид, что не умеет плакать. Иногда удалялась куда-то вместе с Джинни. Цепляясь глазами и руками за, измученного бессонницей, Блейза, что-то говорила, но потом тут же замолкала. Однако чаще прочего она лишь смотрела и ближе к выписке Драко уже с одобрением, с родительским спокойствием, со странным умиротворением замечая, как Грейнджер все кружа вокруг Малфоя и все глубже зарываясь в чувство вины, не могла, вопреки внутреннему пожару, вымолвить ни слова; хороший признак любви и преданности. Горе.       Панси видела, как интонационно срываясь на звонкие писки первых звуков заранее отрепетированных в голове слов, Джин тут же закрывала рот и затем наскоро проморгавшись, опускала голову куда-то под подбородок, вновь принимаясь поправлять его подушку, волосы, прилипшие к открытым ранам, одеяло, бинты на голове, положение цветов, что любезно приносила Джинни из оранжереи, стоявших на прикроватной тумбе, пока он, глупо стараясь отстрочить горько предвкушаемые слова о расставания, лишь лениво ведя взглядом из-за невозможности пошевелиться, не причинив себе боли, приглядывал за ней, за молчаливыми Уизли и Забини, улыбающейся Паркинсон, не желая ни жить, ни умирать, а главное — не слышать; то было разъедающее, глухое, так сильно очаровывающее Панси, молчание, в котором он, сходя с ума, не имея возможности даже дотронуться, надеялся не услышать «Убийца», «Прощай» или «Ненавижу».       И хотя невербальный диалог между пятью студентами умирающего Хогвартса, а главным образом между ними двумя пестрил обвинениями, тайнами, признаниями, откровениями, сожалениями, но только не конструктивностью, он знал, что пока чувства полыхают — следует принимать решения, какими тяжелыми бы они не были; следует действовать, следует принимать пощёчины, следует вставать на колени, следует кричать, следует "сегодня и сейчас", потому как пережитое уже не могло отменить предвкушаемого. То была целая жизнь: настоящая, полноценная и яркая; потому, рассматривая кровавые каньоны на своем безжизненном лице, узнавая в них уродство Люпина, едва отмучившись от лечения, в пух и прах разгругавшись с мадам Помфри, сидя в их гостиной, пока она, он знал, направлялась с традиционного вечернего обхода в их крыло, — он все думал о том, что сделает после того, как встретит ее, возможно сумеет сделать вид, что ничуть не расстроен расставанием, а затем постарается разрушить то, что уже успел в ней испортить. Может сбежит? Может выбросится из окна? Может встретится с гоблином и тайно перепишет все своё имущество на неё? — Драко! — впервые за эти дни наконец громко и испуганно проговорила она, когда тяжелая дверь, за которой скрывалась их главная тайна, куча невысказанного, невыплаканного и недопонятого распахнулась с протяжным скрипом заржавевших петель. — Не успел. — подумал он, не решив как правильнее себя повести.       Он стоял перед ней, не зная позволено ли ему шевелиться; в школьной чистой рубашке, но без галстука, с закатанными рукавами из-за сохраняющегося жара в теле, с растрёпанными, вымытыми волосами, свежей перевязкой на голове, ярко-алеющими, затянутыми другой кожей, шрамами во всю правую сторону его прежде прекрасного лица, горем в воспаленных глазах; с решимостью растоптать оставшиеся сомнения. — Драко! — начала она, не в силах оторвать от него взгляда. — Драко, прости!       Грохот закрывшейся двери. А она даже не жмурится. — О чем ты говоришь? — низко, неуверенно произносит он, делая шаг в ее сторону. Разум озаряется редкой вспышкой радости. — Может, показалось. — с надеждой думает он про себя, не желая признаваться в том, что сотворил с нею и что сотворила с ним она. — Драко! — громко, уже не сдерживая непролитые слёзы, произносит она прежде, чем бросается в его объятия. — Драко!       