fêtes galantes

      Не слыша голосов и порывов ветра, бьющихся о витражи больничного крыла, вместо телесной жуткой вымотанности — он ощущал лишь одно щемящее чувство, единственно-которое ему удалось подхватить на поле сражения несколькими часами ранее. И хотя раны его ныли, шрамы, которые никогда не удастся залечить жгли кожу, по-настоящему его тревожила только дереализация.       Тогда на арене, сжимая палочку правой рукой, пока левая скрещивала пальцы по ее совету, он молил Мерлина о том, чтобы все это поскорее закончилось в его, а лучше сразу в ее пользу.       И, разумеется, лицо Флетчера и тяжело добытая, лишающая всякой надежды, подсказка для второго состязания с самым ужасным заклятием еще долгие годы будут терзать его совесть и душу, но ее руки, странно-теплые в тот будничный, утренний мороз, подхватившие его за оледеневшие, лишенные крови, щеки — он будет помнить гораздо дольше, если не всегда, ведь именно тогда оглушающий удар в гонг, призывающий к бою, и нежность ее прикосновений смешались в нем сном, галлюцинацией, что позже после вымученной победы пробудятся в нем странным ощущением нереальности происходящего, в котором он одержит верх и замертво упадёт на поле боя в двадцати метрах от стремительно-остывающего тела Флетчера.       Так по-детски все мечты его о собственной стойкости, о ее абсолютной безопасности разрушились в тот самый момент, когда открытые ссадины, покрывающие, без малого, треть его лица отозвались жгучей болью, едва ее пальцы и слезы опустились на кровоточащие трещины, которые позже мадам Помфри, разумеется, залечит, но не полностью. То была адская, шипучая боль, но дело было не в ранах.       На какое-то мгновение, когда магические носилки уже послушно несли его в больничное крыло, а Грейнджер, пробравшаяся к нему сквозь толпу репортеров, профессоров и учеников Слизерина в мантии Блейза, что была ей не по размеру, а потому — хорошо скрывала ее факультет и лицо, лепетала над ним какими-то несвязными фразами и все без конца хваталась за его, истекающее кровью, лицо, он, вдруг очнувшись, наконец понял, что натворил, а главное - во имя кого.       Загнанный в угол старик. Почти час дуэли, а затем неловкое и хриплое «пощады» и наконец — совершенно пьяный, неосознанный, будто в тумане и вместе с тем, будто прежде миллионы раз обдуманный ярчайший зелёный луч закончили для него ту жизнь, в которой он мог бы с более-менее чистой совестью считать себя достойным той чистой души, в которой когда-то давно утонул еще совсем ребенком.       Тот луч стал его концом; особенно-яркий, смертоносный, обозлённый, насыщенно-ядовитый, будто удвоенный, он с сожалением вылетел из его палочки и убил старика, молящего на коленях о заточении в Азкабане, раз и навсегда записав Драко в ряды убийц. - Ниже пасть уже некуда! — горько, едва шевеля губами, выпалил он тогда прежде, чем попытался отыскать лицо своего главного судьи в черной толпе зрителей.       По правде говоря, ему было абсолютно все-равно на то, что эта непростительность была сделана во имя ее безопасности и свободы, его терзало иное; за благородные мотивы он перестал цепляться именно тогда, когда в момент прощания с ней — ощутил подступающий густой туман в собственном сознании. Дело было в другом и Малфой, не лишенный ума и проницательности, понял это, как только она обхватила его своими ладонями.       Не прощание, а приказ.        Но было уже поздно. У неё — вожжи, а у него — безразличие к сотням потенциальным маховикам, способным отмотать время назад. Он знал, что поступил бы ровно точно так же, и пусть поступок этот раз и навсегда сровнял его с теми, кого принято судить и навечно лишать свободы — о своей душе он не жалел.       Он сделал ровно то, что должен был сделать, потому что его решение совпало с ее желанием. Если не наоборот. И это было важно, но могла ли она остаться с ним после всего этого? Могла ли она строить свою жизнь с убийцей? Пожалуй, лишь эта растерянность его пугала и путала, все сильнее вгоняя в целительный сон, в котором он, сам не зная того, пробудет не менее суток. Но на самом деле — в чем была разница? Одно убийство или десять? Заклинание или нож? Жертва или жертвенность? Связав себя с ней — он знал, что пополнил ряды ее маленькой армии. Ещё один солдат, а лучше - только один. А солдаты, как известно, ни о чем не спрашивают. Они не думают. Они убивают, если об этом просят. Джин же, в свою очередь, лишь не отговаривала.       Тогда перед ареной, когда она схватилась ладонями за его прозрачное лицо — она вгляделась в эти серые, затянутые тучами, глаза и не произнеся ни слова — попросила Драко стать убийцей. И этого было достаточно. Она хотела подвига, поступка, доказательства любви. И она это получила.       