Тысяча миль до твоего сердца

Дружба не такой жалкий огонек, чтобы потухнуть в разлуке.

Иоганн Фридрих Шиллер

Человеческая память — сложный механизм. Наши воспоминания подобны системным файлам: они кодируются и надолго закрепляются сознанием. И, как мне всегда казалось, хранятся в маленьких ящичках, словно в своеобразном архиве, где-то далеко в голове. Так вот, обыкновенные люди частенько не могут заглянуть в большинство таких ящичков в то время, как я мог открыть их все. С детства я помнил слишком многое, даже то, что безумно хотелось забыть. Мне хватало всего двух раз прочтения, чтобы заучить внушительное стихотворение наизусть, или, например, один лишь раз пробежаться глазами по любому заумному тексту, чтобы без ошибок и запинок пересказать его. Мне не нужно записывать адреса, телефоны и имена. Я помню их и так. Могу даже продемонстрировать без всякого обмана. Но не стану утверждать, что такая способность принесла мне в жизни много радости, скорее наоборот... Хотя об этом чуть позже. В детстве я был по-настоящему счастлив. Нас было пятеро: Ник, Жека, толстяк по кличке Лайм, я и, конечно, Ярослав. Мы учились в одной школе на окраине небольшого города недалеко от Екатеринбурга и, не кривя душой, могли назвать друг друга настоящими друзьями (хотя у нас это называлось «звездные защитники»). С самой начальной школы и практически до моего вынужденного переезда для меня не было людей ближе, чем наша команда. Хотя, признаться, больше всех из этой компании мне импонировал Ярослав Кронин: он был на целых два года старше всех остальных, а значит, занимал почетное место лидера. Все игры, которые мы придумывали, обязательно должен был одобрить этот долговязый и вечно напыщенный шатен, и без его кивка не начиналась ни одна шалость. С ним я познакомился самый первый. Помню, как сейчас, мне тогда было семь лет, ему — целых девять. После занятий случайно мы встретились в школьной столовой. Я опоздал на обед и в сопровождении воспитательницы из группы продленного дня еле успел получить свою тарелку с едой. Я долго выискивал свободное место, но в это время обычно все столы и лавочки занимали старшие ребята и учителя; и тут я услышал снисходительное: «У меня не занято, садись». Первые минут пять мы ели молча, и наше маленькое знакомство так и осталось бы в прошлом, если бы внезапно Ярослав не заявил: — Хочу принять тебя в свою команду звездных защитников. — Кого-кого? — потягивая свой компот и давясь скользкими силиконовыми макаронами, поинтересовался я. — Звездных защитников, — полушепотом произнес новый знакомый, таинственно оглядевшись по сторонам. Я открыл рот от изумления и восхищения: передо мной, как я считал, настоящий космический капитан. — Впрочем, если ты не хочешь... — Конечно, хочу! — почти крикнул я, чем привлек негодующие взгляды обедавших неподалеку учителей и учеников. — Как, кстати, тебя зовут? — Тео, — отозвался я. — Тео... — будто пробуя на вкус мое имя, протянул парень. — У тебя очень странное имя. Я пожал плечами, а он продолжил: — Я Ярослав. Ярослав Кронин. Но это в обычной жизни. Ну, чтобы враги меня не узнали, если что. На самом деле меня зовут совсем по-другому. — Враги? — Ну, да, враги. Злобные лектиане. Мне нужна помощь, чтобы защитить от них нашу планету. — Я бы очень хотел! — Тогда-а... — вальяжно раскинувшись на стуле, произнес собеседник и отправил в рот ложку супа. Всем своим существованием он пытался внушить превосходство. И я не возражал. — Тебе нужно пройти секретное испытание. Я дарю тебе энергию Земли. С этими словами парень коснулся моего лба указательным пальцем и напряженно замер на несколько секунд. Затем он отстранился, и я боязливо поинтересовался: — Все? Кронин кивнул, а затем гордо заявил: — Первое испытание ты прошел. Признаться, не каждый