Глава 1
22 ноября 2014 г., 12:24
Лондон.
Быть рослой фигурой с платиновыми волосами, характерными для одной отвратительной чистокровной семьи в толпе магов — то же самое, что быть белой вороной. Буквально. Малфой не понимал куда деть себя и своё неподдельное отвращение от происходящего, ведь вокруг него по странному стечению обстоятельств образовалась толпа первокурсников, радостно предвкушающих распределение шляпой. И какое глупое смущение, он даже не мог обойти их. От ощущения безвыходности ему стало ещё хуже, но, пожалуй, самым болезненным моментом во всей этой кутерьме была, мельком пробежавшая, мысль о том, что не вернуться в это подобие школы он просто не мог. Нельзя. Этим жутким летом Драко прошел, кажется, все круги ада; отец не скупился на «Круцио». И хотя долгое время ему удавалось игнорировать результат пыток, в последние дни августа он сдался и потому, осквернённая меткой, рука горела огнем. Самочувствие его было ужасным, он едва стоял на ногах и явно нуждался в приёме у колдомедика, но пугала его не боль, а те старые мысли, от которых он тщетно пытался избавиться весь прошлый учебный год. Странно, но не забывая своей напускной ненависти, Малфой сильнее всего завидовал грязнокровкам. Сейчас. Испепеляющие гордость, зависть к другим и жалость к себе он чувствовал часто, но гнев его был справедливым, ведь неизвестность свободы или хотя бы покоя была для него колыбелью с малых лет; Малфой был воспитан в пропаганде служения и никогда не мог выбирать. Всю жизнь он мучился вопросом: какого жить в семье, в которой можно дышать полной грудью? Подобные мучительные мысли часто посещали слизеринца раньше перед тем, как он отправлялся в долгий путь, но сейчас Драко чувствовал все иначе. Столпотворения людей навевали тоску, потому что абсолютно каждый казался ему счастливым. Даже привокзальные попрошайки, ищущие глазами подаяния, выглядели лучше, чем он, ведь эмоциональное нездоровье нельзя замаскировать дорогой одеждой. На заметку. Это странно, но горе-отец, должно быть, жил с мыслью, что имеет над сыном неслыханную власть и даже не догадывался, как наследник могущественного рода Малфоев робел при виде главных часов Кингс-Кросс. Легкость посторонних при невыносимой внешней бедноте вводила его в шок, отвлекающий, надо сказать, от боли, и злила, ужасно злила его; после принятия метки Драко взрывался всё реже от недостатка сил, но почему-то особенно страстно, а все, вероятно, от того, что сейчас он точно знал, как, то, что проживет и умрет в одиночестве, что никогда не столкнётся со светом. Его никогда не охватит радость от поездки или восторг от нового знакомства. Неконтролируемая улыбка ему не грозит. Он был человеком, исчерпавшим даже смысл в собственном перманентном гневе; жизнь его была кончена, а судьба предопределена свежим зловещим ожогом.***
Он стоял на пороге гостиной Слизерин, погруженный в некий транс, в который научился уходить ещё дома, когда боль становилась нестерпимо яркой. К сожалению, надо отметить на будущее, что невозможно снять пиджак, пусть и сшитый на заказ, не задев при этом руку. И хотя гипнотизирующий орнамент знакомых стен хорошо помогал ему удерживать ментальный барьер от жара свежей раны, Драко все-равно не смог бы задержаться в своем безопасном уголке сознания, ведь его позвали и потому боль снова накрыла слизеринца вместе с мыслью о том, что сейчас он увидит старого друга. — Забини? — Малфой с трудом повернулся. Все те же горящие глаза. — Покажи мне свою руку и я покажу тебе свою. — он в мгновение стал серьезным. Таким Драко видел его лишь пару раз. Блейз всегда почему-то особенно менялся в лице, если речь шла о...Панси? — Я считаю, что тут нет повода для гордости. Неконтролируемая вспышка злости почти смешалась с новым приступом боли. - Нет, подожди! Ты думаешь я не понимаю? Я стоял на своем, пока они не упомянули её семью. Что мне оставалось? Оба они знали, что когда что-либо оставляют — это проявление щедрости. В мире, в котором они родились и жили, щедро раздавали только приказы. Забини это было известно, потому Драко и смолчал; говорить о бессмыслице не было ни сил, ни желания. Прямо сейчас ему больше всего хотелось пропустить ужин и как можно скорее попасть в свою старую комнату, чтобы забыться глубоким, хоть на мгновение оздоровляющим, сном. И он, наверняка, бы так и поступил, даже ничего не сказав на ночь единственному другу, если бы из