До сих пор он лишь любил ее, а вчера наконец узнал. Она пожелала, чтобы он убил того человека. И он убил. И было ли дело только в ее безопасности, в ее страхе за собственную жизнь или все эта была некая игра — он выяснять не собирался, пусть и та иная страсть, что возникла в сердцах обоих теперь, когда руки его были в крови, пугала — он решил, что сопротивляться сумасшествию, которому они оба были, вероятно, обязаны его тетке - бесполезно, ведь к безумию он был причастен исключительно наследственно, то есть почти безнадежно тогда, когда Джин, в свою очередь, была заражена безумием так, как им зачастую заражаются здоровые - с ней произошли ужасные вещи.       Разумеется, в том была своя прелесть. Возможно, по той самой причине она когда-то и подалась ему навстречу, но зная сейчас абсолютно трезво, что когда-то из-за перенесенной пытки и, будто оставленной в напоминание тому — позорной метке, что уйдет с ней в могилу — она невольно стала пленницей своих жутких и былых эмоций, ощущений, впечатлений и ассоциаций, способных теперь превращать ее при самом мелком потрясении из доброй девочки в жестокосердную, расчетливую и холодную незнакомку и связанных с тем днем, когда их поймали в министерстве — вопросов к ее выходке не оставалось вовсе. Она просто не могла это контролировать. Это то и способно было объяснить ее скорую влюбенность в Малфоя, легко-пришедшую готовность на близость с ним и ту завораживающую ухмылку на ее лице за пять минут до его первого состязания.       Рано или поздно сумасшествие бы настигло обоих, как лавина настигает убегающих и молящихся — нещадно и безнадежно. И какой был смысл в выяснении первопричин того порока, что он узрел в ее глазах тем утренним морозом? Вдобавок, солдаты, как уже было выяснено, не задают вопросов и не уходят с поста без команды. Солдаты убивают и приносят трофеи своей королеве, если ее величеству это по какой-либо причине угодно. И даже это условие их союза не пугало его так, как могла пугать перспектива нового одиночества прежде одинокого человека, только-только дорвавшегося до любви и тепла.       Пусть ворох мыслей о вечной службе ей и будоражил его сознание и тело, он, будучи человеком когда-то не раз отвергнутым — был уверен в том, что уже никогда она не посмотрит на него, как на своего человека, своего мужчину. Возможно, что на какое-то время их отношениям продлят жизнь ее благодарность или та искра безумия, проскочившая в глазах обоих тогда перед ареной, но как известно — страсть, а уж тем более благодарность — чувства, подлежащие испарению быстрее чувств прочих. И было страшно. Настолько, что не хотелось просыпаться.       Для Малфоя она всегда была воплощением безусловной чистоты, праведности и честности, и даже вскрывшиеся демоны ее не были той железной репутации помехой. И как могла она быть с ним теперь - с убийцей - он не знал, но все-равно, находясь где-то между мирами, радуясь и сокрушаясь одновременно, он ощущал тепло ее ладоней на своём лице, ощущал жжение шрамов из-за ее желанных и доставляющих боль прикосновений и знал, что она тут, здесь. Она рядом. Пока еще. - Приказывай! — скандировала его страсть к ней.       И казалось, возвыситься ещё сильнее ей было уже нельзя, но сейчас, тогда, когда он упал ещё ниже, пусть и с ее безмолвной просьбы, а она осталась — она сделала это снова. Еще раз. И был ли это подарок или проклятье, а может та самая благодарность, томящее, демонически-женское ожидание пожара страсти, как только он вернёт себе физическую силу к любви — он только собирался выяснить, уединившись с ней в своей спальне или где она только захочет, убежденный в том, что уж точно никогда не упрекнет ее за тот толчок в сердце, навсегда оборвавший в нем страх беззакония.       Долгое время где-то внутри, глубоко в груди, где смыкаются предсердия, кромешная темень, пытаясь уберечь молодой разум от тяжести стресса, разумеется, лгала ему о том, что произошедшее на самом деле было лишь ночным кошмаром; отвратительная картинка, в которой он, сражаясь на странной арене, освещенной по кругу таким образом, что невозможно было разглядеть зрителей, пытался убить человека и не умереть одновременно. Противник его напоминал гоблина, но был ли он измучен до такого состояния им самим или жизнью — было уже не разобрать, сон медленно, но верно покидал его, обещая столкнуть своего зрителя в бездну тумана, пожара или ещё какого-нибудь элемента стихии, которыми так искусно владела та молодая ведьма, что день и ночь охраняла мнимый покой раненого, почти не смыкая глаз.       