Мне тебя обещали

Мне врут календари, часы сошли с ума, Весенние дожди - с декабрьского неба... Вдруг кажется – не жил... не состоял и не был. Пока тебя не знал. Нас жизни кутерьма Несла из года в год и думалось: «Вот так, Все будет день за днем, размеренно и гладко... Срослись уже с душой от старых ран заплатки. Ее мне снова рвать – увольте, не дурак!» Другого не искал и от добра – добра, Как люди говорят, искать совсем не стоит, Но ты в мой мир вошла и сердце сладко ноет, Забыв про ровный ритм и не щадя ребра. Меня бросает в жар, пусть на дворе зима В снег заморозить дождь пытается напрасно. Я счастлив, что люблю и разве не прекрасно, Что врут календари и мир сошел с ума? Ирина Голованова.

Океан был похож на хищного зверя, которому во что бы то ни стало нужно было поглотить остров. Вот уже которую тысячу лет он строил козни, вынашивал планы скорой расправы, но пока что ни одна из его отчаянных попыток не увенчалась успехом. Его бесстрашные волны раз за разом бросались в атаку, но только разбивались о скалы и отступали ни с чем. И хотя битва эта была заранее для него проиграна, океан и не думал сдаваться. Порой ему удавалось унести с собой старое трухлявое бревно, порой вещи, которые побросали на берегу беспечные людишки, а порой и чью-то жизнь. Океан забирал все, что плохо лежало, и никогда уже не отдавал назад. В тот вечер, когда на острове уже вовсю цвел май, океан казался непривычно тихим. По его необъятной поверхности шла мелкая рябь, но волны не спешили набрасываться на берег. Они лениво лизали песок и шлифовали камни. Скорее всего, затишье это было временным, как обычно случалось перед бурей, и, возможно, уже завтра подгоняемые ветром волны вновь бросятся в атаку, но пока этого не случилось, океан изо всех сил притворялся паинькой, а остров делал вид, что верит ему. На песке, щедро прогретом за весь день солнечными лучами и еще не успевшим остыть, сидел молодой человек. Его длинные черные волосы были небрежно схвачены резинкой-жгутом, губы поджаты и заметно искусаны, а глаза, не щурясь, смотрели на ярко-красное солнце, которое еще не успело утонуть в океане, и не отражали ничего вокруг. Они были похожи на два бездонных черных колодца. Заглянуть в них всего один раз – было достаточно для того, чтобы потерять под ногами опору и навсегда лишиться покоя. Юноша сидел по-турецки. Белая рубашка с расстегнутыми верхними пуговицами и подвернутыми до локтей рукавами очень выгодно подчеркивала смуглый цвет его кожи. Черные кожаные брюки, закатанные до самых колен, открывали взгляду сильные крепкие ноги, которые могли бы принадлежать бегуну или танцору. На скрещенных ногах юноша держал твердую прямоугольную папку, поверх которой лежал плотный белый лист бумаги. В руке у него был зажат небольшой кусок угля. Молодой человек надолго закрывал глаза, будто пытаясь что-то мысленно представить, а когда вновь открывал их, в его взгляде появлялось что-то маниакальное. Он будто бы и не принадлежал себе в этот момент. Уголь начинал оживленно скользить по бумаге, и через некоторое время там появлялось женское лицо. В профиль, анфас, с закрытыми, открытыми и даже прищуренными глазами, лицо всегда было одно и то же. И вовсе не потому, что молодой художник испытывал кризис жанра или попросту не способен был нарисовать что-то другое. Просто ничто другое его больше не интересовало. Вот и сейчас, когда портрет был завершен, юноша в сотый раз спросил себя, почему именно она? И в сотый раз молчание было ему ответом. Девушка с картины смотрела на него холодными безжизненными глазами и кривила губы в насмешливой улыбке. О, как он ненавидел эту улыбку! И как сильно он ее любил… Она сводила его с ума изо дня в день на протяжении последних нескольких лет. Глеб Бейбарсов не просто казался сильным, уверенным в себе человеком. Он был им в действительности. Но всякий раз, когда он видел это лицо, почему-то и сила, и