Операция "Контрольный в сердце"

Рабочим утром после брифинга выходим из участка. Странно, но я выспалась. Вчера вечером мы долго смотрели наш сериал, потом долго занимались сексом и отрубились прямо на моем диване в гостиной. Улыбка не сходит с лица. Валери даже спросила все ли со мной в порядке. К счастью, я даже очень в порядке. - Хол! – Бен звенит ключами перед моим носом. Смотрю на него, раскрыв глаза. - Ты серьезно? Мне можно? – хлопаю в ладоши. Бен великодушно позволяет мне вести машину. Усаживаюсь на свое место, регулирую кресло, зеркала, пристегиваюсь. – Поехали? - Давай, офицер! – разрешает. Я трогаюсь с места, выезжаю на улицу. - Какой у нас район? - Стой! – орет Бен. - Что? – не понимаю. - Стой, Холи! Стой, мать твою! Ты убить нас вздумала? - Бенни, все нормально. Я всегда так езжу, - улыбаюсь. - Стой, я сказал! Стой! Остановись! – поворачивает ключи и машина глохнет. – Выходи! Меняемся, - приказывает. - Пугливый Бэмби, - закатываю глаза. Выхожу из машины. - Это был первый и последний раз! – рычит. - Ты слишком строг, - отмахиваюсь. - Ты не умеешь водить! – фыркает. – Безответственная! Подвергаешь жизнь опасности. И не только свою! Я не для этого выживал на войне, чтобы в одно прекрасное утро меня убила чертова малолетка! – гремит. - Мне двадцать четыре! – фыркаю. – Ты сам чертов! – обижаюсь. - Ну, так а мне тридцать четыре, я сам знаю, малолетка ты или нет! – рычит. Джерарду тридцать четыре… - Бен, я сейчас спрошу тебя кое о чем, - предупреждаю. - Спроси! – все еще злится. - У меня есть брат. Старший, - начинаю. - Серьезно? – меняется в лице. – Я не знал. Почему ты не рассказывала о нем? - Там все не так просто, Бенни, - качаю головой. - Бенни, - прыскает он. – Расскажи. Мне интересно, - кивает. - Джерри было двадцать пять, когда он завербовался в армию. Провел в Афганистане несколько месяцев, потом его перевели в Ирак. С ним все было нормально. Он звонил домой каждую неделю, а потом что-то случилось. Мы до конца так и не знаем что именно. Нам сказали, что Джер и все остальные солдаты маленькой, почти полностью расформированной части дезертировали. - Значит, это так, - кивает Бен. - Нет! Это не так! Ты не знаешь Джерарда. С самого детства у него была одна мечта – стать солдатом. Он в полицейские пошел только из-за меня. Он ходил в военную школу, каждое лето проводил в военном лагере, учился в военной академии, потом закончил полицейскую. Прослужил в Окленде несколько лет, а потом уехал в Афганистан, оттуда перевелся в Ирак, - защищаю брата. Храбрее него я не знаю человека. - Холи, на войне всякое случается. Там видишь такое, что сойти с ума, а тем более поменять жизненные устои, труда не составит, - жмет плечами. - Ты злишь меня! – сжимаю кулаки. – Дай мне закончить! – рычу. Бен кивает мне. – Дело в том, что он пропал. Как пропали и все солдаты, которые с ним были. И с тех пор Джерри ни разу не выходил на связь. Он не звонил, не писал. Если бы он сбежал, то вернулся бы домой, попросил денег, в конце концов. Когда мама услышала, что ты служил в Ираке, она попросила меня спросить тебя. Знаешь, я думала, что Джерри погиб. Я даже смирилась с этой мыслью, - развожу руками. – Но мама верит. И папа верит. И во мне снова затеплилась надежда. Скажи, ты не встречал там моего брата? – смотрю на Бена, крепко сжимая его ладонь. - Ну, давай посмотрим, - паркуемся на бульваре. – Джерард О’Доннелл? Так? - Маршалл. Его второе имя Маршалл, - киваю. - Есть ли какие-то приметы у твоего брата? - У него нет волос, - улыбаюсь. – Джерри всегда брил голову. На службе так было легче. - Холи, мы все ходили там бритоголовыми, будто огромная банда наци, - качает головой. – Это не примета. - У него голубые глаза, как и у мамы с папой. Он одним с тобой ростом, похожего телосложения. У него сильный русский акцент, - хихикаю. – У него все друзья были русскими. Они пользовались английским только по делу. - Русский… - жмурится Бен. – Там был один парень с русским акцентом. Но по-русски он никогда не говорил, - качает головой. - Татуировка! На правом плече у него татуировка. Маленький крестик и цифры. Третья группа крови, день моего рождения – число девятнадцать и семерка на удачу, - вспоминаю. - Татуировки не было. Точно. Там лишают таких отметин. У меня на груди тоже был маленький крестик, но его просто вырезали. Тем более от плетеных ремней, за которые приходилось тащить камни в каменоломне, стирается вся кожа, - объясняет. - Там? – морщусь. – В армии делают такое? – мне страшно. – Погоди! – прикрываю рот ладонями. – В плену? – губы трясутся. - Санчес! Болтливая мексиканская курица! – шипит Бен. – Да. В плену. Мы называли этого парня просто – русский. Он не помнил своего имени. Амнезия там была у многих парней. Когда так сильно бьют по голове, мало, что может остаться в памяти. - Если я покажу тебе фотографии, ты узнаешь его? – кусаю губу. - Не знаю, Хол. Там все выглядят по-другому. Война меняет. А плен, и ежедневные побои, доводят до неузнаваемости. Я невероятно похудел, опухоль с лица сходила полтора месяца. Мне трижды вправляли кости. Боль в левом запястье сводила с ума. Я четыре месяца сидел на викодине и оксиконтине. Беатрис думала, что у меня зависимость, - улыбается. – Но после операции, я перестал принимать таблетки. - Зависимый Бен! – смеюсь. – Представляю, как ты покупаешь таблетки в туалетах сомнительных баров в Уэст-Голливуде. И спишь с геями ради обезболивающего, - морщусь. - Эй! – раскрывает он глаза. – Даже не шути так, - тянется ко мне и я с наслаждением целую его губы. Любимые губы, заставляющие меня забыть о брате, войне и проблемах, которые есть в этом мире. Громкий ребячий смех заставляет нас оторваться друг от друга. Мальчишка снимает нас на камеру.