выживает после передачи силы... Я облизал верхнюю губу и восхищенно спросил: — А у тебя какая сила? — Сила Солнца, конечно! — без сомнений заявил новый друг. — Со... солярий! — Солярий... — в очередном порыве восхищения протянул я. Меня было сложно очаровать, но Ярослав сделал это довольно быстро. — А у меня как называется? Он тут же начал напряженно глядеть по сторонам. Его взгляд скользнул к буфетной стойке, над которой висел длинный перечень блюд и их цен. — П... прейскурант, — выпалил он. — Ты потрясный, Ярослав! — не смог сдержаться я. — А кто еще в нашей команде? — Зови меня капитаном! — со взрослой важностью и таинственностью заявил мальчишка. — Пока никого. Но у меня есть еще несколько осколков метеорита, которые подарят силу своим обладателям... Так мы и познакомились. Позже в нашу команду был принят Ник, затем Лайм. Позже всех присоединился Жека — он почему-то долго не верил нашим рассказам о звездах, космосе и вселенной, но потом все равно сдался и принял силу Сатурна. Но ярче всех, настоящей звездой, солнцем, сиял наш капитан. Ярослав всегда был в центре внимания: например, руководил нашими сражениями против лектиан или точно знал, как нужно чинить космический корабль (только Лайм вечно спорил с ним: дескать, в технике он лучше разбирается). Я завидовал даже внешности лидера: он был самым высоким из всех, его голову покрывали непослушные золотисто-каштановые волосы, а темно-синие глаза смотрели на мир с восхищением и вызовом. Пусть наша игра немного и напоминала всем известный японский мультфильм, я даже не думал об этом. Среди сверстников у Кронина отчего-то не было друзей — это я понял лишь спустя несколько лет. Зато с особенным удовольствием он раздавал команды нам, каждый день после занятий рассказывая, что предстоит сделать сегодня. Странно, но сперва преданней всего капитану стал Жека, даже несмотря на то, что он долго отпирался и не верил в «защитников». Именно в тот момент во мне проснулось жгучее подобие ревности. Ну или зависти, не знаю, как лучше это назвать. Я всегда считал себя самым близким Ярославу человеком, а тут его правой рукой в одночасье стал кто-то другой. Тогда я подсуетился и смог вытеснить этого скептика с лидирующих позиций. Отныне для капитана я был лучшим бойцом. Звездными защитниками мы были вплоть до пятого класса. Потом постепенно наш интерес к таким играм начал ослабевать, а на смену им пришли занятия совсем иные. Помнится, как Ярослав приволок в наш шалаш толстый журнал с обнаженными девушками. Мне было десять, и я уже не один раз видел женскую грудь на картинках. Не сказать, что все это сильно впечатлило меня, но всеобщее возбуждение и восторг точно не оставили равнодушными. У нас-то дома не было таких журналов. — Это мне брат дал, — гордо заявил тогда Ярослав. Скрестив руки в позе победителя, он восседал выше всех — на перевернутом ведре. — Врешь ты, — посмеялся над Крониным Лайм. — Никто тебе не давал его. Стащил поди, пока Олег из гаража вышел. — Да, точно, — поддакнул толстяку худой, как цветочный стебель, Жека. Тут же парни перевели взгляд на меня, ожидая поддержки. Я замялся, а потом взглянул на почти обидевшегося лидера и передумал поддерживать ребят. — Откуда вы знаете? — нахмурился я и со злостью хлопнул по засаленной обложке. — Может, это вы придумываете тут? — Ладно, Тео, не кипятись, — заявил наш лидер, пытаясь уладить ситуацию. Видимо, он уже ощутил подобие вины за то, что соврал, чтобы похвалиться. — Нет уж, — Лайм никак не унимался. Медленно, но верно в нас просыпались гормоны, предательски заставлявшие терять контроль над эмоциями. — Пусть признается, что соврал! Думаю, не буду рассказывать всех подробностей этой истории, но суть в одном: после этого дня наша дружба с другими ребятами начала медленно рушиться. Все