fêtes galantes

      Башня Гриффиндор была все такой же уютной и любимой, но уже не такой большой, какой она считала её на первом курсе. Знакомое окно гостеприимно пропускало цветные, проходящие сквозь витражи, лучики сентябрьского солнца, пока гремучая ива то и дело шумно сбрасывала листву, готовясь к предстоящим, неминуемым холодам.       Осень.       Всё хорошее, впрямь как лето, когда-нибудь заканчивается и ментальная идиллия так же постепенно покидала её вместе с лучами ещё жаркого солнца. Больше такого спокойного утра Гермиона, как она сама думала, не встретит, ведь сегодня после занятий она должна была переехать в крыло для старост. И слезы, подступающие к горлу, казались ей неким началом или, если угодно, знаменем новой жизни.

***

      Гермиона никогда не любила спешку, беготню и хаос в сборах, поэтому всегда просыпалась раньше других.       Одновременный и оглушающий звон колокольчиков, заведённых девчачьих будильников, всегда успешно отвлекал ее почти от всех тяжелых мыслей, сопровождающихся странным предвкушением чего-то странного, но не совсем уж плохого. Как и сегодня. - Что может случиться в первый день в роли старосты? — успокаивала себя Грейнджер.       И пока соседки ее носились в поисках полотенец, веселя друг-друга растерянным видом, она была уже одета, почти причёсана и воодушевлена непримиримым оптимизмом, слегка подпорченным ежедневной борьбой с непослушными волосами. Вместе с ее врожденной, как говорил профессор Флитвик, пунктуальностью, она все еще, несмотря на разгар пубертата, обещающий ей превращение в лебедя, имела идиотскую гриву, которую нельзя было уложить без магии как не пытайся, даже если просыпалась она за три часа до начала занятий.       Нужно заметить, что Гермиона любила свои волосы, унаследовав их красивый медовый оттенок от матери, но структура...ее железное терпение ежедневно терпело фиаско, когда она с гриффиндорским упорством или же упрямством и напрасной надеждой откладывала в сторону палочку и бралась за гребень в попытке создать шедевр, подходящий для очередного учебного дня.       "Не слишком пышно, не слишком вызывающе, но и не слишком скромно".       Таким был, оставшийся незамеченным, бессменный запрос в космос, с тех пор, как ей исполнилось одиннадцать и она начала учиться в Хогвартс, находясь по десять месяцев в году в местности с повышенной влажностью. - Минус 10 очков, Грейнджер! — подумалось вновь разочарованной старосте.       Без магии было не обойтись. Снова.

***

      Она уже начала спускаться по лестнице в гостиную с недовольным лицом, ввиду проигранной войны с генетикой, обещая самой себе, генам и гипер-пышным волосам взять реванш следующим утром, как вдруг услышала собственное имя.       Голос этот Гермиона могла узнать из тысячи. - Эй, староста! — крикнула Джинни.       Снова опаздывает и...издевается. - Привет! Дда, поняла, я подожду тебя.       Ей было сложно сдержаться и не закатить глаза. Грейнджер без преувеличения обожала эту девушку, но её безалаберность всегда негативно изумляла новоиспеченную старосту. - Грейнджер, я уже бегу! Не ругайся!       Джинни была единственным человеком, сумевшим сохранить свою детскую непосредственность, несмотря на многолетнюю дружбу с Гермионой. Всякий раз, когда Грейнджер приходилось ждать подругу, она невольно ощущала некое педагогическое поражение, которое, к слову, ей часто доводилось испытывать за годы дружбы с Гарри и Роном, с которым она начала встречаться, на счастье дорогой Молли, на пятом курсе. - Мне даже не удалось дочитать новый учебник, Уизли. Ты быстро!

***

      Каждый раз, когда тёплые глаза её смотрели на стены старинной школы, Гермиона, проезжая по нужной лестнице, ощущала себя маленьким ребенком, как-будто видела всё впервые. Пусть ей почти 18 и она уже давно не первокурсница, но эта архитектура, живые картины и волшебство…       Все же сложно привыкнуть к такому, если ты ребенок магглов. И сейчас, когда Грейнджер, казалось бы, в миллионный раз стояла на лестнице с младшей Уизли, рассматривая знакомый орнамент замка, все-равно, как и всегда, она была так глубоко погружена в себя, не слыша и не видя никого вокруг, что невольно обижала этим свою единственную, очень ревнивую подругу. - Грейнджер! Ты и так вся в уроках…может быть уже начнешь отвлекаться на друзей хотя бы по пути на завтрак? — демонстративно прокричала Уизли, размахивая костлявой, усеянной веснушками, рукой перед глазами подруги.       Джинни почти всегда...кричала.       В последнее время особенно громко. И о причинах таких эмоциональных всплесков Гермиона, будучи хорошей подругой, догадывалась, но влезать в личную жизнь Джинни не смела, подтверждая тем самым статус самой лучшей подруги.       Степенностью и покорностью род Уизли конечно никогда особо не отличался, но сколько было энергии в единственной дочери Артура и Молли — не знал никто. Ее боялись и слушались даже старшие братья, за исключением независимого, целиком погружённого в себя, Чарли. И Гермиона, зная буйный нрав подруги, никогда не спешила с ней спорить, мудро уступая лидерскую позицию в их крепкой и долгой дружбе. - Эмм, извини…это опять случилось со мной. - Опять фантомный шок? — Джинни с недоверием посмотрела на неё. - Да, он самый! - Ты должна рассказать об этом маме, когда мы...если мы вернёмся этой зимой в Нору. То, что последний месяц ты ходишь, словно привидение, беспокоит меня, а ведь теперь ты староста...у тебя огромная ответственность, вдобавок Гарри...ты очень нужна ему, нам. — затараторила Джинни, больно, не рассчитав силы, сжимая руку подруги.       Обе они знали, как сильно была усугублена ситуация в этом, и без того, решающем году. Гарри очень надеялся на Гермиону, разумеется, не говоря ничего подобного вслух, цепляясь за остатки былой гордости, которую он здорово наработал, огрызаясь долгие годы с Дурслями. Ему было невероятно сложно после смерти Альбуса, и Грейнджер не имела права подвести его, несмотря на собственные проблемы, из-за безответно, напрочь влюблённой в него Джинни — единственной дорогой подруги, мечтающей помочь Поттеру, так, как могла помочь только Гермиона. Она надеялась на Грейнджер сильнее, чем сам Гарри, боясь, что без неё — ему не справиться. Она чувствовала фактическую важность Гермионы в судьбе любимого, не обусловленную дружескими отношениями, что у них были, с тех пор, как Рон заботливо рассказал ей о талантах Грейнджер на втором курсе, когда они вызволили её из тайной комнаты только благодаря подсказке будущей старосты девочек. Кроме того, она очень любила Гермиону, иногда называя её то ли в шутку, то ли взаправду своей потерянной сестрой, поэтому беспокойство о подруге со стороны Джинни было более, чем логичным и, как думала сама Грейнджер, весьма тёплым моментом в их дружбе.