толстых стен, нарастающим тоном, не стал доноситься голос МакГонагалл с объявлением об обязательном сборе всех студентов в большом зале. Вдобавок, тяжелые удары главных часов разносили ее голос таким глухим эхом, пока били 7 часов, что игнорировать это стерео-насилие было просто невозможно. Возмущаться Малфой не стал даже про себя, не говоря уже о том, чтобы съязвить в голос; сегодня он с невыносимым трудом, но волочит ноги туда, куда ему скажут. Да, больше ничего в Хогвартсе не вселяло в него былой трепет. Драко и так все время чувствовал себя здесь отвратительно. И хотя ему казалось, что хуже текущей агонии и призыва в большой зал быть ничего не может, как вдруг, случайно сбитая им рыжая голова в большом коридоре подала голос. По старой привычке резко захотелось выругаться, но сегодня ему не было никакого дела до чужой неуклюжести, он был слишком слаб. Так он и хотел поступить, просто пройти мимо — было лучшим решением, но рыжая голова, к сожалению, умеет говорить и он очень хорошо знал этот голос. Знакомый, тонкий и высокомерный. Злость в то же мгновение охватила его. Грейнджер. Почему именно сейчас? Захотелось провалиться, но миллионное напоминание самому себе о тщетности существования, в его индивидуальном случае, кое-как удержало Малфоя от импульсивного крика из-за, внезапно вспыхнувшей, острейшей боли в предплечье. И это был героизм, о котором Поттер и не мог помыслить. Он не хотел никого видеть, в особенности её. Сейчас. Ведь от него конечно ждали реакции, на которую он был не способен сегодня; малолетки быстро собрались кружком вокруг мисс-несчастье, чтобы подсмотреть за тем, как он, по обыкновению, сровняет ее с грязью. Весьма прозаично. Конечно нужно сказать, что изображать отвращение с каждым годом ему становилось тяжелее и тяжелее, когда он случайно встречался с ней взглядом, но лишние вопросы Малфою были ни к чему. Он всегда должен был оставаться верным своей фамилии и ее репутации. Всегда. Даже сегодня. Разумеется, что весь этот театр абсолютно всегда ужасно истощал его, но, то с каким лицом, с какой досадой она бежала от него сейчас в зал, то было хуже всего, даже хуже его пограничного состояния, в котором он пребывал, цепляясь за осколки, еще не пропавшего в агонии, сознания. Он перегнул палку.***
В зале было очень шумно. Все обсуждали предстоящий учебный год. Рон, как обычно, давился едой, а Гарри переглядывался с младшей Уизли короткими взглядами, пока профессор объявляла новых старост этого года. — Минуту внимания! — высокомерно пропела Минерва, вызвав в Малфое новую волну раздражения, которая по силе своей почти перебивала, разливающуюся пульсацией, боль. — С согласием воли почившего Альбуса Дамблдора и всего преподавательского состава, директором Снеггом было принято решение назначить старостами мальчиков и девочек Гермиону Джин Грейнджер и Драко Люциуса Малфоя. — отчеканила профессор, неодобрительно глядя на Северуса, стоящего высокой тенью подле неё. Раздраженные выбором директора, столы Слизерин и Гриффиндор внезапно взорвались брезгливым воем, как это бывало, когда игра в квиддич заканчивалась ничьей, от чего Рон едва не подавился жирной сосиской, которые всегда ел, вне зависимости от того, что подавали домовики. Абсурд конечно. Как-будто Хогвартс недостаточно уделяет внимание этой Грейнджер, как-будто других людей просто нет. В этом смысле Слизерин явно поддерживал Когтевран безо всяких «но». Это стало понятно, когда по их столу прошлось волной многообещающее «мда» на разочарованном выдохе. Студенты Когтеврана не терпели необоснованных привилегий, коими был одарён Гриффиндор с начала начал. Все, что человек мог иметь - должно было быть заслужено или достигнуто мастерством и упорством. Устав Когтевран. Симпатия же и лояльность декана факультета и бывшего директора, которого крылатый факультет всё же уважал, но не понимал в полной мере, не могли оставаться незамеченными. И хотя умники и, по большей части, умницы не отрицали того, что Грейнджер была сильной волшебницей, но то, как к ней относилась дирекция — нельзя было бы наречь посредственным отношением. Она была всеобщей, за исключением Снегга и Трелони, любимицей. И это было гадко для тех, кто точно так же старался и рвался вперёд, но по какой-то причине не удостаивался чести оказаться замеченным. Понимая позицию однокурсников, но не решаясь разрывать тесную связь с друзьями, Луна и Чжоу послали