реже мы стали общаться друг с другом, особенно, когда Лайм и Жека заявили, что влюблены в Дашу Новикову, мерзкую и избалованную девчонку, живущую недалеко от места, где мы извечно собирались. Она была на год старше нас, но это нисколько не делало ее привлекательной для меня и Ярослава. Напротив, Кронин всячески стыдил наших друзей за их выбор. Вскоре мы перестали дружить, как раньше, и все наше общение свелось к приветствиям и рваным разговорам. С нашим капитаном остался только я, но, признаться, это даже радовало: мне не нужно было ни с кем делить его внимание, а все его рассказы и потрясающие идеи принадлежали только мне. За два года мы стали лучшими друзьями: облазали все заброшенные амбары и дома в округе, заучили все порно-журналы из гаража старшего брата Ярослава наизусть, выдумали столько комичных ситуаций, что смеяться я был готов еще лет двести. Мой друг был идеальным человеком: только с ним мне было весело, и только с ним я получал удовольствие от прогулок. Он многому меня научил. Поэтому в тот день, когда отец сказал о переезде, мой живот скрутил жуткий спазм, а голова закружилась от волнения. — Ничего, найдешь новых друзей. Дети быстро адаптируются, — пожала плечами мама в ответ на мои слезы. — Мы знаем, что Ярослав тебе дорог, но мы не можем остаться здесь только из-за него. В Твери у меня будет такая работа, о какой я даже не мечтал. Я куплю тебе приставку, новый компьютер. Все, что хочешь... — твердил папа. Но я был в такой грусти, что никакие игрушки и гаджеты не могли меня спасти. Когда мы уезжали, я захлебывался в собственных слезах, и все доводы родителей о том, что «в двенадцать лет так рыдать уже стыдно» я не принимал. В новой школе мои отношения с детьми не сложились. С первого дня они странно поглядывали на меня, а потом и вовсе стали злиться из-за моих результатов в учебе. До этого я никогда не считал свою память чем-то сверхъестественным: в старой школе одноклассники не обращали на это никакого внимания. Здесь же было все по-другому. Они завидовали мне, и из-за этого извечно приходилось терпеть тысячи насмешек в день. Дети придирались ко всему, к чему только могли: к моей прическе («дурацкая!»), к моей одежде («нелепая!»), к моему голосу («смешной!»), к моему телосложению («как девчонка!»), а уж про имя и вообще заикаться не стоит. В такие моменты я старался не плакать, не отвечать злом на зло. Тихо я внушал себе: «Ты защитник с силой Земли, поэтому выдержишь все. Ярослав бы точно выдержал». Но все же масса была сильнее меня: в конце концов, я сдался и перестал показывать возможности своей памяти. Я специально делал вид, что забываю строчки, не решал некоторые примеры на контрольных, не читал книг, не учил правила. Таким образом, среднюю школу я закончил как абсолютно посредственный ученик. Конечно, в старших классах я немного подтянулся, чтобы получить возможность поступить в университет, но все равно, словно блокировка, во мне жил страх вновь стать жертвой насмешек из-за своего феномена. За все эти годы, проведенные в Твери, я так вновь и не узнал, что такое друзья. Жил прошлым, каждый вечер, словно кино, просматривая воспоминания о знойных летних деньках в компании Ярослава. По приезде в новый дом я не сразу набрал его номер. А как только сделал это, голос на другом конце провода ответил мне, что семья Крониных здесь больше не живет. Это оставило нас без возможности общения, и все, что у меня было — лишь моя память. Долгие пять лет я пытался разыскать лучшего друга, бороздя просторы интернета, но все было тщетно — ни единой зацепки. Он будто бы и не существовал, а все это было сном. Но я все равно продолжал верить в то, что однажды судьба подарит мне шанс и я смогу вновь увидеть Ярослава. Это было моей самой заветной мечтой на протяжении шести лет.