Он хватает ее, словно воздух; жадно, эгоистично, сжимая в рёбрах, утыкаясь носом в волосы, в шею, в бешено пульсирующую артерию, пока она, все никак не придя в себя, рыдает у него на плече, не понимая каким образом заслужила любовь того, кто не просто готов был убить за неё, но уже это сделал. — Джин! Никогда больше не смей отделяться от меня. Ни единой мыслью, не единым движением. Ты со мной. — зло процедил он, ещё сильнее сцепив свои, покрытые кривыми царапинами, руки у нее на талии. — Не те слова! — морщась, знал он. — Эгоистичные.       Она все тут же понимает. Часто кивает. Часто целует его в плечо, а затем отстраняется для того, чтобы посмотреть на то, за что боролась. О чем просила. — Тебе больно? — тихо произносит она, пытаясь дотронуться до едва заживших шрамов. — Больно, но мучение мне доставляет иное. — отвечает Малфой, с вызовом глядя ей в глаза. — Выходит...решилась на жизнь с убийцей? — Вот оно. — скрипя сердцем, понимает он, когда замечает в ее прежде тёплых глазах некую обозлённость и то, что всегда видел в своих. — Ч-что? — совсем тихо, чуть отстранившись, произносит она. — Джин, мы выясним это прямо сейчас же. Это не просьба.       Во взгляде его бушует бессонная усталость, ревность, злоба и постыдное счастье, но прежде чем она выдаст очередную храбрую глупость, во многом навязанную продолжительной дружбой с Поттером, что окончательно собьет его самого с толку, — ему было необходимо увериться в том, о чем он размышлял те долгие дни беспамятства, сопровождающиеся звуком шипение крови, оголенного мяса свежих ран, когда ее рука обильно сдабривала их бадьяном. — Ты убил Флетчера и получил эти раны из-за меня одной. Я думала ты возненавидишь меня за это. Как ты можешь...? — Я смотрю вперёд, Джин, и знаю, что девушки вроде тебя предпочитают мужчин, любовь которых не сопровождается перманентным чувством стыда. Ты сходишь с ума, я отчетливо это вижу. Пойми меня правильно. Я лишь хочу убедиться, что ты стоишь напротив меня не потому что привыкла доводить дело до конца. А потому что хочешь меня. — он выставил руку. — Выслушай, Джин. Ты терпела и терпишь. Сначала Поттера, что сотни раз подвергал тебя опасности, потом Уизли, неспособного доставить тебе удовольствие, пробудить в тебе любовь, когда в нашем возрасте это бывает так просто, как и неспособного освободить тебя от навязанной, омерзительной, унизительной обязанности, Мерлин, не верю, что должен объяснять тебе это, — учиться за него. Ты терпишь даже Джинни. Не возражай, я вижу, она проблемная. Ты сходишь с ума, Джин. Я едва пригубил тебя, а ты перестала говорить, вновь замкнулась, поспешила принять траур. Детка, ты едва не погибла из-за странной влюблённости в, с позволения сказать, человека, что уделил тебе щепотку внимания. Парня, что долгие годы унижал тебя и причинял боль. Потом, в самом деле едва его зная, ты переспала с ним. Потом делала это снова и снова, превозмогая боль. А теперь стоишь подле него и изображаешь из себя очарованную невинность, блаженно готовую на жизнь с уродом. Джин, ты не в себе! И сейчас я хочу выяснить: в чем твоя проблема? Что ты хочешь обрести такой жизнью? — Драко, я не пойму за что ты стыдишь меня?!       Лицо ее, залитое неподдельным смущением, казалось, вот-вот взорвется бурной истерикой.       