Почему это был именно сон, а не явь - ему подсказывали ощущения в теле. Он чувствовал, что лежал в заправленной, чистой кровати, лунный свет пробивался в его разум через тонкую кожу век в то время, как знакомый, тихий голос поочередно скандировал его имя и пожелания выздоровления или...было не разобрать. Одним словом, фибрами он ощущал, что все это было лишь очередным пробуждением; тот же постепенный выход из приятной затуманенности и скорый прилив жажды, те же отголоски уходящего сна, в единственно-котором он мог слышать этот голос всегда ласковым.       Отвлекаясь на подробности ушедшего дня, в больничном крыле он провел около суток. Милая мадам Помфри кружила вокруг Малфоя, словно родная мать, страшно переживающая за раны любимого ребенка, практически все 24 часа беспамятства больного.       Грейнджер же, что своими глазами видела, как он, отбиваясь в дуэли с Флетчером не менее часа, наконец выпустил в того особенно-яркий зеленый луч, которого раньше ей не доводилось видеть, ведь тот был будто насыщеннее и смертоноснее, была вне себя от ужаса, когда Малфой, едва сумевший оглянуться по сторонам, рухнул на землю.       Она - как и ее сердце в тот момент - чуть было не сорвались со своего места. Снегопад. Вспышки камер. Уходящий прочь Снегг; грустная улыбка и озорная пляска бликов фейерверка в честь победы чемпиона Хогвартс в обсидиановом омуте глаз директора не предвещала ничего хорошего, но было в той реакции что-то странное, что-то неоднозначное и никому, возможно, за исключением Драко, неизвестное. От ужаса, испуга и любопытства ее рвало на части.       Тогда она точно убедилась в том, что Снегг уверился в свершении какого-то своего плана или лишь его части и, на свое счастье, удерживаемая мертвой хваткой Блейза, что странно выделялся своей формой в рядах гриффиндорцев - все-таки не бросила в Северуса "Империо"; так сильно ей были нужны правда и шанс на спасение Малфоя, Гарри и Джинни. Так сильно, как жизнь и любовь юноши, что лежал в полном беспамятстве под разрывающий небо фейерверк, который она будет помнить всю свою жизнь. С содроганием. Будто в кино. Бледный, обескровленный. На той зеленой, покрытой тонким слоем снега, траве. Под тысячью лучей магических пироэлиментов и сотни вспышек колдокамер, которые через какие-то мгновения проявят свои снимки жертвы и убийцы во всех изданиях Британии, а может и дальше.       "Срочная новость! Молодой наследник дома Малфоев, участник юбилейного Турнира Трех Волшебников - Драко Малфой убил непростительным заклятием известного мошенника и бывшего участника ныне запрещенной организации "Орден Феникса" - Наземникуса Флетчера. В ходе первого состязания, требующего от чемпиона добычи заклинания-подсказки для следующего этапа турнира, Малфой, сражаясь с Флетчером, как передает судейство, не менее часа в дуэли, на 71 минуте боя выпустил в сдавшегося мужчину известное заклинание, а затем сам упал без сознания. В данный момент ученик Слизерина, получивший множество ранений, в частности, как сообщают очевидцы - глубокие, не подлежащие полному заживлению, порезы на лице и шеи, находится под тщательным присмотром колдомедиков школы..."       Что до остальных, то на счастье обоих, надо сказать, именно Панси, все острее ощущая подступающую угрозу и волнение и в своей жизни, и в жизни своих близких — предусмотрительно попросила Блейза проследить за Грейнджер и в случае надобности - одолжить ей мантию. Кто знает, что стало бы с ее репутацией и безопасностью, если бы она попалась хоть на одном снимке рядом с Малфоем? И то насколько неоценимой была ее помощь - первой, едва отойдя от той бойни, поняла...Джинни Уизли.       В благодарность, которую она ощущала тогда особенно сильно то ли из-за зелья, которое ей давала Панси, и которое отлично работало, то ли из-за усилившихся эмоций на фоне своего положения - Джинни тем же вечером пришла в подземелья с маленькой коробочкой, которую она еще совсем недавно планировала подарить подруге, но теперь передумала. То было выуженное из лавки братьев, затертое серебряное кольцо с грушевидной вставкой гроссуляра, способное сообщать на любом расстоянии эмоциональное состояние того, кто носил это кольцо - тому, кто носил второе парное; зеленый окрас минерала означал покой и безопасность тогда, когда розово-красный тревогу, страх или просьбу о помощи. Будто Слизерин и Гриффиндор. Хладнокровие и Ярость. Малфой и Грейнджер. Паркинсон и Уизли. Две души, понявшие и принявшие друг-друга через немногословие и поступки. Вопреки многолетней и глупой вражде. Главная их победа в этом году.       