уверенность куда-то испарялись. В такие минуты он становился сам не свой. Сердце начинало биться как сумасшедшее: то почти безостановочно, то, делая длинные мучительные паузы. В руках и ногах появлялась непривычная дрожь, а горло пересыхало так, словно бы он не держал ни капли влаги во рту уже целую вечность. Сам того не желая, юноша сделался зависимым от этого лица. Он знал каждую его черточку, каждый изгиб. Знал, в какие моменты голубые глаза темнеют и становятся почти зелеными, знал, как изогнутся губы, когда их владелица улыбнется или рассердится. Он знал о ней все. Одновременно с этим, не знал ее совершенно. Несколько лет Глеб следил за каждым шагом этой девушки. Вбирал точно губка в себя ее образ. Начиналось все вполне безобидно. Ему интересно было знать, как живут другие люди, наделенные магической силой. Вместе с девушкой он полюбил и волшебную школу, в которой она училась, и преподавателей, которые вели у нее уроки, и даже крошечную комнатку, которую она вынуждена была делить с вредной соседкой. Пока однажды с удивлением не обнаружил, что ему больше нет никакого дела до того, что окружало девушку. Она одна стала занимать все его мысли и завладела его сердцем. Порой, выбираясь в лес, Глеб любил забираться на ветку самого высокого и старого дерева, закрывать глаза и перебирать воспоминания, полученные за день. Вот она небрежно проводит пальцами по непослушным рыжим волосам, вот насмешливо щурится, передразнивая кого-то из одноклассников, а вот кусает губы и хмурится, чем-то обеспокоенная. Вот ее рука с зажатым между пальцами смычком взмывает вверх, и огромный деревянный контрабас, подчиняясь воле хозяйки, устремляется ввысь, и мчится, рассекая воздух и обгоняя даже шустрых купидонов. Вот впереди огромным красным провалом зияет пасть дракона, а вот несется ей навстречу кто-то до боли родной, но одновременно с этим совершенно незнакомый. Глеб ощущал, как важен был для девушки этот человек и испытывал неизвестное доселе чувство… ревности. Он дорого заплатил бы за то, чтобы стать для нее важным и нужным человеком. Но все это время юноша был очень далеко, а рядом с девушкой постоянно крутился кто-то не тот. У некромага перед всеми ее навязчивыми поклонниками было лишь одно преимущество – ему были доступны такие детали, которые, в общем-то, не выставляются напоказ. Он знал, во сколько она ложится спать, как сбивается во сне ее одеяло, какой температуры она делает воду в душе, как любит надевать теплые пушистые свитера, которые бережно облегают обнаженную кожу груди и спины. Для него на ее теле не существовало никаких секретов. И только одного Глеб не мог постичь – тайну ее сердца. Она должна была принадлежать ему целиком и полностью. Но у нее, похоже, были другие планы. Наглая рыжая особа либо демонстративно его не замечала, либо отталкивала от себя, либо проводила время с другим. Бейбарсов, наделенный огромной силой, без видимого труда мог бы поджечь океан, достать с неба звезду, устроить конец света, но заставить одну единственную упрямую девицу полюбить его он не мог. Существовали, конечно, разные способы, законные и не очень, но прибегать к ним некромаг не хотел. Что это за удовольствие обладать девушкой, которая выбрала тебя не по своей воле, а потому, что ее заставили? От собственного бессилия хотелось волком выть. На душе было паршиво и как-то пусто. - Ну и за что мне это счастье? – хмуро спросил он у портрета. Девушка не сочла нужным отвечать. – Молчишь? Хоть бы раз сказала мне ласковое слово, - некромаг шумно выдохнул. - Глеб? – раздался вдруг где-то рядом тихий знакомый голос. Бейбарсов вздрогнул и недоверчиво посмотрел на картину. Чисто теоретически, портрет, конечно, мог ожить, но ему в это не верилось. Именно в этот момент чьи-то теплые пальцы коснулись его шеи, и юноша резко обернулся. - А, это ты… - протянул он, не сумев скрыть разочарование в голосе. Бейбарсов запоздало