Малфой испытывал лишь боль. — Мой израненный ребёнок. — думал он про себя, не смея разрушить сцену, в которой собирался добраться до истины. — Я хочу правды, Джин. — устало проговорил он, внутренне опасаясь продолжения этой манипуляции. Сердце его сходило с ума. — Я единственный человек, кому эта правда нужна. — Я поняла, что не любила Рона. Вот и все. Разве это сумасшествие? — рассмеявшись сквозь предательски подступившие слёзы, она почувствовала как тело пропустило волну неприятных мурашек. Тяжелые воспоминания. — Ты не любила его несколько лет, Джин. И все это время подставлялась ему вот этим,… — Малфой грубо провёл пальцами по ее губам. — …этим, — его рука опустилась на ее грудь. — …и этим. — понизив голос, он просунул свою руку под ее юбку. — Для чего? — Не знаю. Он хотел этого. — стыдливо, заливаясь краской и распаляясь в ненависти к себе, тихо, едва глотая слёзы, отвечала она, подрывая в нем последние струны отрезвляющей жестокости. — А потом этого захотел я. — не удержавшись от злобной ухмылки, он сузил глаза и наклонил голову вбок так, чтобы ей лучше удалось рассмотреть его шрамы. — И вот я стою здесь с располосованным лицом, все ещё способный взять тебя как только возжелаю просто потому что хочу, выходит так? — левой рукой расстегнув пуговицы на ее блузке, он схватил ее за вздымающуюся, не прикрытую лифом, грудь, не убирая правой руки из под юбки. — Драко, все не… — сбившись в дыхании, едва способная смотреть ему в глаза, лепетела она. — Прости меня! — За что, Джин? Ты так любишь извиняться. Давай разберёмся. — продолжая работать руками, Малфой неотрывно, держась из последних сил внутренней темноты, смотрел в ее, залитые слезами, глаза, изображая из себя бесчувственного урода. — Может за то, что ты шлюха, дождавшаяся своего часа? За то, что способна отдаться любому, кто улыбнётся? Или за то, что безумна?       Не веря своим ушам, она наконец пролила новые слёзы, и не смея поднять головы, продолжала поддаваться его ласкам. — За то, что схожу с ума с тех пор, как увидела тебя в начале этого года, Драко. — наконец, не зная чем оправдаться, совсем тихо выпалила она. — За то, что загоняю тебя за решётку, не желая…потерять. За то, что бесстыдно…могу теперь променять всё и всех на тебя одного. Хочешь? — все больше захлёбываясь слезами, что-то пищала она, не отрывая взгляда от его метки. — Как ее получают? — Что? — перейдя на обесточенный полушёпот, спросил он, не дав договорить ей страшную глупость. — Джин! — вернув обе руки на ее лицо, он крепче ухватился за ее, залитые багрянцем и слезами, скулы. — Недооценил.       Лицо его, опалённое боем, посвящённому безумной любви, скривилось в хмурой гримасе боли. Он почувствовал как событие за событием сбывались его главные опасения. Вслед за ним, за их связью ее душа, не раз подверженная испытаниям, начала чернеть, словно цветок розы, нещадно подставленный под лучи палящего, жесткого, убивающего, казалось, все живое, — полуденного солнца. — Я сказала бы каждому прохожему, что принадлежу лишь тебе, но ты не позволяешь. — сумбурно, обведя влюблёнными, затуманенными глазами его раны, произнесла она. — Я буду такой, какой тебе нужно. Какой нужно нам…живым! Живым, Драко.       Привстав на носочки, она потянулась, чтобы поочерёдно расцеловать каждый миллиметр его красных, глубоких шрамов. — Люблю. — пробормотала она, оставив первый поцелуй у разорванной брови. — Люблю. Люблю. Люблю. Люблю. Люблю. Люблю. — будто бы находясь в бреду, мурчала она, спускаясь поцелуями все ниже и ниже, пока наконец не встала на колени и не принялась расстегивать ремень его брюк. — Джин, прошу… — умоляя, не веря ушам и тысячу раз сожалея об эгоизме, допустившим связь с нею, он смотрел на нее с любовью и разочарованием, не смея расслабить, стянутые в застывшей гримасе боли, мышцы своего красивого-изуродованного лица. — Я не больна, Драко. Я зла, я влюблена. — наконец перебила она, поочерёдно расцеловав красивые косые мышцы, спускающиеся двумя резными линиями к освободившемуся, твёрдому члену, нежно окольцованному ее тонкими пальцами.       