И Панси, совершенно не рассчитывающая на благодарность, делая добро, в первую очередь, для себя — приняла подарок так, как того не могла ожидать даже Джинни; не рассыпаясь в поклонах, она спокойно надела свое, будто когда-то ей дорогое, утерянное кольцо и тут же сверив эмоциональный окрас своего кольца с кольцом Джинни, как-то спокойно, будто убедившись в праведности избранного пути своих последних незамужних дней, мечтательно улыбнулась сначала себе, потом ей, а затем, чуть смутившись, сердечно, но сдержанно поблагодарила Джинни и тепло взяв ее за руку - выдала своими, наполненными признанием и радостью, глазами весь ворох своих прекрасных, но чуть затуманенных грустью, эмоций. Уизли была просто вне себя от эйфории.       Разумеется, Джинни знала, что подарок этот был сделан ею не только в благодарность за заботу о Грейнджер или...как настаивала сама Панси - о Малфое; теперь, когда она бывала так часто одна - Паркинсон, ощущая скорый крах своей жизни, регулярно посылала за ней сову с приглашением в выручай-комнату или туалет Миртл для готовки (уже с запасом) зелья, которое помогало скрывать ей свое состояние. Благодарность Джинни выразила в первую очередь от себя лично, ведь дело касалось их отношений. Они корне изменились.       Еще Джинни, давно, задолго до первого состязания, замечавшая тревогу в глазах слизеринки - будучи не в силах справиться с любопытством и обострившимся состраданием к внезапно - изменившейся Паркинсон — теперь была действительно серьезно озадачена эмоциональным состоянием этого нового человека в своей жизни, всегда внимательно подмечая в ее интонациях всякую нотку грусти или разочарования, стараясь поймать ее на чем-то явном и требующим помощи. Это переживание стало неотъемлемой частью ее дня. Как и сегодня. Все то время, что Джин не покидала Драко — Панси, ожидая часа, когда удобнее было бы нанести визит другу, часто говорила о Блейзе, о том как им повезло, о том, что она понимает и Малфоя, и Поттера, о том, что все это "очень сложно", оставаясь при этом очень осторожной, стараясь поддерживать зелень кольца гриффиндорки, но почему — Джинни было неизвестно. И это еще сильнее разгоняло в ней уже знакомую тревогу. Встреча за встречей - она прикипала к Панси.       Однако был ли это страх за собственную жизнь или беспокойство за нестабильное настроение гриффиндорки со стороны Панси - понять или тем более узнать - было невозможно. Паркинсон, как и Малфой, находящийся те тяжелые и странные сутки в беспробудном сне — ощущала непреодолимой крепостью свою проблему, а именно назначенную дату свадьбы, о которой знали лишь она, Феликс и их семьи, поэтому ровным счетом, уже прилично доверяя Джинни, она никак не могла вымолвить о себе ни единого словечка, опасаясь сказать то, что ее убивало - вслух, будто то было именем того-кого-нельзя-называть; вместо одной своей правды - завуалированно делясь другой, она бесконечно шутила, как думала Уизли, о том, что вместо Малфоя именно ей следовало бы пожертвовать собой, заколдовав кубок. И было ли это весело? Ничуть, но обличая боль черным юмором - так она храбрилась с неизбежностью своего главного несчастия и то, что Джинни, слушая ее, тактично хихикала ей в ответ, хватаясь за свой плоский живот - как ни странно, придавало ей сил. Она видела, что ее в самом деле понимают и чувствуют.       Что до Джинни? Он ощущала эту стену лишь душой, ни о чем в сущности не догадываясь, но на сердце у нее было неспокойно. Отчего-то она чувствовала острый, будто осязаемо - нависший страх потери той странной связи, что у них образовалась за то короткое время, что они провели вместе, помогая по началу своим друзьям, а потом - неосознанно уже лично друг другу.       Она чувствовала, что скоро Паркинсон должна будет исчезнуть, а может и вовсе — погибнуть при каких-то странных обстоятельствах, о которых никак нельзя было догадаться или которых никак нельзя было предположить, но она никак не могла сказать этого вслух, будто опасаясь материализации своих новых страхов. Панси стала ей дорога. И Джинни, почти без остатка погруженной теперь в чужие, секретные переживания, было не так важно как, в свою очередь, сама Паркинсон относится к ней, ведь между ними теперь присутствовало нечто необъяснимое и неосязаемое; еще не совсем дружба, не вражда, но глубочайшее сочувствие и желание участливости в судьбах друг друга - это было похоже на переживание о ком-то родном, очень близком, если не по духу, то по крови и как последний шанс — ощутить себя живыми, они теперь всегда невольно стремились оказаться вдвоем, чтобы помолчать, схватиться за руки при виде проходящих мимо Кэрроу-старших или просто обменяться взглядами, уверяющими в безопасности или абсурдности той или иной ситуации, в которой они оказывались, как студентки или представительницы все еще изредка, но враждующих меж собой факультетов, но не надеясь узнать о ней главного - Джинни держалась за эту связь, как за то, что было у них с Гарри — мысленно, крепко, ожидая со дня на день прекращения и этой малости, ни на чем не настаивая, но сгорая от неопределенности известной только Паркинсон правды, в которой день третьего марта навсегда должен был омрачиться для нее свадьбой с Феликсом или, если ей хватит смелости, для всех остальных - днем ее гибели.       