***

      Пройдя к своим привычным местам, Гермиона, невольно отпуская крепкую, ведущую руку Джинни, со странной опаской мельком взглянула на полупустой стол Слизерин, и не обнаружив за ним Малфоя, облегчённо выдохнула, мысленно подметив, что день этот уже нельзя было назвать ужасным. - Чудно! — улыбнулась она.       Но идея, заключающаяся в простой посиделке с друзьями перед уроками за плотным завтраком в последний день, еще не загруженным в полной мере обязанностями старосты, была для неё мечтой, неожиданно подло нарушенной из ниоткуда подлетевшей, раскрасневшейся Браун, которую она никогда не могла терпеть и потому всегда избегала, не желая энергетически тратиться на трудно скрываемую неприязнь. - Лучше бы сюда трансгрессировал Малфой! — неожиданно пронеслось в голове гриффиндорки. — Сейчас только восемь утра. Когда она...успевает?       Делом Лаванды Браун - были сплетни. Она была маггловской метлой, умеющей проходить в самые труднодоступные щели и места, собирая на себя всю пыль, грязь и мусор таких же болтливых и неугомонных созданий, каким была и она сама. Казалось, что Браун знала всё и про всех, и потому была вполне уместна за завтраком, вместо Ежедневного Пророка, всегда приседая на уши (почему-то) исключительно Рону.       Прямо, как и сейчас.       Уместное дело, между прочим, учитывая, что рядом с ним, по-идиотски развесившим уши, сидела половина факультета с совершенно неприкрытым непониманием в глазах, которое она по глупости или же мудрости - кто её знал - игнорировала, не желая менять своё обыденное, словно отработанный алгоритм, поведение, как и не желая замечать то откровенное презрение, появляющееся, как только она входила в комнату, на лицах однокурсников, словно была она самым тупым троллем. Возможно то был защитный механизм.       Все знали, что она обожала Уизли. Мужчин Уизли. И хотя в этом не было ничего противозаконного, всё же пустоту, что была в ее, надо признаться, красивых глазах простить или отпустить никто из факультета, на который она попала явно по ошибке, ей никто не мог. С Лавандой никто не дружил и как бы она не старалась, дом её не принимал, словно бы ощущая какой-то подвох, поэтому роль сплетницы, занятая ею еще до момента распределения — была единственно-важной социальной составляющей ее школьной жизни, лишённой верных друзей, но не лишённой множества непродолжительных романов, за которые её почти никто, кроме, сверх меры гордых, Гермионы и Джинни, не осуждал.       Гермиона действительно всегда особенно холодно относилась к навязчивой подруге своего парня. И не без причины. Осведомленность, что она не уйдет просто так, пришла к Грейнджер еще на втором курсе, когда Лаванда не отходила от малышки Джинни около сорока минут, расспрашивая ее о близнецах так, будто та им была никакая не сестра, а просто соседка; такая же, как и Лаванда, с весьма ранним активным либидо и непрочными принципами.       Разумеется, слушать чушь кудрявой сплетницы в пересказе от Рона Гермионе никогда не хотелось, поэтому и в этот раз, заметив возбужденное выражение лица своего парня, по давно отработанному сценарию, она быстро открыла учебник по травологии и принялась перечитывать эпилог. К сожалению, несмотря на деликатные и многочисленные разговоры с бойфрендом о вреде общения с Лавандой, Гермионе ещё ни разу не удавалось убедить Рона в том, что дружба эта была довольно-таки странной и отвлекающей. У него была куча академических долгов, переходящих с одного года в другой. И поскольку по большей части какая-никакая успеваемость Рона - была её чистой заслугой, безалаберность и глупые приоритеты Уизли — не могли не напрягать лучшую ученицу школы. Лаванда не могла дружить с ним просто так. Это понимали все.       Кроме Рона.       И сейчас всё было как обычно.       Он докладывал Брауновскую сводку новостей, активно жестикулируя и иногда срываясь на шёпот, будто выискивая одобрения для продолжения рассказа, мельком поглядывая на немигающую, словно не она только что доложила весь этот бред, Лаванду, как вдруг острый слух Гермионы нечаянно выдернул из потока лексического мусора, не подтвержденного фактами, знакомую, ненавистную фамилию. - Подожди, что?! — она вопросительно нахмурилась, с грохотом обрушив на стол тяжелый том по травологии.       От, разливающегося волной, звука упавшей книги, Рон нервно зажмурился и Лаванда в то же мгновение странно за ним повторила.       Гарри почти ржал. - Я вам говорю, он бросил своё имя в кубок. Вчера! Лаванда точно знает! — продолжил Рон, легонько толкая сплетницу локтём в бок, от чего лицо ее озарилось глупой, но искренней улыбкой. — Какой же болван, ему ведь уже ничем не отмыться...верно, Гермиона? - Малфой?! — прошептала Грейнджер, наклоняясь ближе к столу, предусмотрительно опасаясь оказаться услышанной.       Казалось, что имя Малфоя отныне воспринималось магией так же, как позывное для Реддла, и, потому его ни в коем случаем нельзя было произносить, по крайней мере так громко, как это делали её, не особо суеверные, друзья. - Он самый! — рявкнула Лаванда, гордо закинув нос к верху. - Дура! — подумала Гермиона.       Ошибка какая-то. - Встретимся на уроке, ладно? Мне нужно кое-куда заглянуть.       И пусть Грейнджер не любила лгать, но в ту же секунду ей резко захотелось смыться без лишних вопросов, словно побег этот был жизненно необходим. Тошнота подступала к горлу. И только Гарри с Джинни проводили подругу странным взглядом, не обращая внимания на отрешенного Рона, который, не поднимая, верно устремленных в тарелку, глаз, с неподдельным аппетитом уплетал отвратительно жирные сосиски, которые ему сейчас подкладывала Лаванда.       Был голоден и не мог ни о чём думать. Как и всегда.       Предугадывая его безучастность, с которой он, в первую очередь, давно свыкся сам из-за вечной загруженности друзей, Грейнджер отпила немного воды из кубка, закинула тяжелый том по травологии в сумку и вышла из-за стола, совершенно не боясь оставлять Рона одного...с такой то охраной.       Пусть в последнее время он и был особенно холоден и безразличен к её перепадам настроения, потому что почти всё по глупости или неопытности сбрасывал на менструацию или на её тактильную тоску по нему - так он думал -, она верила в этот союз, как в землю под ногами и небо над головой. Безоговорочно.       "Маленький кризис", как она это сама называла, начался с её приезда в Нору в начале августа. На тот момент он не писал ей уже два месяца, аргументируя свое решение, теперь уж навсегда укоренившейся, нелюбовью к письму и тем, что в каждом полученном ответе от неё прилагалось его же письмо, но с исправленными красной маггловской пастой грамматическими ошибками. Конечно то был совершенно дурной ход, но она честно надеялась на то, что надёжность и безусловное родство, понимание в их многолетней дружбе, перешедшей в отношения, легко объяснят это её беспокойство по поводу успеваемости и элементарную заботу, на какую она была способна. Но парень всё воспринимал по-своему, совершенно иначе. Рон очень не любил, когда его поправляли, но, к счастью Гермионы, Молли и Джинни, Гарри никогда не сочувствовал другу и не поддерживал возмущений того на этот счет, наоборот полагая, что если бы не Гермиона и ее нежные чувства, Рона бы давно отчислили. Героизм героизмом и заслуги младшего сына Молли и Артура перед школой никто отменять или, тем более, преуменьшать не собирался, но академическая неуспеваемость всегда была приговором в этой школе, так как считалось, что одарённые магией дети по некоему умолчанию не могли быть глупыми, в отличие от разношерстных магглов.