И вновь уступка. Новый грех и сожаление, о котором они оба вспомнят, когда наступит второе состязание, но до тех пор...как атомный взрыв, как девятибалльный шторм, как зимняя пурга, застилающая открытое пространство астрономической башни, на котором теперь так часто стояла и рыдала Паркинсон, их отношениям было суждено продолжиться вопреки голосу разума, на который все время опиралась Панси, и который, в конечном итоге, не смог уберечь ее от неминуемого проигрыша.       К этому самому проигрышу теперь так отчаянно, наслаждаясь друг другом, стремились и Малфой с Грейнджер, игнорируя те жестокие последствия, что любят застать всякого человека врасплох, в пик близости, молодости и гордости, тогда, когда ты одна, когда обессилена, когда жизнь решает наказать за наслаждение, если осмеливаешься взять то, что тебе не положено, когда ты Паркинсон, а он Забини.       Неудачный пример счастливой любви, чернь которой теперь проживала сама Панси, лишенная жизненного огня после криков Драко, молчания Грейнджер и доказательства уж верно навсегда — искалеченной жизни малышки Джинни Уизли.       Одиночество. Расплата. Ожидание палача. Эдакий Цинциннат Ц., по жестокости судей не лишенный воспоминаний о садах, об объятиях с любовью и главным образом — личного присутствия Блейза, которому было суждено лишь наблюдать.       То было необычное разрешение Снегга на перемещение учеников Слизерина, письмо от отца и ледяной ветер января, грозившийся свалить ее с ног до того, как сработают чары и она, едва не расколовшись на кусочки, не окажется в графстве Лестершир, где-то совсем неподалёку от гротескного Бельвуар-Касл. Место, принятое называть домом.       Зелёные луга красивого поместья ее семьи простилались на несколько спасательных акров, так часто в свое время обещающих ей спокойную прогулку в одиночестве, позволяющие теперь обдумать своё последнее слово перед сотворением глупости.       Отец ее, она знала, сидел в кабинете, не силясь встретить дочь у порога, как и не силясь хоть сколько-нибудь вникнуть в ее несчастнейшее положение. Все его мысли были заняты лишь выгодой. Теперь, когда мать Панси — прекрасная и холодная Альдерамин Крауч, что после смерти своего брата и заключения племянника в Азкабан едва не лишилась рассудка, никто в этом доме, кроме своры домовых эльфов был не рад Панси.       Ее брак с Феликсом сулил действительно большую выгоду. Настолько большую, что пренебречь ею было бы куда обиднее, чем пренебречь чувствами собственной, единственной дочери, что, громко поднимаясь по деревянным ступенькам своего негостеприимного дома, обмороженная, замёрзшая и как никогда злая, мечтала лишь об одном: задушить своего, раскуривающего сигару за сигарой, безумного отца. Спалить это место дотла. — Входи, милая. — ледяным голосом произнёс мистер Паркинсон, невербально отперев дверь прямо перед лицом Панси. — Здравствуйте, сэр. — процедила она, пройдя внутрь и демонстративно плюхнувшись в красное кожаное кресло, на котором, она точно знала, уже несколько раз успел посидеть Феликс. — Верно, мистер Паркинсон, что именно с этого кресла месье Розье договаривался с вами о покупке вашего же ребёнка? — Верно то, милая, что ты ведёшь себя как полная дура. Но страдать нам с матерью осталось действительно не так уж и долго. Феликс готов… — Купить меня? — перебивает она, закуривая перед отцом