спрятал лист бумаги в папку, но девушка на него даже не взглянула. - Да, всего лишь я, - ответила она. – Прости, что не оправдала твоих ожиданий. - Жанна… - некромаг поморщился. – Не начинай. Я не в настроении спорить. Ты что-то хотела? Некромагиня опустилась на песок за его спиной и положила подбородок на его плечо. - Мне показалось, что тебе одиноко, - произнесла она тихо. - Мне не бывает одиноко, - возразил Глеб. - Бывает, - спокойно ответила девушка. - Мальчик из стали, с камнем вместо сердца и канатами вместо нервов… Тебе бывает одиноко, как и любому другому человеку, но ты никогда не сможешь признаться в этом даже самому себе. - Думаешь, что хорошо знаешь меня? – скривился Бейбарсов. Ему не нравилось, что эта особа пытается влезть к нему в душу, куда он никого никогда не впускал. - И даже лучше, чем ты сам, - ответила Жанна. – Забыл? Твоя грусть – моя грусть, твоя боль – моя боль. Если эти слова и прозвучали слишком пафосно, девушка не смутилась. Она говорила то, что думала, то, что шло у нее от сердца. - Жанна… - начал было Глеб, но некромагиня перебила его. - Мне ничего не нужно. Я просто пришла разделить с тобой твое одиночество. - Зачем тебе это? - Затем, что только ты можешь разделить со мной мое. *** И все-таки он был рад ей. Она умела отвлечь его от дурных мыслей, была для него отдушиной. Доктором, которому не стыдно признаться в слабостях. Доктора – люди бесполые, они никогда вас не осудят, и если не вылечат, то хотя бы сделают для этого все возможное. Именно так Глеб воспринимал Жанну, и мало беспокоился о том, кем является для нее на самом деле. Сколько себя помнил, она всегда была рядом. Сначала просто как подруга по несчастью, вынужденная, как и он учиться магии, чтобы выжить. Потом как сестра, которая всегда поможет, никогда не бросит в беде и всем рискнет, чтобы спасти тебе жизнь. И лишь годами позже она неожиданно превратилась в девушку, которой он небезразличен. Она не навязывала ему свое общество, не приставала с дурацкими вопросами, не пыталась завладеть его вниманием, просто была рядом. Бейбарсова, привыкшего доверять лишь самому себе, поначалу это напрягало. Но потом он стал принимать ее постоянное присутствие как должное. Да, только слепец не заметил бы быстрых обжигающих взглядов, которые порой бросала на него девушка. Бейбарсов и не был слепцом. Но и поощрять эти взгляды он тоже не пытался. Глеб, привыкший всегда держать свое слово, никому и никогда не давал ложных надежд. - …а Ленка говорит, что он на самом деле очень милый, - донеслось до него словно издалека. Жанна по-прежнему сидела за его спиной и негромко что-то рассказывала. – Но я-то знаю, почему они на самом деле вместе. Это только глупцы утверждают, что притягиваются одни лишь противоположности. Абсолютно одинаковые люди куда больше преуспевают в этом. Что может быть лучше, чем человек, который способен понять тебя, как самого себя? Я думаю, они больше не расстанутся. Можешь себе представить? Наша Свеколт и Шурасик… Если у этой пары родятся дети, могу поклясться на собственной крови, что говорить они начнут в месяц, а перемножать четырехзначные числа друг на друга в год, - девушка рассмеялась. Глеб не ответил ей. Он ее вообще не слушал. Некромаг, запрокинув голову назад, смотрел на звезды, которые постепенно зажигались на чернильном небе. Жанна заметила это, но не обиделась. Она перебралась вперед, улеглась на песок и положила голову ему на колени. Как пару лет назад, когда они вдвоем прятались от Ленки Свеколт, которая ужасно их достала, отрабатывая на первом, что попадется под руку, новые заклинания. Тогда они, как сейчас, сидели на берегу реки, смотрели на звезды и молчали. Ее голова покоилась на его коленях, а его рука на ее волосах. - Видел бы ты свое лицо, - хмыкнула Жанна. – Ты словно решаешь в уме глобальные проблемы человечества. - Примерно так и есть, - кивнул Глеб. Несколько минут они