***

      Ничего так и не съев, она сорвалась с места и пулей выскочила из зала, чуть не сбив у самого входа какую-то малышку, попавшую вчера на Пуффендуй. И пока она шла, иногда срываясь на бег, будто опаздывая, в выручай-комнату — место силы — в её перепутанных мыслях вертелся только один вопрос: - Зачем он это сделал?       Быстро придумав повод для того, чтобы комната открыла свои гостеприимные, знакомые двери, гриффиндорка торопливо прошла вглубь и, сбросив по пути тяжёлую сумку с плеч, осела на пол перед камином одновременно нервно потирая ладошки в бесполезной попытке согреться.       И хотя в воздухе витал мороз, здорово напоминающий о, вступившей в свои права, осени, мысли её не могли достичь излюбленного порядка, к которому она приучала их с того момента, как осознала себя личностью; еще в глубоком детстве.       Холод не помогал. Совершенно. Она хотела понять себя, свою реакцию, которую легко было спутать с простой тошнотой, когда перед ее глазами всякий раз появлялась Лаванда. Ненавистная, всё портящая, Лаванда Браун. И этот Малфой...мерзавец.       Нервно заёрзав бедрами на ледяном полу, Грейнджер наконец достала палочку и проговорила «Инсендио». Поленья, оставленные еще отрядом Дамблдора, послушно загорелись и затрещали, мгновенно обдавая хозяйку волшебного огня уютным теплом и напоминая о веселых днях занятий с Гарри, которым когда-то подло помешал Малфой, теперь рвущийся в бой.       Так определенно было лучше. - Зачем ты это сделал? — прошептала она, не подозревая, что человек, который не давал ей покоя стоял прямо за спиной.       Затаившийся слизеринец бесшумно наблюдал за девушкой, нервно перебирающей в своих хрупких пальцах палочку, ловя взглядом каждое её движение и каждую её тень, словно кот, играющий с солнечными бликами, он водил ледяным, какой всегда была эта комната, взглядом по узкой, нервно подёргивающейся от остаточного холода, спине и не мог вообразить, насколько общество, в котором он родился, вырос и жил было обезумевшим, раз настаивало на том, что...в такие спины было необходимо бить кулаком, сталкивая человека в пропасть, в могилу... - Магглы...И что?! — думал он, по-настоящему наслаждаясь тем, что хотя бы на расстоянии мог видеть её — не гневающуюся на его грубость, которую он всегда с избытком выплескивал, чтобы не сорваться и не упасть тут же на колени, вымаливая прощение за годы унижений.       Но мгновение покоя, на то оно и мгновение, не могло продолжаться вечно. Гриффиндорка, ощутив спиной призрака, медленно оглянулась и невольно вскрикнула. - Что ты тут делаешь, грязнокровка? — со злобой прошипел парень.       Нападение — лучшая защита. В его случае — от самого себя. - Зачем? — тихо спросила она, но внутри все сжималось от боли. - В смысле «зачем»?       Раздражение, словно река, в мгновение разлилось в сердце слизеринца при виде оскорблённых глаз, осознанием собственной абсолютной беспомощности в потенциальной борьбе с теми, кто желал его удара по этой хрупкой спине, которую он с благоговением разглядывал мгновение назад.       Он не хотел быть чудовищем, но ударяя лишь словами, он думал, что так защищал её от нападения тех, кто мог нанести вред, не подбирая, подобно ему, силы и не раздумывая... - Зачем ты бросил свое имя в кубок? Что замышляешь?       Она уже знает. Все знают. - Давно ты перестала быть грязнокровкой, чтобы я открыто говорил с тобой? Вечно суешь нос туда, куда не просят, а потом твои «святые ребята» бегут и спотыкаются, чтобы спасти тебя. — прошипел Малфой. — Не вмешивайся, если еще хочешь наплодить в будущем рыжих уродцев от Уизли или слепых от Поттера. - Спокойнее, Малфой! — пропела Грейнджер, выставляя ладони вперед. — Не думаю, что тебе стоит ревновать.       Гермиона была очень довольна собой, когда после этой хлесткой саркастичной пощечины Малфой вдруг неожиданно залился краской. - Что ты там щебечешь? — прошипел слизеринец, медленно приближаясь к Грейнджер, от чего та по инерции начала пятиться назад. — Ревновать? Посмотри в зеркало и наконец пойми, что ревновать тебя невозможно.       Внешнее спокойствие Малфоя распаляло в мыслях Грейнджер огонь неподдельной злобы, многолетней и неприкрытой. - Ночной кошмар, а не соседство! Что же у Снегга с головой?! — подумала, хватаясь за палочку, Гермиона. - Не смей так говорить со мной! — она победно улыбалась, задрав подбородок чуть выше, не переставая почему-то при этом отходить к стене. Боялась его близости так, что и палочка, крепко удерживаемая правой рукой, вдруг показалась такой бесполезной. — Захотелось вдруг покричать от осознания тупости всех своих поступков? Милости прошу к Паркинсон или Гринграсс, а меня обслуживать свои расстройства ты не заставишь, ущербный придурок! — прорычала девушка. — Я ухожу, а тебе желаю удачно сдохнуть на турнире!       Гермиона медленно подняла сумку с пола, не скрывая победного ликования - он был в шоке - , и уже было направилась в сторону выхода, как неожиданно разгоряченный Драко подлетел к ней и со всей силы впечатал в стену, больно схватившись за шею, моментально отозвавшуюся инспираторным спазмом.       Инстинктивно, ловя маленькую порцию воздуха, она резко вцепилась ледяными руками в сжатый кулак на своей шее.       Бесполезно. - Я тоже не позволю обращаться так с собой, Грейнджер, ты же знаешь! — спокойный и уверенный тон пожирателя отозвался волной мурашек по стиснутой нежной коже, от чего она снова нервно дернулась, но безуспешно. То была мёртвая хватка. - А то, что? Меня убьют твои коллеги?       Дерзкая ухмылка не сходила с лица Гермионы. По больному. - Ты узнаешь, что я могу без моих пожирателей! — понизив голос, прошептал Малфой, закусив, перед тем как уйти, зубами раскрасневшуюся девичью мочку.