скромные, едва заметные, улыбки столу Гриффиндор, искренне поздравляя подругу Гарри с назначением, пока та бегло и странно высматривала Малфоя; его высокомерное лицо и взгляд, обещающий ей неприятности. Благодарить профессора за новые проблемы, прожигая кошку злым взглядом, казалось для неё обычным делом. Теперь она была, презираемой половиной школы, старостой с грудой обязанностей и соседкой воплощения зла в этот самый тяжелый год. Идеально воображаемая дыра в голове старой кошки требовала воплощения в жизнь, но спорить с профессором Грейнджер бы никогда не решилась, пусть старуха и могла настоять на том, что Малфой не годился ей в пару, как обычно вступая в спор с, упивающимся желчью, Снеггом, Грейнджер подумалось, что, видимо, так было нужно или попытка вразумить бывшего преподавателя ЗОТИ, что было маловероятно, зная взрывной нрав МакГонагалл, не увенчалась успехом. — Минерве просто пора взять отпуск. — думала бедняжка Гермиона, по доброте душевной оправдывая уставшего декана. Староста? Отлично, но неужели она не заслужила кого-то лучше или хотя бы порядочнее в пару? Удушливая несправедливость, казалось, электризовала ее, и без того, дикие локоны. Ей ведь придется делить с ним одну гостиную. Как это вообще возможно? Истерика подкатывала к горлу. Она понимала, что ей придётся пойти на самое мерзкое - на смирение. Грейнджер очень хотелось снова взглянуть на него, отыскать за дальним ненавистным столом какую-нибудь реакцию, выбесить, но резкий локоть, уткнувшийся в складки мантии, Джинни отвлек её от странных размышлений. В зале повисла тишина, когда ученики заметили, плохо скрываемую, гримасу боли на лице профессора. — Неужели я все-таки прожгла ее физиономию? — пронеслось в голове у Грейнджер. — Прошу особого внимания. — продолжила Минерва. — Доношу до вашего сведения, что Министерство Магии приняло решение о проведении юбилейного турнира кубка трех волшебников в Хогвартс. Сердце, как думала Грейнджер, Поттера и Чанг синхронно, вместе с её собственным, пропустило, должно быть, несколько ударов. — Нет! — Расписание занятий на завтра будет скорректировано. — МакГонагалл почти задыхалась. — Прибытие наших старых друзей из Дурмстранга и Шармбатона ожидается между третьим и четвертым уроками. На сегодня всё, все могут быть с..ссвободны. Последняя фраза далась профессору особенно тяжело, ведь с этой новостью всем стало ясно, что отныне свобода учеников ограничивалась весьма жесткими ультиматумами проданного и преданного министерства, на которое и так никогда не было надежды. Все понимали тяжесть и напряжение последнего учебного года в обстоятельствах назревающей войны, но никто из детей или преподавательского состава не ожидал такого стремительного удара со стороны врага. И страх Минервы был ярко выражен межбровной морщиной, поселившейся на её ясном лице в год, когда Гарри поступил в школу, и углубившейся тогда, когда он вернулся в Хогвартс с мёртвым телом красивого, юного Седрика. Ранее спланированная стратегия деканов больше не могла быть полезной. Их застали врасплох.***
Всю ночь он обдумывал главную новость: зачем же Министерству снова «испытывать» Хогвартс этим турниром? Неужели им было мало смерти несчастного Диггори, затяжной скорби и тонны жалобных писем от родителей? Все ещё терзаемый болью, Малфой стоял у окна и не мог допустить мысли о спокойном сне, который был ему так нужен. Столько лет ему...его семье приходилось жить по соседству с пожирателями смерти, знать их имена, настоящие лица и должности в министерстве. Ему давно следовало бы сойти с ума. Стоп. Должности..? — Кто именно принял такое решение? — отложив горячий чай на письменный стол, Малфой накрыл лицо руками. Ему нужен сон и срочно. — Турнир, вероятно, проводят по приказу Сами-Знаете-Кого, чтобы ослабить Хогвартс перед грядущей и неминуемой войной. — на мгновение забывшись, он победно хлопнул в ладоши, от чего рука его невольно дернулась в новом, совершенно ином приступе боли. Свободной рукой он нервно, словно ужаленный, ухватился за плечо, по которому пульсирующей волной разливалось пламя от саднящей метки. — Дурная голова! Он вспомнил все, как будто это было только вчера; мрачные дни траура. Надо сказать, он не был против массовой апатии, ведь в ней он уже давно чувствовал себя комфортно, но эта атмосфера может угрожать… и это не то, что он был готов допустить. Не после того, на что уже согласился. Рука