Разумеется, уже почти любя Паркинсон, Джинни бы очень хотелось узнать, что именно Феликс Розье - тридцатилетний холостяк, золотой ребёнок своих знаменитых родителей, искренне отдающих предпочтение идеям Тёмного Лорда, - был назначенным палачом ее новой частички души, но, не зная и толики той ужасающей правды, она жила относительно преспокойно и Панси, воспринимая покой прирученной ею Джинни Уизли, как нечто ценное - просто не могла поведать этому сломленному, но храбрившемуся огоньку об ужасе приближающегося "семейного счастья" с известным в узких кругах кутилы, а вдали от места научной службы - даже повесы, не пропускающего "...свежих, как он всегда любил говорить, ...девочек из привычного общества".       Вдаваясь в подробности его личности, о "пристрастиях" Розье-младшего было известно всему факультету и Астория Гринграсс вместе с близняшками Кэрроу были той жуткой осведомленности живым доказательством, ведь, к счастью, мало кто знал, что Гестия и Флора не всегда были такими замкнутыми и обезличенными, а Гринграсс-младшая не такой пресмыкающейся на фоне Дафны.       То были две разные, но вместе с тем — в сущности похожие меж собой истории, приключившиеся с юными слизеринками на рождественских и летних приёмах в доме Розье-старшего.       В два разных года, когда Феликс, бурлящий спесью, гормонами, настоящей охотой на всякую женственность, приезжая навестить родителей в Англию и традиционно порядочно напиваясь дорогим ирландским огневиски за встречу и накопленные за год разлуки деловые подвиги вне дома, поддавался пагубному влиянию этанола и начинал воображать себя завиднейшим принцем или графом, в сущности оставаясь тем, от кого юные дарования, приходящие на торжественные и дорогие приемы Розье в сопровождении своих не менее именитых родителей — не знали куда деться, ощущая наплыв духоты, липкой навязчивости и явных попыток совращения, граничащих с принуждением, если только они на беду не сталкивались с опьяненным Феликсом в каком-нибудь из темных закоулков его огромного и роскошного поместья, — свирепая мужская разнузданность его перестала быть частью легенды, а наконец приобрела для едва подросших малышек Кэрроу образ той правды, от которой они будут стараться бежать всю свою сознательную жизнь, ведь именно год назад он поймал их в семейной галерее своего дома и заставил обеих по очереди «по взрослому» поцеловать себя, а затем и друг-друга. - "Зря не верили Дафне" - жалели они, часто вспоминая, как видели в нем пару лет назад до своего горького опыта красавца и умницу.       Очнувшись от чар «Империо», но не получив в знак милосердия от Розье чары забвения от этой гадости — и без того склонные к интроверсии дети окончательно замкнулись в себе и почти перестав общаться со сверстниками, опасаясь и подозревая, что Феликс мог ради забавы рассказать об этом позоре кому-нибудь из старших курсов, они погрузились в перманентную тревогу, диктующую свои жизненные условия; единственно, что они могли — это стать невидимыми и порыв этот оказался не столь бесполезным. Феликс действительно рассказал, но нечто иное и на счастье девочек — лишь отцу Паркинсон, который, в свою очередь, услышав ложь о распущенности дочек Кэрроу, с нескрываемым счастьем сразу же порекомендовал Розье в невесты свою умницу-дочь. Вот так это и произошло.       Что до Астории? С ней Феликс обошёлся куда хуже. Она была влюблена в него и пример старшей, в детстве обжегшейся об его слепую похоть, сестры не смог отвести ее от этой фатальной, на долгие годы перечеркнувшей ее сексуальность, ошибки.       Он использовал ее около трёх месяцев, когда она была в том сладком возрасте, в котором пару лет назад, начиная цвести, его привлекла ее старшая сестра; когда Дафне было около четырнадцати - он попытался прекратить ее детство, но та, отделавшись крепкой и ужасной хваткой мужских рук на своих бёдрах под пышной юбкой праздничного платья, которое с тех пор ей было омерзительно — дала ему, как обычная девчонка хлёсткую пощечину, за что надолго была прозвана им Дафгглой по аналогии с магглой, и мечты его о ней после этой милой истории прекратились, сместив фокус на подрастающий росток с прекрасным именем, обозначающим хищную и величественную птицу.       