***

      Прошло две недели после того случая в выручай-комнате, но Гермиона и Драко вели себя совершенно непринужденно, будто ничего и не было. Скорее всего им обоим хотелось побольше спокойствия в этом году и меньше разборок. Вдобавок, староста девочек не могла никому рассказать о том, что специально поплелась в выручай-комнату, что встретилась там с Малфоем и что почти заплакала от, пронизывающей до кончиков пальцев, боли, когда он больно укусил ее за мочку, будто самый настоящий псих. Разумеется, он напугал её, но выдавать своё напряжение при каждой случайной встрече с ним в большом зале или на совмещенных занятиях, дежурствах, она не собиралась. Слишком много чести! Потому лучшим способом отмщения, по мнению, вразумлённой многолетним опытом вражды (не только с Малфоем), Грейнджер — было полное игнорирование психопатических выпадов нападающего.       Гермиона знала, что отсутствие реакции либо породит со стороны противника новую и бурную, которая выдаст в человеке идиота на всеобщее обозрение, что повлечёт за собой общественное порицание, либо полностью сведёт на нет все попытки того к противостоянию. Так и случилось. Он будто бы забыл про неё. И пусть это настораживало, но не могло не радовать, измученную плотным графиком, старосту девочек.       В это время уставшая, но довольная продуктивным днем, Грейнджер направлялась из общей гостиной старост к себе в комнату, сжимая в руках потрёпанный учебник по «Травологии», который всегда читала перед сном при том, что уже давно знала каждую строчку из книги наизусть, не подозревая о тайнах, с которыми столкнется.       Приоткрывая дверь в уютную комнатку с легким зёвом, она уже знала, что сейчас отложит ветхий том на полку и уляжется спать и, вероятно, так она бы и поступила, если бы, слегка сбитое дремотой, внимание её не привлек большой незнакомый пергамент, аккуратно сложенный на старом туалетном столике.       То была записка.       Отложив книгу на письменный стол, стоящий близ гарнитура, и одной рукой подавляя очередной, протяжный, детский зевок, свободной она взяла плотный пергамент в руки, сперва решив, что, наверняка, то был просто сюрприз от первокурсников, находящихся сейчас под ее опекой, но послание это было от...Джинни? Её почерк всегда выдавали странно написанные "Г". - Откуда она тут взялась? — пронеслось в голове гриффиндорки.       «Гермиона, я мало вижу тебя в школе, наверное это из-за того, что ты до сих пор пользуешься маховиком и посещаешь все предметы по выбору!       Глупо, что я пишу тебе письмо, но будет лучше, если мы не будем общаться какое-то время. Разумеется, я объясню тебе все, но чуть позже, а пока сделаем маленькую паузу. Поверь, это ради твоего блага! Хотела спросить только о Рональде. Как у вас дела? Все в порядке?       P.S. Никому не говори о том, что я пишу тебе. И прошу тебя доверять мне, сейчас я действую в интересах дружбы. Твоя Джинни».       С трудом отогнав все возникающие дурные вопросы относительно странного содержания письма Джинни, она сразу же принялась за ответ. - Что...за? — подумала Гермиона, усаживаясь на стул в мягкой обивке, к которой только предстояло привыкнуть, пусть она и жила здесь почти месяц.       В крыле старост всё было совершенно по-другому, словно территория эта была отдельной, странной планировки, квартирой...для двоих.       Она знала, что отвечать нужно быстро, пока подруга была еще горячей и, должно быть, напуганной... - Какая еще пауза? — злилась Грейнджер, понимая, что Джинни всегда было легко расколоть.       Ей хотелось деликатно вытянуть из младшей-Уизли больше информации, чем «...сейчас я действую в интересах дружбы», поэтому закончив с ответом, она прочла его еще раз вслух, дабы убедиться, что написала всё правильно.       «Джинни! Да, действительно, надо будет как-нибудь выбраться нам с тобой в Хогсмид или прогуляться по переулку в выходные. Я слышала от Вейн, что в магазине Малкин обновилась коллекция. И сдается мне, что по случаю турнира будет организован и святочный бал. Конечно, вероятность того, что он пройдет согласно традициям - очень мала и я понимаю, что до него еще так много времени, но ты согласишься, что сани нужно готовить летом, а в нашем случае платье лучше готовить осенью, пока богатенькие когтевранки все не раскупили.       Я с удовольствием куплю для тебя какое выберешь в качестве рождественского подарка. Об этом даже не переживай. Знаю, что будешь отказываться, но я не позволю тебе стушеваться и пропустить важный вечер, как в тот раз...С шестого курса родители переживают: все ли понравилось Джинни в Лондоне? Поэтому отказы не принимаются, к тому же...Молли и вся твоя семья столько для меня сделали.       Отвечаю на твой вопрос. С Роном мы видимся редко, но ничего не поменялось, все как и прежде, мы вместе и все хорошо. Иногда от него прилетает Эрл с милыми голосовыми посланиями.       Кстати! О Гарри! Думаешь я не вижу, как ты смотришь на него каждый удобный раз? Хочешь, я ему деликатно расскажу о твоих чувствах, а, Уизли?»       Напоследок одобрительно кивнув самой себе в зеркало туалетного столика, Гермиона с довольным видом согнула свой аккуратный ответ пополам и кинула его в пламя старого, но на вид крепкого камина со словами: - Гостиная Гриффиндор. Джиневра Молли Уизли.       И языки огня мгновенно сожгли кусочек пергамента.       Оставалось ждать. - Готов поспорить, ей просто нужно занять денег. Поможешь подружке? — пропел, неожиданно появившийся в дверном проёме, Малфой.       Сердце Гермионы пропустило удар. Подкрался, будто змея. - Какой же придурок! - Откуда ты...!? Заткнись! — прокричала она, не веря своим глазам. — Закрой дверь с обратной стороны и проваливай к себе. - Не знал, что магглов не обучают банальным правилам поведения. Совет на будущее: тренируйся давать воображаемое интервью потише, ты тут не одна, грязнокровка, помни об этом! — выплюнул слизеринец, с грохотом закрывая дубовую дверь, не в силах грубить ей дальше.       "Феликс Фелицис" он явно сварил неправильно.       Через пару мгновений письмо уже лежало у камина Джинни, пропуская через себя остатки дымка.       Относительно невозмутимый ответ подруги обрадовал младшую Уизли за исключением намёков о Поттере, поэтому, боясь получить второе и более гневное письмо от Гермионы, Джинни быстро принялась за ответ, игнорируя щедрость Грейнджер, которую никак, по гордости своей, не могла выносить, но не в этот раз...       Уизли знала, что староста гриффиндора не из тех, кто будет терпеть недосказанность, но опасаться было нечего, ведь Джинни всегда здорово сочиняла, как сама напрасно думала, будучи единственной девочкой в многодетной семье.       «Не нужно ничего говорить Гарри! Завтра суббота, пойдем в мётлы, но только по-отдельности. Постарайся сделать так, чтобы тебя не заметили Гарри или Рон. Когда придёшь, то садись за наш стол у окна. Там я тебе всё подробно расскажу о себе и Поттере. Спокойной ночи, Гермиона! Будь добра выполнить все, о чем я прошу. Знаю, точно знаю, что ты с ума сейчас сходишь от моих писем, но прошу тебя довериться мне. До завтра!»       Нервно щелкая суставами пальцев, она быстро сожгла письмо и плюхнувшись в кресло, зажмурилась и скрестила пальцы. Так всегда делали магглы в фильмах, которые им любил включать отец. Артур говорил, что, скрещивая пальцы, они так надеются на что-либо или просто о чем-то просят.       Для Джинни сейчас секунды длились, как часы и это было понятно. Она не могла найти себе места вот уже долгих, невозможно долгих две недели.       Младшая Уизли узнала обо всем вместе с Поттером, когда они сидели в гостиной около камина, как обычно, разглядывая карту ради забавы. Ничто не казалось странным, ведь все вели себя так же, как и всегда; МакГонагалл ходила по своему кабинету, Флитвик говорил со Снеггом, а приехавшие, с позволения Минервы, ради церемонии определения имён чемпионов турнира, близнецы возились с чем-то в туалете Миртл.       Все было в порядке. За исключением раздражающей отстранённости Поттера и...резко пропавших с карты имен Браун, а затем и Рона.       Заметив это, Джинни живо похлопала Гарри по плечу, словно увидела акромантула, от чего он резко отпрянул от спинки дивана и принялся протирать старые очки, не веря своим глазам.       Оба они точно знали, что скрыться в Хогвартс можно было только в выручай-комнате, об этом Фред и Джордж заботливо предупредили Гарри на третьем курсе, но исчезновение сокурсников показалось им весьма и весьма странным: сначала они стояли совсем близко друг к другу, а их имена, прежде, чем исчезнуть с карты, буквально наслаивались друг на друга. Будто глюк.       Разумеется, сначала друзья не придали этому никакого значения. - Мало ли, что могло случиться, может быть карта наконец пришла в...непригодность...— обоюдно, не разводя паники, решили они, не веря на полном серьёзе в свои догадки.       В глубине души Гарри понимал, что история с Петтигрю была и остаётся неоспоримым доказательством того, что карта лгать не могла и не может, но подобное исчезновение повторялось изо дня в день, иногда в разные временные промежутки, но регулярно, поэтому решив с Джинни, что ребята, наверняка, просто практикуются в заклинаниях, ведь больше Рону было не с кем этим заниматься, поскольку Гермиона была теперь очень занята, Поттер решил не вмешиваться. Он ни о чем не расспрашивал Рона на протяжении тех странных десяти дней, но абсолютно каждый вечер Лав и Рон были в выручай-комнате, иногда исчезая тем странным образом, иногда по отдельности. И это настораживало и без того беспокойного Гарри. - Как бы чего не случилось. — думал он, не смея вмешиваться, будто опасаясь узнать то, что ему знать вовсе не хотелось.       Гадкие мысли часто посещали его, но сомневаться в друге...       Безучастность была спасением, но, водясь с Джинни, Гарри также понимал, что терпению её оставалось недолго. Она не выносила загадок и потому в день, когда она взорвалась криком, заметив странное, сытое выражение лица Рона за одним из ужинов в большом зале, которые они теперь проводили без загруженной пчёлки Грейнджер, по поводу отрешённости игроков команды по квиддичу, в которой она теперь была капитаном, Поттер не без сомнений тем же вечером, но все же решился на вылазку в комнату, которую ему давно предлагала Джинни, чтобы проверить теорию о поломке карты, в которую они оба не верили или другую теорию, более отвратительную, в которую не хотели верить.       Принятое решение - выйти раньше времени свидания подозреваемых -, чтобы иметь возможность укрыться под мантией невидимости где-нибудь в уголке выручайки, как называл эту комнату Фред, было очень хорошим и прагматичным. Джинни была умницей и блестящий план, давно ею приготовленный, обещал отсутствие даже малейшего провала. И Гарри верил ей.       Аккуратно пройдя вглубь помещения, держась за руки и осматриваясь по сторонам, дабы не пропустить заявившихся раньше обычного времени - Рона и Лаванду -, они наконец уселись в ожидании у камина, мысленно утешая друг-друга тем, что вылазка эта не имеет смысла, ведь Рон — это Рон, лучший друг, милый сын, хороший брат и добрый парень; но прошло едва ли не больше получаса, как в комнату влетела диковатая парочка.       Все происходило очень быстро.       Он очень торопился, раз не жалея одежду девушки, буквально срывал ее зубами, одновременно целуя шею, щеки и губы Браун. Будто животное. Лаванда поцелуям отвечала, поэтому всякие сомнения относительно неверности Рона у шпионов, скрывающихся под мантией в углу комнаты, развеялись так же скоро, как и желание находиться в этом отвратительном, навсегда осквернённом, месте.       Он изменял Гермионе с Лавандой.       Осознав кошмар своего положения, Джинни инстинктивно прикрыла рот рукой в попытке сдержать рвотный рефлекс, который спровоцировал голый вид ее родного бестолкового братца, а Гарри, казалось, молил об отключающем; он быстро закрыл свои уши руками, мельком взглянув на заплаканную, придушенную ситуацией, Джинни и зажмурился, лишь бы не слышать мерзкие лобзания и вздохи беспринципной парочки.       Самое большое разочарование в жизни. Подлый, гадкий адюльтер.       И в головах обоих вертелось только одно: - Какого черта Рон? Как ты мог?