маггловскую сигарету. — Ты это хотел сказать? — Феликс готов взять тебя в жены, несмотря на громадную порцию лапши о твоей добропорядочности, которую я, признаться, с трудом сумел ему навешать. И это твоя благодарность? — презрительно смерив Панси колючим взглядом, не отставая, он раскурил новую сигару. Голос его был ироничен. — Это вы о чем, папа? Неужто о Блейзе? — издевалась она, почувствовав в себе силы. — Ну если и есть грех, то…       Мистер Паркинсон резко хлопнул ладонью по столу. — Я не желаю слышать об этом мальчишке, Панси! — прокричал он. — Ты всегда знала правила! Наигралась и довольно с этим! — Чем он плох для тебя? — мечтая обрушить на голову отца этот проклятый, ледяной дом, она неотрывно смотрела в его глаза, стараясь как можно лучше запомнить этот момент. — Он делает меня счастливой, он богат. Что ещё?       На самом деле это "еще" ей было известно. Но как теперь она могла заглушить свою боль, не удвоив ее? — Фамилия, род, должность, наследство, репутация. И еще! — многозначительно выгнув бровь, повысив голос на последнем слове, мистер Паркинсон гаденько ухмыльнулся и демонстративно потер свои белоснежные руки. — Панси, деточка, я думаю, что мы с твоей мамой заслужили понянчить внуков,…хотя бы отдалённо похожих на нас, на твою прекрасную бабушку. У тебя ведь ее глаза. Знаю! Ты думаешь, я не понимаю, что люди его происхождения, возможно, как никто другой…умеют сделать женщину счастливой. Но Розье, уверяю тебя, опытен. Он половозрелый мужчина и ты будешь с ним счастлива. — Ах, ну раз так! — не выдержав оскорбления, не веря своим ушам, широко, безумно улыбнувшись, она, даже не поморщившись от боли, притушила сигарету о собственную ладонь. — Теперь и я не гожусь для этой выставки! — Панси, ты сошла с ума! — в ужасе вскочив с кресла, мистер Паркинсон, случайно задев старую семейную колдографию, подлетел к дочери. — Я повторяю в последний раз. Мне плевать!В конце февраля, досрочно сдав экзамены, домовики соберут твои чемоданы и ты вернёшься домой!  — прошипел он, выдыхая тяжёлый и плотный дым от кубинской сигары прямо в лицо дочери. Резким движением палочки и невербальным заклинанием Панси получила пощечину. — А потом выйдешь за Розье, как и я сказал! Это не обсуждается. Умойся и отправляйся обратно. И так и знай, Панси, создавая проблемы мне — ты создаешь их своему юнцу. — оставив поцелуй на ее макушке, мистер Паркинсон демонстративно прошелся по разбитой рамке их общей колдографии и вернулся к своему любимому креслу.       Так, выйдя из кабинета отца не негнущихся ногах, захлёбываясь слезами, она улыбалась безумной улыбкой, зная, что пропала, пропала бесповоротно и окончательно прямо как Поттер, которому так или иначе было суждено серьезно пострадать в этой жизни. — Пора бы уже со всем этим покончить! — направляясь к выходу, все думала она, вспоминая газетные вырезки с новостями о Гарри, которые теперь так охотно собирала и хранила Джинни.       Проводя все свободное время с Уизли, Панси знала, что все вокруг, волнуя Джинни и невольно добиваясь ее выкидыша, в один голос твердили лишь о том, что Поттер попался, сгинул, покончил с собой или и вовсе — самое веселое — вселился в отпрыска Люциуса, — и предпочитала, по собственным причинам оставаясь верной слизеринскому воспитанию, не спеша убедительно утешать подругу, молчать об истинных успехах и грандиозных планах Гарри, известных ей от Блейза, аккуратно поддерживающего связь со своей матерью, которой подчинялась существенная часть егерей, доставшихся той наследством после недавней кончины очередного супруга.       