Разумеется, Астория обо всем этом знала, но также, зная о проклятье своей семьи, которое могло когда-нибудь настигнуть ее — она верила своему открытому, юному сердцу, желающему наслаждаться жизнью, пока это было возможно, не сопротивляясь интересным поворотам своей судьбы.       Вдобавок, Феликс действительно был не только молодым, но и очень красивым мужчиной; его зелёные, болотистого цвета глаза, каштановые, шелковистые волосы, аккуратная и совсем взрослая щетина, чувственные губы и высокий рост добавляли к его похабной натуре ещё большую губительность.       Для своей сущности он получил самую лучшую наружность; соблазнитель и искуситель, он не мог не пользоваться этим тогда, когда Астория, подобно мотыльку, сама стремилась к огню его напористого искушения, в котором, едва ей исполнилось четырнадцать - она и сгорела; умело найдя применение своих тузов к ее молоденькому, жаждущему приключений, сердцу, он добился того, что она с немыслимой лёгкостью отдалась ему всего-лишь после пяти дней со дня личного знакомства, не самых активных ухаживаний и встреч, всегда сопровождающихся щипками, мокрыми поцелуями и тоннами пыльных обещаний и мечтаний о «взрослой» любви, которую он так жаждал ощутить с ней.       Все лето она спала с ним, прибегая по первой сове в любое назначенное им место, чтобы почувствовать не себе вес взрослого мужчины и может быть иногда, когда у него бывало настроение — удовольствие.       Потом он вновь, уйдя в самом деле по-английски, уехал в Перу, и не подумав с ней объясниться; лишь к Рождеству ей открылась правда его жизни, в которой, по незнанию всей сущности Феликса, она прежде наивно, находясь в ожидании романтической встречи со своим любовником, рисовала образы его верности к ней, хмурых дней его одиночества и тоски по их встречам, и в которой на самом деле не было ни дня без низменных удовольствий, так привлекательных для молодого мужчины. Сердце ее было разбито; вновь вернувшись домой и пригубив огневиски - по-обыкновению красноречиво и вульгарно он рассказал о событиях своей разнообразной жизни после того молчаливого отъезда, состоявшегося в конце минувшего лета. Их лета. И хотя в том монологе было много саморекламы, он, не поскупившись эпитетами и особыми интонациями, счел нужным серьезно обосновать детали собственного обожания перед перуанскими волшебницами, исполняющими национальные танцы с неведомой для жителей северной Европы страстностью; те удивительные женщины, по его словам, совершенно не заботились о движениях своих, не поддерживаемых цивилизованными корсетами и лифами, телес - и это то было великолепно, и это то стоило подражания, говаривал он, посматривая с ухмылкой на холодную Дафгглу.       Тогда то Астория наконец и прозрела. Однако последней каплей в череде ее страданий и, внезапно приобретённой, отрешенности от мира в этот учебный год - стало его невозмутимое выражение лица, когда он, не имея мочи пройти мимо хорошенькой девочки, театрально остановился напротив обеих Гринграсс и, наклонившись к ее лицу, серьезно спросил: - Как же зовут этот удивительный цветок? Чья же вы дочка, мисс… - Гринграсс, Феликс, Астория… — ответила она тогда почти беззвучно, пытаясь напомнить ему своими намокшими глазами о том, что между ними было. Сердце ее рвалось наружу. - О, надо же, что-то впрямь очень знакомое…       Но раскланявшись слишком близко к уху ее старшей, еще сильнее похорошевшей за это время, сестры, стоящей с Асторией совсем рядом, уже уходя, он жадно провёл глазами незнакомца по фигуре Дафны и, так и не узнав Асторию, чуть посмеиваясь, отошёл к другим гостям.       Разумеется, обо всех этих и прочих случаях опасного обольщения Розье никто из почтенных друзей его родителей не знал и даже не догадывался, ведь девочки, с которыми он имел дело - пусть и впрямь чувствовали очень многое, однако совершенно справедливое отождествление себя с жертвой никогда не вписывалось в их спектр эмоций, состоящий по большей части исключительно по отношению к Феликсу из вины, стыда и обиды, но абсолютно точно никак не из чувств жертвы.       И это странное, а вместе в тем - вполне объяснимое везение шло подлецу только на руку; его давно подметил отец Паркинсон, всегда замечавший за ним исключительно положительные качества, вписывающиеся в тот особый перечень положительных качеств чистокровного волшебника магической знати, которым так дорожили известные отцы главных семейств волшебного мира Британии, то есть пожиратели смерти.       