***

      Шокированные, не помнящие обратного безмолвного пути до гостиной, друзья сидели в креслах перед камином в полной тишине. Молодые, горячие сердца разрывало чувство разочарования, особенно ярко воспринимаемое по юности, несправедливости и грусти. И пусть на благо, навсегда уже потерявшего доверие, Рона, в гостиной Гриффиндора никого не было и они могли побыть со своей травмой наедине — мысль об исцеляющем одиночестве не утешала, будто уединение это было просроченным бадьяном, который, находясь в старой аптечке, всё еще нагло давал надежду на излечивание, которому на самом деле не суждено было случиться. Казалось, что в этой безмолвности они были еще уязвимее, чем тогда...в выручай-комнате, наблюдая и слыша ужасное предательство. Они сидели в ожидании серьезного разговора, подстерегая Рона, который все еще где-то шатался и не смели произнести ни слова, боясь нарушить тот мнимый баланс, который удерживал обоих от взрывной истерики, право на которую они имели.       Гарри не желал смотреть положение друга на карте, боясь вызвать тот особенный приступ гнева, с которым отождествлялись все его выходки вне школы при жизни с Дурслями. Рискованная злость, граничащая с бешенством...таким он был лишь несколько раз в жизни, но, то насколько это было...ярко, страшно и некрасиво — этот отпечаток, осадок и однажды запечатлённое в памяти дикое отражение в зеркале останавливали теперь от проявления всяких дурных, как он сам их называл, эмоций. Вдобавок, кое-как пережив потерю Сириуса, Поттер отныне считал себя человеком более, чем взрослым, и потому старался больше не позволять себе тинейджерские гормонально-эмоциональные всплески, выливающиеся в маскулинную, так сильно презираемую им, агрессию, которая всегда сильно мешала бороться с демонами, и без того в нём временами преобладающими.       Джинни же, так и не решившись высказать своей мысли вслух, видя растерянность и потерянность Поттера, которого любила, а потому и жалела, решила про себя, что брат, должно быть, пошел принять душ, ведь Лаванда уже давно спала в комнате девочек. В этом она была абсолютно уверена, когда заметила кудрявую, растрёпанную голову, уткнувшуюся в подушку, вернувшись в спальню, чтобы переодеться из-за не покидающего ощущения мерзкой липкости. Каких сил стоило — проигнорировать порыв, подталкивающий кинуть проклятье в голову Браун — знала только она одна.       Они сидели в тишине, неосознанно лелея странную надежду, что сегодня, этой ночью никакого разговора, к которому они совершенно не были готовы, не состоится. Они надеялись, что Рон ушел помогать близнецам или бедному Хагриду...или просто исчез, что было бы лучше всего. Ни Джинни, ни Гарри не хотели его видеть, не хотели слышать. Не сегодня. Не сейчас, когда, прогуляв - не понять где - около десяти минут, он завалился в гостиную с глупой, подлой, довольной улыбкой и вопросительным взглядом.       Бедный Гарри.       Он в мгновение подлетел к предателю и схватил того за грудки, прижимая изменника к стене с такой силой, какую прежде никогда в себе не ощущал. Очередной приступ агрессии, который он не сможет себе простить. Из-за него. Бывший лучший друг.       Злость была неимоверной. - Рон! Мерзкий ты придурок! Что ты себе позволяешь? — прокричал Гарри, ощущая ненависть, обернувшуюся сплитом. К нему и к самому себе — за одно и то же, за слабость.       Казалось, что стекла в оправе вот-вот дадут трещину. - Эй, с ума сошел! О чем ты говоришь? — резко оттолкнул Рон, тут же замирая, заметив прицел у своего лица.       Гарри направил свою палочку...и решался, это он точно знал, на проклятие. Сердце билось, как бешеное. - Решил, что попал в команду и теперь тебе все можно? Ты подумал о Гермионе? Скажи, ты хоть о ком-нибудь подумал, когда решил спутаться с Браун? — злобно прорычал Гарри, больно вдавливая кончик палочки в пухлую, усеянную веснушками и следами от помады, щеку Уизли.       Джинни не верила в происходящее и тихо плакала, закрывая лицо руками, не в силах смотреть на брата. Она стояла позади Гарри и готовилась в случае чего остановить того от непростительного. И хотя в этот момент гриффиндорка больше всего ненавидела именно Рона, а не, по обыкновению, Малфоя, Лестрейндж или Реддла, она понимала, что причинение вреда ее брату подвергнуло бы Гарри немедленному исключению, а Рон сейчас не стоил таких неприятностей. Не тогда, когда Гарри был сломлен из-за рухнувшей на него ответственности вместе со скорбью от потери Альбуса — единственного человека, за исключением незаменимой, не заслуживающей всего этого ночного кошмара, подруги, которому она могла бы доверить Поттера. - Все ясно, вы все знаете! Я мерзкое животное для всех вас, вы имеете право меня ненавидеть. — пытался реабилитироваться Рон, распаляя, неумело подобранными словами, в лице Гарри еще большую ярость. Ещё никогда Джинни не видела Поттера таким злым. — Я с ранних лет дорожил дружбой Гермионы, потому что очень сильно ее любил, а сейчас на меня что-то нашло и я сорвался... — заикнулся Рон. — Мне не суждено стать тобой, Гарри, я никогда не назовусь «золотым мальчиком». Не идеален. Даже в соперничестве со своими братьями я никогда не буду первым в глазах матери.       Гарри и Джинни не верили своим ушам. - Откуда в нем всё это? - Я умоляю лишь об одном, не говорите ничего Гермионе! Я по-прежнему ее люблю, я..яя не хочу ее терять. — снова он заикнулся на её имени. — Я забуду эту связь с Лавандой, будто бы ее и не было...только пообещайте молчать. Не говорите! — свалившись на колени, просил Рон, стыдливо прикрывая глаза руками, не смея взглянуть на сестру.       Он знал, что Гермиона давно стала членом их большой семьи.       И страх оказаться изгоем был сильнее, давно поселившейся в нем, нелюбви или любви, не приносящей столько эмоций, сколько ей приносить было должно.       Этим теперь занималась Лаванда, сумевшая раскрыть в нем потенциал, который так долго сдерживался нравами недостаточно любимой Гермионы, что упрямо отказывалась от перехода на пресловутый новый, так горячо желаемый им, уровень. Он все разрушил, но вполне сознательно. Жаль было лишь годы и теплоту, что они дарили, заставляя удерживать Грейнджер около себя так непозволительно долго. Ради забавы, ради...будущего, обещающего славу, почёт, зависть окружающих, которую он так жаждал заметить в глазах тех, кто над ним когда-либо смеялся. А теперь, когда мечты могли остаться мечтами, он испугался, по-настоящему, не в силах сопротивляться алчности и остаточной любви, что ещё теплилась в нём по отношению к Гермионе.       Мечта о лучшей жизни. Об исправлении и избавлении от черноты. Все это могло произойти только рядом с ней.

***

      От воспоминаний Джинни бросило в дрожь и тряхнув отрицательно головой в попытке избавиться от вновь подступившей тошноты, девушка подошла к камину, чтобы забрать ответ от подруги, что уже с минуту дымился, просясь в женские руки.       «Договорились, завтра в час дня. Спокойной ночи, Джинни!»       Прочитав письмо, она отправилась спать, совершенно не понимая: как будет завтра смотреть в глаза подруге, которую любила, как любят только семью. И грустная улыбка не сходила с бледного лица. - Когда всё пошло не так ? — думала Джинни, вспоминая свои эмоции.       Заметив толику безумства в глазах Рона в ту злополучную ночь, они поклялись ничего не говорить при условии, что тот навсегда забудет о Лаванде. Обоим одинаково странно показалось, что в случае отказа тот что-нибудь бы с собой сотворил...       Ей было так жаль Гарри. И себя. И Гермиону. - Бедная, бедная пчёлка. — шептала она под нос, крепче сжимая себя за костлявые плечи.       И ещё не начавшийся день обещал быть ужасным.