его горела, казалось, невидимым пламенем. — Нужно что-то сделать. Пойти к Северусу...? — думал Малфой, расхаживая по комнате, крепче сжимая ладонь здоровой руки на пылающем предплечье. — Нет. Не то. Нельзя. Подойдя к зеркалу, в отражении он обнаружил покойника. Слёзы, о которых он не подозревал из-за смещённого фокуса на нервные окончания отравленной руки, просились вылиться на белоснежные скулы; он не смог вынести того, что вдруг отчётливо представил, обнаружив себя таким — беззащитным, и потому отвернулся. Он представил смерть, но не свою. Решение участвовать в этом аду принялось им легче, чем навязанная отцом и его сутенёром уродливая метка. Игра стоила свеч, если она сможет спасти кого-то, кто ещё собирался жить долго и счастливо. Малфой решил, что сможет контролировать ситуацию изнутри, если окажется избранным, сможет узнать их план, сможет защитить пару людей, о которых еще помнил, несмотря на проблемы в семье и... Если кубок сочтет его достойным, то министерство не станет издеваться над детьми. Он не был уверен ни в чем, но на осколках сознания, не захваченного болью, ему казалось, что эта идея — единственно-верный вариант наконец покончить собой, который к тому же сможет отвлечь пожирателей от близких ему людей. А это всё, что он, в общем-то, хотел. Сохранности того, что и так было хорошо. Темный Лорд относился к нему с уважением; Драко невольно становился примером выдержки и стойкости в дни, когда отец добивался его согласия на метку, и ведь Реддлу всегда нравились люди с идеей, какой бы она ни была. Может быть, если все получится, так он думал, то выиграть немного сил для этого ненавистного замка и не составит большого труда, ведь у турнира были свои, довольно известные, принципы, которые никакой чёрной магией не могли быть нарушены. Достойным мог оказаться кто угодно, поэтому задания для всех участников подразумевались одинаковыми. — Если жалеть одного, то возможно им придется пожалеть и всех? — казалось, что метка всё слышала и чувствовала. Светлое сопротивление духа не могло сжиться с чернотой, оставленной Реддлом, змеи, поэтому кое-как приоткрыв окно, впуская в комнату, жизненно необходимый, свежий воздух, Малфой рухнул в своё старое кресло, подмечая на островке сознания, что его наивная надежда на этот непреложный магический контракт заставила бы отца залиться фирменным дурацким гоготом.***
Кубок уже красовался в большом зале и вокруг него, как и пару лет назад, уже собралось много народу. Бледному, как снег, Малфою захотелось уйти сразу, как только он вошел. Ожидаемо. Школы Шармбатона и Дурмстранга прибыли ночью, а это значило, что уроки сегодня будут идти согласно старому расписанию и никаких приветственных пауз для детишек не планировалось; новое Министерство не собиралось долго ждать. — Хоть где-то я прав. — мельком пронеслось в голове Драко. Когда в потоке черных мантий, холодный, лишённый жизни, взгляд вырвал эти —необычные небесные, он невольно вспомнил своё разочарование в день, когда сова принесла ему любовное послание от одной из этих голубых фей в недалёком, относительно беззаботном, прошлом. От нахлынувших воспоминаний, Малфой кое-как сдержал тоскливую, вымученную улыбку и прошёл глубже, не желая растягивать момент, о котором никогда не будет вспоминать, как о важном. — Совсем другие. — подумалось ему, когда в толпе показались знакомые, но уже повзрослевшие лица. Все, что Драко чувствовал, когда бросал мятый лист пергамента со своим именем в кубок, нельзя было сравнить с тем, что он испытывал на том злосчастном вокзале или при каждой стычке с… Абсолютное равнодушие и, если угодно, отчуждение; только чистые мысли, только светлая голова. Он знал, что все решил и больше ни о чем не мог жалеть. Возможно он никогда и ни в чем не был так уверен, но никакой разницы эмоций для него уже не существовало. Ему уже всегда будет или странно, или плохо. И хотя, от церемонии он ожидал куда больше интимности и святости, если так вообще можно говорить о магических церемониях, неудобная спешка и отсутствие организованности почти не испортили ему важный момент, вероятно, единственный верный поступок в жизни. Как он и думал, министерстве нарочно отказалось от возрастной черты, когда он заметил призраком прошедшую мимо него - почти ничем не отличающегося - девочку с третьего курса со странным, кукольным, застывшим выражением лица, словно та была под Империусом.