Он был умным, академически образованным человеком, способным в нужный момент приберечь свои знания до поры до времени. Вдаваясь в подробности, в нем считывались задатки настоящего дипломата, политического карьериста тогда, когда тяга к науке и изучению диковинных тварей - добавляла ему еще большую привлекательность.       Все видели, что отпрыск Розье-старшего не был явно жаден до власти, а потому — с ним можно было иметь куда больше дел, чем с его кровожадным отцом; в этом то мистер Паркинсон убедился лично, когда Феликс, заручившись намеченным родством с всегда недоступной для него Панси, подарил своему будущему тестю приличную флягу со слюной змеезуба — поистине прекрасный дар для того, кто хотел бы продвижения по карьерной лестнице. - В дар, как человеку, знающему настоящий толк в блестящих научных открытиях, мистер Паркинсон! — чуть прищурив свои красивые глаза, торжественно-тихо мурлыкал Феликс. — Из этой смерти получается великолепная настойка, способная при должном употреблении выработать в человеке стойкий иммунитет к драконьей оспе. А вы ведь, я точно знаю, мистер Паркинсон, страсть как любите аптечное дело! Желаю вам успехов в ваших же интересах, а если останется…и по службе. А ежели ваши…кхм…эксперименты потребуют больше расходного материала…милости прошу. — лукаво улыбаясь и на самом деле понимая предназначение смертоносной слюны змеезуба, подмигивал он. - Аптечное…конечно-конечно! — лепетал тогда мистер Паркинсон! — Однако, мой мальчик, пожалуй, до тех пор пока мои…научные работы не дадут ощутимых плодов — я бы просил тебя не распространяться о моем хобби. В особенности, я бы просил тебя не говорить о моих...альтруистических идеях твоему отцу. Наша дружба с ним…ты верно знаешь, сынок, мне хотелось бы избежать его знаменитых шуток, мой мальчик. — низко и лживо посмеиваясь, тогда добавил он. - Даже и не думал, мистер Паркинсон! Сам знаю, как важна тайна в приятном и полезном деле, которому отдаёшься с такой страстностью. — поглаживая щетину, отвечал Феликс. И красивая, но абсолютно лживая улыбка не сходила с его лица.       3 марта. Именно эту дату запросил Розье в письме к мистеру Паркинсону через месяц после того поздне-осеннего разговора о драконьей оспе в кафетерии при министерстве магии.       Почему так? Надо сказать, что Феликс действительно не помнил лица Астории, обиды, нанесённой им Дафне и многим другим несчастным пташкам, когда-то по наивности попавшимся в его лапы, но что он помнил очень хорошо — так это день, когда его, преисполненным благими намерениями, прилюдно отвергли.       3 марта 1995 года, когда Панси было около 15 и в ней только-только зарождалась любовь к красавцу Блейзу — ей не повезло повстречаться с 27-летним, странно не пресыщенным всеобъемлющим женским, пусть порой и выпрошенным у особо малолетних любовниц, вниманием, Феликсом Розье.       К тому моменту он уже потерпел известную неудачу от Дафгглы и потому, немного обозлённый, вновь приехав на праздники в Англию, он собирался взять новую и свежую крепость быстрее, чем делал это обычно; выбор пал на юную Панси Паркинсон.       Желая продлить дочери детство, в праздничные и просто традиционные дни приемов у Розье и прочих своих ближайших друзей, ее родители всегда оставляли свое дитя в стенах родного поместья вместе со штатом нянек-эльфов, к которым их малышка относилась всегда весьма тепло — и именно поэтому эту то девочку охотник-Феликс никогда прежде и не видел. До того вечера.       Распаленная в душе подступающей любовью к парню, который до этого года никогда к ней не приглядывался, она выглядела как настоящая фиалка, привлекая к себе опасных хищников, желающих вкусить нектар этого милого существа в фиолетовом платье с пышной юбкой, чья зелёная, уже затянутая женской энергией и просвечивающая вкраплённый, яркий янтарь, близящийся к самому зрачку, радужка глаз — выдавала в ней прелестное создание, вот-вот готовящееся превратиться из полуребенка в настоящую девушку. Зрелище невероятное. И разумеется, что Феликс, безумный до девочек той сладкой возрастной поры, узрев чудесную незнакомку в толпе давно и многократно опробованных им плодов, просто не смог оторвать от неё глаз, будучи в тот вечер, на удивление учёной Дафны, совершенно трезвым - совершенно опьяненным. Она была идеальной. Она была свежей. Она была новой.       Именно 3 марта 1995 года, когда она предпочла практически безродного (по меркам их круга) Забини великолепному, впервые решившему честно получить девушку, а может и невесту, Розье — она превратилась для него в коробящее, томящее желание, которым страдает всякий избалованный ребёнок, не способный возжелать то, что ему могла дать реальная жизнь или преданные честному (то есть почти всегда низкооплачиваемому) труду родители.       