***

       Джинни уже сидела в метлах за вторым столиком у окна, их столиком, как они и договаривались прошлой ночью. Она никак не могла придумать тему для разговора, ведь в письме обещалась что-то рассказать о себе и Гарри, а единственное, к сожалению для безответно-влюбленной Джинни, всё, что связывало её с Поттером — заключалось в непривлекательной клятве - хранить молчание относительно предательства Рона.       Изгрызенные, за эти изматывающие сутки, ногти, казалось, отдавали эмоциональной болью и служили отвлекающим акцентом от, поглощающих молодое сознание, страданий. Не то, чтобы это сильно помогало, но начинать резать себя снова...она не решалась. Не сейчас, когда Гарри требовался друг, разделяющий издержки дружбы с её братом.       Совесть сокрушалась немым криком.       Для Гермионы этот год был очень тяжелым, она наложила на своих родителей "Обливиэйт", ее сделали старостой, а турнир, который неизвестно какими потерями обещал закончиться и грядущая война с Реддлом очевидно тоже не обещали ей ничего хорошего.       Джинни понимала, что если всё же решит рассказать правду, то Гермиона...может просто не выдержать. Она и без того была очень уязвима. И пусть Джинни никогда не видела её потерянной — вероятность причинить, напрочь сокрушающую известный, чистый дух подруги, боль была такой очевидной, такой яркой и реальной…И эта ответственность пугала.       С другой стороны был риск потерять ее навсегда. Они никогда раньше не лгали друг другу. И зная обостренное чувство справедливости Грейнджер, Джинни боялась, что та никогда не сможет простить ни ей, ни Гарри это предательское молчание, которое выставляло ее дурой. Это то, что она никогда не любила, ведь была совершенно гениальна во всем, за что бралась и никогда не выносила халтуры ни в отношениях, ни в деле.       В любом случае — это была ответственность. Решение, очень важное, способное всё разрушить или же сохранить, но скорее всего, временно.       Джинни трясло и бросало из стороны в сторону, пусть она и сидела неподвижно, не мигая смотря в заколдованный дартс, что висел на стене, украшенной снимками постоянных посетителей этого легендарного места, в котором они провели так много времени, счастливого времени, возбужденный, отравленный постыдной тайной, разум боялся навсегда разрушить все хорошее, что у них, у Гермионы было, подкидывая повод в очередной раз ухватиться зубами за заусенец и разодрать кожу до крови или столовый нож, что так некстати лежал на салфетке.       Она мучилась. От принятого решения. - Важно только ее здоровье! — утешала себя Джинни, решив, что ни за что не пойдет на откровенность, но...попробует воплотить в жизнь план, в котором Гермиона сама бы обо всем узнала или приняла независимое, самостоятельное решение...расстаться. - Так будет лучше. Естественнее. — думала Уизли.       Сердце бедной Джинни пропустило не один удар после той злополучной ночи, когда она всякий раз видела Гермиону в коридоре или большом зале. Уставшая, но счастливая, успокоенная чувством стабильности и надежности. Пчёлка. Ничего и не подозревает, летает из угла в угол, собирает нектар, помогает людям, забывает про себя, помнит о других.       Прямо как сейчас.       Ищет Джинни взглядом, а отыскав — почти срывается с места. - Дитя.       Подойдя к свободному стулу, демонстративно не глядя на подругу, Гермиона сняла свое легкое шоколадное пальто, которое создавало красивый контраст с медовым оттенком ее волос, оставшись в свитере с первой буквой имени, давно не по размеру связанным Молли, от чего Джинни нервно поморщилась. Точно такой, точно такого же горчичного цвета носил Рон.       Прежде, чем кто-либо из них начал разговор, девушки обменялись теплыми, скучающими взглядами и молча обнялись. Обеим казалось, что не виделись они целую вечность, хотя и прошло чуть больше половины месяца, тоска, ощущаемая подругами, при самом коротком расставании, наступала словно по команде, стоило им затеряться в толпе, в учебе, обязанностях или...как сейчас - тайнах. За годы учебы они стали настоящими сестрами, которые не могли долго существовать по отдельности; знали друг друга, как себя лично, понимая и чувствуя все импульсы, казалось, на расстоянии. Потому, ощущая кожей напряжение и скованность Джинни, как всегда выдаваемые багровыми веснушчатыми щеками и агрессивными щелчками суставами пальцев, инициативу заговорить первой взяла на себя Гермиона. - Джинни, ты хоть представляешь как я соскучилась по тебе? — с улыбкой произнесла она, на что Уизли лишь сильнее залилась краской и согласно моргнула в ответ. — Нет! Я так не могу! — вскрикнула Грейнджер, ближе наклонившись к столу. — Что у тебя случилось, черт возьми? Что происходит? Что это за письма такие? Что все это значит? - Гермиона, пожалуйста! — прошипела Джинни. — Будь тише, я всё расскажу! Я...яя... — тянула она, пытаясь подобрать правильные слова. — Яя...люблю Гарри! Люблю и собираюсь его сс...соблазнить. Вот! - Дорогая, ты сейчас серьезно? — ответила Грейнджер, не веря своим ушам. Она знала об объекте любви младшей Уизли, но неужели все было настолько серьезно? - Многое пропустила! — печально заключила она.       Всё ее время теперь отнимали работа старостой и учеба, в которую она погрузилась в попытке сбежать от разочарований, преследующих ее этот отвратительный, напряженный год. Помогало ли это? Времени не оставалось даже на главное. На любимых людей, еще не покинувших ее по собственному желанию, из-за какого-либо несчастного случая, особенно вероятного в последнее время или из-за "Обливиэйт" — спасительного проклятия. Но спасало ли это от вечных, бесконечных думок, высасывающих из молодого организма все соки? Едва ли. Иначе бы кожа ее не была такой бледной, а глаза потухшими. - Абсолютно! Хотя, знаешь, у меня депрессия из-за этого, я в своих способностях не уверена, — ответила Джинни в попытке сменить больную тему на другую такую же. — Как у вас с Р...рональдом? - Детка, насколько мне известно, Дин никому на слабость твоих способностей, как ты смешно выражаешься, не жаловался. Не будь странной, это идет только Луне. — прошептала Гермиона, выжидающе глядя на подругу, от чего Джинни стало только неловко.       Она ненавидела вспоминать свои прошлые отношения и не могла никому простить этой темы, кроме Гермионы; все время поддерживающей, помогающей оставаться в себе во время того всплеска эмоций, что ей довелось испытать в романе с Томасом, о котором позорно гремела вся школа весь прошлый год, пока в один из выходных вечеров Поттер не закрыл рот Лаванде, а заодно и всем другим сплетникам, чересчур громко обсуждающей случайно пропавшее письмо любовного, или лучше сказать, интимного характера от Дина из её тумбочки. - Мы долго не виделись, но я думаю, все по-прежнему, все хорошо. А почему ты спрашиваешь? Уже второй раз кстати! — ответила Грейнджер, решив закрыть тему личной жизни Джинни. - Просто я часто вижу его с нашей сплетницей, я даже решила, что вы расстались... - Не расстались, — спокойно ответила Гермиона, выводя пальцем вязанный узор на рукаве. — но ты думаешь, что я должна волноваться об этом? - Не должна! — пронеслось в её мыслях.       Не должна, потому что знала его тысячу лет или даже больше...Не должна, потому что любила его и видела свое будущее только с ним, потому что чувствовала ту специфичную, скованную, но настоящую, как она думала, как оба они думали, любовь в ответ и принимала ее, надеясь на развитие чувства. - Не знаю, я же не подслушиваю о чём они там болтают все время. — пропустила нервный смешок Джинни. — Ладно, не думай об этом! Я просто так сказала, у меня же ничего сейчас интересного не происходит, вот и уподобляюсь Браун, высматривая в чужом поведении того, чего нет. — продолжила она, устало закрывая лицо руками. — Говорю ерунду какую-то, прости. - Ничего... — сочувствующие ответила Грейнджер, протягивая подруге руку. - Что думаешь на счет того, чтобы завтра со мной и с Гарри... — заметив переменившийся взгляд подруги, Джинни пропустила смешок и манерно выдернула свою руку. — Перестань! Пойдешь с нами к Хагриду в семь? Ему сейчас несладко. - Только за! — пропела Грейнджер, мило щёлкнув Джинни по носу. — Ну? Может пойдем?