провели в тишине, погруженные каждый в свои мысли, а потом вдруг Бейбарсов произнес: - Жанна? - М? – некромагиня, уютно устроившись, начинала понемногу проваливаться в дрему. Шум океанских волн приятно убаюкивал. - Помнишь, как однажды ты сказала Свеколт, что влюблена в меня? – он ощутил, как девушка напряглась. – Я бы хотел знать… Почему ты меня любишь? Жанна распахнула глаза и резко села, отбросив за спину длинные каштановые волосы. - Ты что – подслушивал? – прищурилась она, точно дикая кошка, которая вот-вот бросится на свою жертву. Глеб взглянул на нее и улыбнулся краем губ. Отвечать он не стал. Это было слишком очевидно. - Это было давно! – вспылив, девушка повысила голос. – Прошло уже столько времени! Я больше не… - поняв, что он продолжает невозмутимо улыбаться, она ударила его кулаком в плечо. – Ненавижу тебя! Вскочила на ноги и словно львица, загнанная в клетку, заметалась по пляжу из стороны в сторону. Глеб с невинным выражением на красивом лице с интересом разглядывал свои ногти и терпеливо ждал, пока некромагиня успокоится. Через пару минут она приблизилась к нему, уперев руки в бока. - Значит, хочешь знать, за что? Бейбарсов кивнул. Он никогда не ошибался. Девушка вдруг опустилась перед ним на колени и взяла его лицо в свои ладони. Ее глаза светились в темноте, как у кошки. - Неужели ты не знаешь, что за один твой взгляд я готова продать душу дьяволу? А за одно твое прикосновение вырвать из груди сердце? Бейбарсов не отстранился, но недоверчиво покачал головой. - Ты не объяснила, почему, - мягко проговорил он. - Ты очень сильный, преданный и надежный, - тихо пробормотала Жанна, - очень красивый и безумно нежный… - Все дело в красоте? – усмехнулся некромаг. - Нет! Помнишь, как старуха замахнулась на меня тесаком за то, что я уронила глиняный горшок с кровью мертвеца, который она просила ей принести? Помнишь, как ты заслонил меня собой, не дав ей меня ударить, и принял удар на себя? Как потом мы прятались в подземелье, и я залечивала рану на твоей щеке? А как мы бродили по лесу, играя в прятки с мертвецами, и ты, дотронувшись до моего плеча, понял, что я замерзла, и отдал мне свой свитер? Глеб неохотно кивнул. Он помнил. - Так вот… Я не знаю, как выразить свою мысль точнее… Если человек может объяснить, за что он любит другого человека, то и не любовь это вовсе. Для того чтобы описать истинную любовь, не хватит и всех слов в мире. Один может любить закат за буйство красок, а другой просто любить. За все сразу. Первый случай – не любовь. Любить в человеке что-то определенное и любить всего человека сразу, с его минусами и плюсами – это две разные вещи. - А если человек вообще недостоин любви? – спросил Глеб. - Если человек наделал массу ошибок в жизни, натворил кучу глупостей и совершил много зла, значит, именно он достоин любви больше, чем кто-либо. Значит, именно ему этой любви ужасно не хватает. И если Гроттер не понимает этого, то, на мой взгляд, у нее… - Жанна встретила его взгляд и умолкла. – Извини, - прошептала она. – Я просто не представляю, как можно тебя не любить. - Уже поздно, - Бейбарсов отстранился и поднялся на ноги. – Пойдем в школу. - Ты не хочешь больше разговаривать? - Ты замерзла, - Глеб пожал плечами. – У тебя очень холодные ладони. Идем, попросим Лену напоить нас чаем. - Я могу и сама… - она поднялась следом, но не сдвинулась с места. Бейбарсов вздохнул и подошел к ней. - Значит, ты напоишь нас чаем, - решительно произнес он, пристально глядя на девушку и словно бы что-то решая в уме. - У тебя в комнате, - тихо произнесла она. - У меня в комнате, - кивнул Глеб. – Пошли, - он протянул ей руку. Жанна, словно сомневаясь, что поступает правильно, вложила в его ладонь свою, а уже в следующее мгновение, некромаг притянул ее к себе и поцеловал. Ее губы подарили ему приятное тепло. Тепло, которое без труда могло бы согреть тело. Но не сердце. *** - Слабонервные могут