3 марта 1995 года ему только и оставалось, что смотреть, как эта маленькая, манящая дрянь танцует свой дебютный вальс с темнокожим мальчишкой из очень сомнительной семейки.       С тех пор они виделись лишь на светских приемах, в том числе и привычных рождественских, но уже никогда он не смел и подойти к ней, ведь с ней теперь все время находился тот мальчишка, который за какие-то месяцы спустя превратился в крепкого, здорового и очень высокого молодого мужчину, не подпускающему, как было предсказано, к своей расцветшей фиалке никого, в чьих глазах считывался романтический интерес к ее персоне.       И казалось, что это неприятное упущение должно было обернуться для искушенного Феликса сущей мелочью, не стоящей и секундного переживания или, если угодно, сожаления, однако все те три года после, находясь вдали от дома, в Перу, он, все так же, не пропуская молодых, летящих к свету мотыльков, как ни старался - не мог справиться с тем засевшим в голове женским, чистым образом, мучившим его по ночам, когда он, прощаясь с очередной побежденной крепостью - оставался в смятении, ощущая поступь душевной неудовлетворенности, кричавшей сильнее удовлетворенности физической.       И хотя, он подозревал, что тот парень забрал у неё то, что планировал забрать он, в глубине души Розье был в какой-то степени действительно, если не влюблён, то настолько серьезно очарован этой молодой мисс Паркинсон, идеально по каким-то необъяснимым причинам годящейся ему в молодые супруги, что такая мелочь, как первый, приобретенный с другим мужчиной, опыт любви — не мешала представлять ему ее законно-своей.       Однако, слушая тогда мистера Паркинсона, порицавшего чужую, подростковую распущенность, нелепо (конечно выдумано) уличённую когда-то Феликсом в близняшках Кэрроу, тайком просматривающих маггловский журнал сомнительного содержания, — и настаивающего на том, что «…Панси, уж будьте покойны, воспитывалась как подобает!» — он надеялся, что собеседник его был прав и вообще...знал о чем говорил; так сильно он желал ее, верил в нее, ведь то, как она отказала ему - не выходило у него из головы; спокойно, учтиво, с вежливой улыбкой, совершенно равнодушно, будто она никогда вовсе и не слышала о нем ничего плохого, будто она действительно была глубоко влюблена просто в того самого парня, Панси отказала ему честным сердцем, уже тогда серьезно разозлившимся в любви к Блейзу — и именно это сбило Феликса с толку, ведь прежде испытанные неудачи он получал от девочек, совершенно не скрывающих своего отношения к его образу действий относительно женщин, а лучше сказать, очень молодых девушек; все они знали, что он был мерзавцем и брал то, что хотел так, будто все они были ему должницами, поэтому, не заботясь о сокрытии своего искреннего презрения, ему, если и отказывали, то отказывали с дерзостью, ухмылкой и грозностью и это, надо сказать, удовлетворяло его не меньше согласия; все лучше, чем равнодушие. Панси была другой. В свой первый бал, никого не зная из старших сыновей друзей своего грозного отца, она не отрывала взора лишь от Забини и сама того не зная — навсегда привязала этим совершенно постороннего человека, что позже, не забыв этого ощущения чужой и завидной любви, при первой возможности — захватит ее чуть ли не самым подлым из всех цивилизованных способов.       3 марта — просил он, зная, что она все ещё крепко связана с тем парнем со странным именем. - Немыслимая жестокость! — знала Панси.       Разумеется, не представляя себя ни с кем, кроме Блейза, не раз сокрушаясь по своей предопределенной судьбе жены нелюбимого, она, стараясь держаться за здравый рассудок, все же лелеяла мечту хотя бы об уважении внутри своей семьи, лишенной любви между супругами, но, узнав об этой неслыханной дерзости, завязанной на откровенном злорадстве развалившемуся роману двух влюбленных, на страшной похоти, на жутком эгоизме - едва не сойдя с ума от ужаса приближающегося конца счастья, ей просто пришлось принять факт того, что между ней и Феликсом заведомо не могло быть никакого шанса. И это то было невыносимо; она была изнеможена, медленно, но верно растворяясь на глазах у Джинни и Блейза, с которыми теперь проводила большую часть своего последнего счастливого времени, которое ей так сильно хотелось посвятить чему-то действительно важному, стоящему и полезному особенно тогда, когда друг ее детства, попавший почти в зеркальный переплёт, находился где-то на грани миров, едва различая голоса Помфри, Джин и ее собственный. - Ну здравствуй, чемпион! — тихонько утерев еле-заметную слезу, отгоняя мысленный ворох своей боли, пролепетала она ему.