***

       Часы длились , как минуты.       Они обошли, кажется, весь косой переулок и весь Хогсмид, болтая без умолку.       Ещё бы, она ведь ничего не знает.       Они обсуждали все подряд, был это святочный бал или нелепо одетая женщина, которая выходила из лавки Зонка, и никак не могли наговориться. Подруги смеялись, шутили и резвились совсем как дети, у которых не было никаких проблем, забот или обязательств, обсуждая красивых молодых парней, по-дурацки выбирающих приворотное зелье, по всей видимости работающих в Министерстве. Представляли себя взрослыми и самостоятельными в...мирное время, мечтали о свободной жизни и свободе любить тех, кого так любить хотелось, не обращая внимания на мешающих сплетников и профессоров, порицающих любые проявления чувств на публике.       Молодая энергия дружбы утихла лишь под сумерки, когда солнце скрылось из виду, приглашая лучших студенток Хогвартс обратно на его территорию. На эти несколько часов Джинни и думать забыла о том, что случилось несколько дней назад.       Почти.       Она забыла, что именно ей было суждено разоблачить Рона, забыла о душевной боли, которая терзала ее от неразделенной любви к Поттеру, забыла, что самым ужасным человеком в ее жизни был Рон; старший брат и парень лучшей подруги. Она все это забыла, пока, не дойдя до главных ворот, ярко не осознала ужас своей жизни, давно оставленной будто бы светом, от того, что тут им просто придётся разминуться.       Она больше не могла терпеть расспросы брата о том, насколько хорошо ей удается держать клятву молчания. Джинни не могла его видеть и больше не могла, не имела никаких сил избегать единственную подругу. Потому, наспех поцеловав ее на прощание, она ринулась бежать в крыло Гриффиндор, чтобы скорее попасть в комнату, забыться сном и наутро, на свежую голову, придумать способ разорвать тот порочный круг, что отравлял жизнь им всем. - Она такого не заслужила! — кричала совесть, пока удаляющаяся фигурка Грейнджер махала рукой, не чувствуя ни капли подвоха.       Глаза Гермионы по-настоящему сверкали.       Так хорошо в последний раз она чувствовала себя тогда, когда приезжала к родителям на летних каникулах. И хотя она была уставшей и вымотанной, усталость эта была приятной, тянущей в сон с красивыми, цветными сновидениями, где не было войн, Малфоя, жестокости, что была синонимом его персоны, и несамостоятельных первокурсников, донимающих ее бесконечными вопросами. Усталость была той, на которую соглашаются, когда решают провести день с пользой, с удовольствием, потому самочувствие ее было совершенно другим, а настроение и легкий, совсем едва заметный, но такой нужный, румянец горел огнем и ощущением бешено разливающегося серотонина в жилах.       Смешно спотыкаясь на каждой ступеньке, она плелась с дурацкой улыбкой на лице, предвкушая, как обмажется маггловским увлажняющим кремом и рухнет на кровать, чтобы прокрутить в памяти день и не успев дойти до момента встречи с Джинни, уснуть глубоким, детским сном. Потому, отпирая дверь, ведущую в серую гостиную, она совершенно не позаботилась о тяжести петель, так громко вернувшихся в свое исходное положение, когда решила пройти вовнутрь, не надеясь там увидеть ничего или никого нового, ведь час был уже поздний.       Она валилась с ног и мечтала не рухнуть прямо в гостиной. От сна, пока не открыла дверь и от шока, пока не открыла глаз, когда зажмурилась от грохота.       И пусть комната в это время всегда пустовала, сейчас, именно сегодня ее освещало множество свечей, едва не потухших от шумного изумленного вздоха растерянной гриффиндорки, а в воздухе парил аромат каких-то цветов и свежего заваренного чая. Поленья в камине стучали в такт сердцебиению, придавая, обычно напряжённой, атмосфере этой комнаты домашний уют и спокойствие, которые ей доводилось испытывать раньше только в трёх местах: гостиной Гриффиндор, дома и в Норе.       Зайдя на порог гостиной, Гермиона кое-как смогла подавить в себе восторженный крик, странно побоявшись выдать свое присутствие, которое при этом уже давно выдал грохот, с которым за ней закрылась входная дверь. - Идиотка! — пронеслось в голове, как она подумала, обоих.       Он сидел на диване и читал книгу, ни разу не подняв свой холодный взгляд.       Его безучастность и, признаться, странную отрешенность, отказ от перебранки, Грейнджер расценила не иначе, как помилование Мерлина, потому немного помедлив, она скорее прошла в свою комнату, прочно закрыв за собой дверь, опасаясь вновь услышать непрошеные комментарии соседа, которого не могла выносить, как не могла выносить только Реддла или Лестрейндж.       Он навевал страх и ощущение того, что реванш, который он негласно будто бы пообещал взять за ту сцену в выручай-комнате, очень сильно настораживало ее сознание, блестяще умеющее додумывать то, чего не было и не предвиделось. Погрязнув в работе и учебе, она разучилась читать по лицам и потому в последнее время не замечала отпечатка точно такой же усталости на лице Малфоя, какой имела сама. Он был не в силах ни грубить, ни спорить, ни вредить. Он мечтал о том же, о чем мечтала она сама — о будущем без проблем и сиюминутном покое. Но репутация человека и предубеждение, возникшее в ее сердце, не способствовали разоблачению в нем потерянного, несчастного человека, которому была нужна помощь и отдых. Потому, как обычно, испугавшись потенциальных неприятностей, что преследовали ее при каждой, любой стычке с Драко, она поспешила убраться подальше, лелея мечту о прекрасном завершении дня, сыграв и себе и...ему на руку.       Стоило резной двери закрыться, Малфой быстро погасил огонь в камине, задернул шторы, оставил чай и тихо, крадясь, подошел к непробиваемой стене, что разделяла их на счастье друг-друга. Для нее ради покоя, ощущения безопасности, а для него ради ощущения стабильности, так сильно необходимого любому неполноценному человеку, каким он и был, когда начинал думать о ней и своей жизни...без неё, за пределами школы. Как и сейчас.       Умный, жестокий и расчётливый против сломленного, потерянного и испугавшегося.       Он ненавидел себя. За слабость и причины ее присутствия одновременно.       Бесспорно Грейнджер была красива и заслуживала поклонения. Он не мог отрицать первородной похоти к ней, не мог не замечать этого в глазах однокурсников, чопорно презирающих ее из-за происхождения. Его реакции, мужские реакции других на нее были нормальным явлением. Но прощать это себе? Позволять? Он не мог свыкнуться с мыслью о том, какую...огромную власть имела эта девчонка. Над ним. И одновременно, не ощущая к себе презрения за давно пробудившееся чувство, не мог свыкнуться с действительностью, в которой этот интерес порицался и почти преследовался по закону. - Маггла.       Они не могли быть вместе. Он не мог быть с ней. Но реальность эта была завязана не из-за предубеждений, ему было плевать на кровь, а из-за опасности, в которой ей пришлось бы жить, а если говорить точнее, то существовать, если бы когда-нибудь случилось чудо и она смогла бы приоткрыть прочные, непробиваемые, избирательные двери своего дорогого сердца, в котором ему не было места. - Гермиона Грейнджер. Гермиона Грейнджер. Гермиона Грейнджер. — вертелось в голове у Малфоя.       Настолько сильно он любил ее, порой смешивая эту любовь с ненавистью к себе, иногда переливающуюся в ненависть к ней самой. Зная, что она никогда не будет с ним, что он никогда не сможет до нее дотронуться, как хотел бы, он был не силах разлюбить ее. И это было хуже горящей, отравляющей метки, хуже бездушного отца и отстраненной матери, что не отпускали его.       Слушая едва слышное детское сопение за дверью, охраняя ее сон, он знал, что она навсегда останется в его сердце.       И это было правдой, возможно единственной правдой, с которой он был согласен прямо сейчас в своей странной жизни, обогащенной ложью, предательствами, наблюдением за преступлениями против природы, трусливым бездействием в эти моменты, нескончаемой депрессией, ощущением безысходности и предвкушением темного будущего, лишенного даже намека на присутствие Грейнджер. Сейчас. В момент, когда где-то в коридорах замка Рон Уизли нарушал клятву, данную Поттеру и сестре. Клятву, связанную с счастьем горячо любимой, недосягаемой заучки, что отравляла разум долгие, мучительные годы.       Уставший, вымотанный службой, учебой и непроходимым несбыточным желанием успокоиться хотя бы на минуту, он решил покинуть гостиную, когда она наконец уснула и перестала переворачиваться, собираясь отправиться на прогулку, которую позволял себе в особые дни, когда Филч укладывался спать пораньше из-за жалоб на магнитные бури, сопровождающие перемену каждого сезона, на сон грядущий по крылу старост и подумать о чем-нибудь более насущном в попытке вызвать хотя бы подобие сонливости. Подкатывающее возбуждение не давало ему расслабиться; хотелось свидания с женщиной, драки, выкуренной пачки или лошадиной дозы снотворного, но не сна, что был так необходим человеку, которому грозило участие в турнире.       