С Гарри все было в порядке. И это был ее главный аргумент. Тайна. Разумеется, не зная в подробностях о том, что находясь в королевском лесу «Дин», он уничтожил медальон Салазара Слизерина и теперь прорабатывал план по проникновению в Хогвартс — она, тем не менее, жила с четким уверением в то, что поступает благоразумно.       То была прекрасная, эгоистично оттягивающая момент удовольствия и погибели сила знания и незнания. Едкое ощущение элитарности и беспомощности в одном флаконе, пестро проявляющееся каждый прожитый день в британских СМИ под различными заголовками о смерти и победе знаменитого Гарри Поттера.       Чушь и брехня, лишенная жуткой правды, в которой меньше недели назад предатель Хвост за явным неимением ума проговорился о стоимости одной из вещиц своего хозяина, когда, столкнувшись с пленным Наземникусом, падаль мира сего разговорилась об украденном, о деньгах и лучших ломбардах Англии; Хвост знал, что Флетчеру не жить, но не знал, что Кеват и прочие эльфы служили теперь, вопреки законам, другому человеку; правды, а не вымыслу и легенде, в которой серебряная вилка, злая шутка Сириуса благополучно расположилась в ножнах рыцарского меча Армандо Малфоя, возвышающегося над камином гостиной комнаты, под которой находилась темница мэнора; правды, в которой Поттер — живой и здоровый — жил со знанием, так тщательно скрываемых подлой крысой, долгов Хвоста перед Поттерами и Блэками; и наконец правды о неминуемом безумии, известном лишь Панси и должном в скором времени обрушиться на Хогвартс, на Драко, на Джин, Джинни и, главным образом, на Блейза, когда она, наконец не сойдя с ума, не сделает то на что решилась, раз и навсегда попрощавшись с домом, с лёгким, преданным собственной семьей, сердцем, не способным вынести предопределенной для него торговли, притворства, но, казалось, способным теперь вынести сотни отравленных кинжалов разлуки с любимыми, если разлука эта хоть сколько-нибудь поспособствует их счастью и светлому будущему. Удвоит шансы на это. Если Джинни, вопреки страхам, родит не преждевременно, если Малфой когда-нибудь сможет взять на руки своего, так сильно похожего на Грейнджер, ребенка, если Блейз когда-нибудь сможет построить жизнь с девушкой, чьё согласие не будет зависеть от предрассудков посторонних людей, если Поттеру удасться убить всех тех, кто встал на пути ее личного счастья и счастья тех, за кого умереть ей теперь было так легко и просто.       Кто знает? Может она окончательно сошла с ума. Но, разрываясь в точке аппарации на сотни кусочков, счастливая, зная, что там…в башне старост находятся беспомощные и слишком юные Малфой и Грейнджер, что, наконец, поговорив друг с другом, теперь наслаждаются жизнью, моментом, телами и любовью друг друга, уподобляясь ей и, сдающему день за днём, Блейзу; что Джинни, определившая своей единственной мечтой и целью в жизни, вопреки всем трудностям, политическому преследованию, геноциду, — продолжение его знаменитой, проклятой фамилии, — не могла допустить теперь даже и тени мысли о том, чтобы отойти в сторону, сдаться или бесцельно сбежать, когда все, что было теперь на кону — зависело от неё, от человека, чья жизнь уже стопроцентно не имела будущего.       Потому, вернувшись на астрономическую башню, все ещё рыдая под порывами бешеного ветра открытой площадки, она вновь, глядя куда-то за горизонт, широко улыбнулась и отрицательно замотав головой, направилась в сторону библиотеки, запретной секции, любезно оставленной открытой самим Филчем, прямо сейчас наслаждающимся пересчетом целой сотни галлеонов. — Ты меня не получишь! — бормотала, гордо стуча заледеневшими каблучками по коридору, Панси.