застрелиться вне очереди, - жизнерадостно заявил Ягун, вваливаясь в общую гостиную и втаскивая следом за собой свой пылесос. Играющий комментатор был как всегда в приподнятом настроении, хотя и выглядел уставшим. Еще бы! Полдня гоняться по всему острову за русалками, чтобы насобирать их чешую, а потом еще полдня прятаться от Поклепа, которому показалось, что Ягун заигрывал с Милюлей… - Это чего вдруг? – спросил Ванька, поднимая голову от учебника по нежитеведению. - Передаю привет от Медузии, - ответил внук Ягге, усаживаясь на диван рядом с Валялкиным. – Встретил ее на лестнице и интереса ради спросил, чего нам ожидать на экзамене. Ответ поразил своей емкостью и глубоким смыслом. - Поклепыч сказал примерно то же самое, - усмехнулась Склепова, восседая в мягком кресле и вращая в руках зудильник. – Если так пойдет и дальше, на экзамены можно вообще не приходить. - Что мы будем делать, если не сдадим? – вздохнул Кузя Тузиков. - Я все придумала, - заявила Гробыня. – Мы будем странствовать по миру, как Бременские музыканты. Ягунчик будет показывать фокусы, Валялкин дрессировать зверушек за деньги, Гроттерша играть на своей балалайке, а я очаровывать зрителей своей красотой. - И называться наша компания будет «Дурдом на выезде»! – Таня раздраженно захлопнула книгу по истории потусторонних миров и вздохнула. – Странно как-то: я ходила почти на все уроки, записывала все лекции… Почему у меня такое чувство, что я ничего не знаю? - Перед экзаменами такое случается, - авторитетно заявил Шурасик, который минуту назад вошел в гостиную. – Студенты делятся на две группы. Те, которые думают, что ничего не знают, и те, которые ничего не знают на самом деле. Если успокоиться и взять себя в руки, то первые еще смогут выкрутиться, а вот вторых не спасет даже руна красноречия… Даже если их полностью покрыть этими рунами. Самое смешное, что именно вторые обычно уверены в себе больше, чем первые. Человек по природе своей… - он замолчал, потому что в этот момент в гостиной появилась Лена Свеколт. Некромагиня прошла к дивану, который стоял напротив камина, раскрыла книгу, которую вытащила прямо из воздуха, и погрузилась в чтение. - А, впрочем, чего вам объяснять, если вы все равно не поймете, - Шурасик рассеянно махнул рукой и ушел к Свеколт. - Никогда так не завидуешь ботанам, как перед экзаменами, - озвучила Склепова общую мысль. – И ведь едва ли нам пригодится в жизни все то, что с нас будут спрашивать. И, тем не менее, от этого зависит ваша судьба. - Наша? – фыркнула Шито-Крыто, которая до сих пор успешно притворялась спящей. - А твоя не зависит? - Моя – нет, - ответила Гробыня. – Сдам я экзамены или не сдам, меня ждет Лысая гора и Грызианка вместе со своими знаменитыми покойниками. А потому я… - она умолкла и уставилась куда-то в сторону двери. Таня проследила за ее взглядом и неожиданно ощутила, как к горлу подступил ком. В гостиную вошли некромаги. Бейбарсов и Жанна Аббатикова. Ни на кого не глядя, парочка прошествовала к дивану, где сидели Шурасик и Лена. Обменялись парой фраз со Свеколт, а потом удалились. Ничего особенного, на первый взгляд, но от Тани не укрылась одна маленькая деталь. Сущий пустяк. Глеб крепко держал свою спутницу за руку, переплетя с ней пальцы. - Напомните мне, когда это… - Гробыня мельком взглянула на Таню, а потом вдруг передумала заканчивать вопрос. - Пойду спать, - пожав плечами, нарочито беззаботно произнесла Таня. Что-то было в ее голосе такое, отчего даже Ванька не вызвался ее провожать. Он лишь улыбнулся ей, а потом погрузился в чтение учебника по нежитеведению с таким видом, словно бы именно это сейчас интересовало его больше всего на свете. Наблюдательный Баб-Ягун заметил, что книгу Валялкин держит вверх ногами, но не стал делать по этому поводу никаких замечаний. В конце концов, каждый имеет право получать знания тем способом, который ему кажется наиболее эффективным.