Он знал, что чемпионы определятся уже послезавтра. И тогда, если молитвы его будут услышаны, он понимал, что навсегда потеряет возможность...быть свободным хотя бы в той степени, что была ему доступна сейчас, когда он был старостой мальчиков, её соседом, когда был вдалеке от семьи. Потому, то спускаясь, то поднимаясь по лестницам, блуждая по знакомым коридорам в попытке отвертеться от мыслей, ужасных, изматывающих мыслей о себе и Грейнджер, изнывающей от наслаждения под весом его тела, распаляющих ту особенную головную боль, с которой он давно сжился, стоило гормонам сделать очередной выброс, призывающий к действиям, он наконец вышел на этаж старост без надежды на приятные сновидения, решив поскорее пробраться в ванную, чтобы умыться ледяной водой, возможно, удовлетворить себя и вернуться в спальню.       Но когда резная, мраморная дверь ванной старост наконец стала приближаться по мере уверенных шагов, Малфой, преисполненный желанием как можно скорее уединиться со своими порочными мыслями, уловил странные, еле слышные тихие женские стоны в ванной старост, и шаг его по инерции ускорился, подогреваемый детским интересом и некоторым разочарованием.       Остаться наедине он уже не мог, но узнать кто именно мог бы этому помешать в столь поздний чай...было такой же приятной идеей, как и мысль о самоудовлетворении под влиянием любимого, прочно засевшего в голове образа юной женщины, давно пленившей его разум.       И потому, когда, сменив уверенность на осторожность, он, с досадой попрощавшись с планами, отворил дверь, светлое лицо его озарило неподдельное удивление, так редко посещающее мужские черты.       И это было весело. Как он и рассчитывал.       Пара, занимающаяся сексом. И это точно была та заноза в заднице из Гриффиндора, о которой ходило много странных слухов на предмет сексуальных навыков и прихотей.       Лица, прижимающего Браун к стене, было не видно, но долго думать Малфою не пришлось, ведь это определенно был Уизли; большая рыжая голова и смятая у ног клетчатая рубашка, что была ему мала в спине. Та самая рубашка, что так нравилась Грейнджер.       Он узнал его сразу. - Отврат! — подумал слизеринец.       Рон Уизли.       От близнецов он отличался ростом и рыхлой кожей. Более того, все знали, что девчонки у Фреда и Джорджа, гостивших сейчас в школе, всегда были, так скажем, другого уровня. Они пользовались большой популярностью и могли заполучить любую. В числе их любовниц числились даже слизеринки с младших курсов, о чем Малфою всегда было известно, потому, завидев Рона, ненавистного, недостойного даже её приветливости, не говоря уже о той долгой дружбе, за которой ему приходилось наблюдать, он расплылся в довольной улыбке, специально громко покашляв для привлечения внимания, от чего парочка смешно стукнулась потными лбами, когда резко повернулась на звук.       Заметив залитые краской лица, смущение и некий страх в глазах обоих, ведь все же он был старостой и мог доложить о нарушении порядка декану, он лишь довольно хмыкнул себе под нос и вышел из комнаты, не желая лицезреть непривлекательный, голый, усеянный веснушками, вид Уизли, которого не мог выносить из-за той странной, незаслуженной приближенности к Грейнджер, которой тот пользовался каждый день; часто явно из корысти, ведь она все время помогала ему, часто не успевая помочь себе, выдавая нехватку времени спутанными волосами, за которыми обычно всегда следила, или смятой мантией.       Он всегда всё замечал и точно знал, что не воспользуется этой историей и ни за что не отнимет у Гриффиндора баллы, потому что видел и знал...какой была она уязвимой и загруженной сейчас, в моменты перегрузки из-за наплыва гостей и новых лиц в замке, потому, когда запыхавшийся Уизли резко оттолкнул девушку и рванулся вдогонку Малфою, натягивая по пути брюки, как решил Драко, завидев краем глаза рыжую голову, видимо ради объяснения мотивации для уединения в надежде спасти факультет от снятия баллов, он не остановился, продолжая путь в спальню, лишь решив подразнить Уизли реакцией, обещающей неприятности. - Пусть помучается! — решил Малфой.       Он действительно пытался что-то объяснить Драко, упорно не слышащему просьбы остановиться, но дыхание гриффиндорца было настолько сбитым, что из уст его вырывалось только: - Малфой! Мал..Фой..Малфой, стой же ты! Малфой, ты ей ничего не скажешь! — все еще мчался Рон, тщетно пытаясь нацепить рубашку. - Не говорить кому? — заулыбался слизеринец, наконец развернувшись лицом к Уизли. - Гадость какая! Прерывать секс ради спокойствия старой кошки. — пронеслось в мыслях Малфоя, прежде, чем он снова развернулся и зашагал дальше, от чего Рон лишь ускорился, обгоняя слизеринца. — Кто еще так любит МакГонагалл? - Гер...Грейнджер, не говори ей ничего! Только не ей... — пробормотал он, хватаясь за бок, не в силах заглянуть в холодные, возвышающиеся над ним, глаза.       Сердце Малфоя пропустило удар. - Они...пара?! — заключил он, когда неимоверная злость в ту же секунду переполнила отравленный разум. — Он...и ОНА?       Увидев в глазах, что наконец поднял Уизли, мольбу и просьбу провинившегося....парня, Драко, не выдержав потрясения, схватил того за грудки, а затем одним ударом, упавшим на лицо, откинул Рона метра на два — не меньше. Казалось, что окровавленный кулак сейчас разломается на куски от столкновения с физиономией рыжего подонка. Боль была пронизывающей, но кричать хотелось не от нее, а от того, что Грейнджер...его Грейнджер...встречалась с человеком, променявшим ее на посредственную девчонку с сомнительным прошлым, а он даже не подозревал об этом... - Как долго?! — думал он, не веря своим глазам и ушам, продолжая наносить удары. - Как долго?! — наконец прокричал он, хватая Уизли за ворот рубашки. — Как долго вы вместе, отвечай?!       Лицо Рона быстро стало похоже на старую палетку художника с красками, которую давно не мыли. Багровые и синие кровоподтёки растеклись по скулам и носу гриффиндорца, он был в прострации и уже с полминуты никак не реагировал на удары. - Отвечай мне! — прошипел Малфой. — Иначе займусь твоей...ссс...Браун и она ответит за тебя. Как долго ты был с Грейнджер? — процедил он, отвесив пощечину, от чего Уизли вздрогнул, услышав имя Лаванды. - С пятого курса...— пробормотал Рон, не в силах открыть, залитые кровью, глаза.       Он не верил своим ушам. Почти три года...Он не знал ни о чем, оправдывая её лояльность дружбой, что была у гриффиндорцев с первого курсе. - Эта тройка...и эти двое вместе? Три года?! — кричало сознание, когда он оставил Уизли и поднялся с колен, завидев Лаванду, что выбежала из ванной комнаты и чуть не свалилась в обморок, прижимая к обнаженной груди блузку. - Я то ничего не скажу. — почти беззвучно отчеканил Малфой, не сводя глаз с Браун. — Ты сам это сделаешь, когда я разрешу. Ты понял меня?       Но Рон молчал. - Рон...— осторожно протянула Лаванда, заливаясь слезами и усаживаясь подле него. — Рон, ответь мне, ответь ему, пожалуйста...       Её очень закусило то, что он не собирался отказываться от Гермионы, не ответив сразу, даже после того, что с ним сделал Малфой и после того, что делали они вместе вот уже три недели. У нее были настоящие чувства к Рону...и она не верила тому, что Грейнджер, от которой он отказался, связав себя с ней, была по всей видимости все еще нужна ему, но факты были на лицо...на его, расписанное кровоподтёками, лицо. - Отвечай мне! — процедил Малфой, подходя к Лаванде и не отрывая от нее холодных глаз. - Рональд! — громко зарыдала Браун. — Бон-Бон, скажи! — задыхаясь бормотала девушка, уворачиваясь от руки Малфоя, что по хозяйски улеглась на подбородок. - Хор...хорошо. — в полусознании пробормотал Уизли, заметив страх в глазах Лаванды, что крепко сжимала его руку, моля о вмешательстве.       Похлопав гриффиндорца по щеке в знак одобрения, Драко встал с колен, наложил заклинание заживления на Рона, кинул сочувственный взгляд на Браун и прежде, чем уйти, скрестив руки на груди, томно процедил: - Я бы никогда не тронул тебя, дорогуша. Никаким образом. — прошипел он, не нарочно вскидывая бровь, от чего вдруг напомнил самому себе всегда надменного Люциуса. — И он... — Драко кинул взгляд на Рона. — ...знает об этом. Он согласился не ради тебя, а ради себя. Советую помнить об этом. Как отказался от одной, так откажется и от другой.