***

— С днем рождения тебя-я! Я простонал, пытаясь избавиться от дуэта, напевавшего прямо над моей головой. Зарылся в одеяло, надеясь, что хоть там смогу спокойно доспать свои драгоценные пятнадцать минут. Но, нет, ребята не унимались: — С днем рождения-я... — оба тут же немного замялись, придумывая так, чтобы строчка была поскладнее. — Наш дорогой Тео! — Ну, хватит... — изображая рыдания, начал ныть я. — С днем рождения тебя! Полусонный, я выполз на свет, будто и впрямь только что родился. Надо мной стояли Дима и Саша, мои соседи по квартире, которую я снимал вместе с ними с конца августа. Я набрел на объявление о поиске соседа в «трешку» в одной из новостроек Новоторжска месяца два назад. Тем июльским вечером я был опьянен мыслью, что без проблем занял бюджетное место в одном из вузов подмосковного города¹, и немедленно начал поиски жилья. Я знал, что в общежитии с моим-то мягким характером придется тяжело, так что предпочел найти соседей в квартиру. С Димой и Сашей мы учились в одном университете, только на разных отделениях и курсах: я был будущим журналистом, а они уже второй год изучали право, юриспруденцию и прочие, как мне думалось, скучные вещи. Только сами по себе ребята скучными не были: постоянно они придумывали разные забавные вещи, смущали меня и всячески пытались растормошить. После стольких лет в статусе изгоя я не привык к теплому отношению со стороны других парней, поэтому мне было мало пары месяцев, чтобы привыкнуть к ним. Но постепенно я сдавался под натиском их оптимизма и вновь учился искренне улыбаться и ощущать веселье. — Совершеннолетний, быстро на пары! — Дима пнул ногой пустую бутылку от колы. — И сегодня пятница! — Пятница! — бодро подхватил Саша, в подобии танца покидая мою комнату. Оба они всегда будто жили в отличном от моего измерении. Взглядом я проводил парней из своей комнаты. Внешне они были совсем не похожи друг на друга: волосы Димы были почти такими же светлыми, как мои, брови — белесыми, а ростом он был очень высокий — иногда ударялся головой о дверные проемы; его друг же был чуть темнее и смуглее, не такой длинный, но подтянутый и сухопарый. Еще Саша был повальяжнее, а Дима, в свою очередь, казался настоящим сгустком энергии. Знакомы они, как я понял, еще со школы. Дружили много лет, а потом поступили вместе. Как бы хотел и я... К слову, добавлю и о себе немного. Родители наградили меня именем, благодаря которому редко не переспросят при знакомстве, как меня зовут. «Тео», — всегда отвечаю я и, если нужно, добавляю: — «Мой дедушка по маминой линии был греком. В честь него». Хотя такая ремарка обычно заставляет собеседника задавать еще более странные вопросы: «Почему ты тогда блондин? Греки темные. Ты не стесняешься своего имени? А какое у тебя отчество? Имя с ним сочетается? А фамилия? Не смешно вместе звучит? А какое у тебя полное имя? А сокращенное есть? А как...». Но я всегда беру себя в руки и вежливо выдаю нужную информацию. Знакомства с новыми людьми всегда давались мне тяжело из-за природной скромности и замкнутости, подкрепленными школьной травлей. Наверное, поэтому я и выбрал журналистику: в глубине души я надеялся, что за четыре года учебы я смогу научиться ладить даже со сложными людьми. Кроме того, все, что было связано с информацией, новостями и прочим, жутко интересовало меня. В будущем я мечтал открыть свой новостной сайт и переплюнуть даже самые именитые интернет-издания. Нет, это не тщеславие. Скорее далекая и не совсем сбыточная мечта. — Валите в ванную, — раздался голос из коридора, — кому там надо, не знаю. Я вздохнул, поднявшись с кровати, и взглянул на календарь, где двадцать шестое октября было обведено красным цветом. Об этом даже Дима с Сашей помнили — мой день рождения. И действительно, долгожданное совершеннолетие. После которого, я был уверен, ничего радикально не изменится. — Сколько пар, Тео? — крикнул с кухни Дима. Тут же на него зашипела яичница со сковородки. Все еще сонно я покачивался в дверях и наблюдал за тем, как ловко парень орудует деревянными лопатками у плиты. — Три, — отозвался я, прикрыв широкий зевок ладонью. — У нас по четыре, — грустно вздохнул собеседник. А затем крикнул куда-то вглубь коридора: — Ну и вонь, в толчке побрызгай, Сань. Я вздохнул и побрел в ванную, по пути пытаясь размять застывшие за ночь мышцы. Утро всегда давалось мне тяжело, хотя в отличие от школы, где занятия обычно начинались с восьми, в нашем университете приходить нужно было на целый час позже. — Кстати, — перед моим лицом отворилась дверь ванной комнаты, и Саша, вымывший руки, поспешил спросить: — Ты идешь на вечеринку? — Какую? — в моем голосе прозвучала опаска. Всегда избегал подобного рода мероприятий. — Да откуда он знает-то, — раздраженно прикрикнул на друга Дима, а затем сам продолжил за него: — Это, конечно, не для первокурсников, но тебя можно протащить. Хочешь? Народу полно будет. Девчонки всякие, весело ведь. И, да, ты именинник, поэтому обязан пойти. Всякие вечеринки я жутко не любил. Последним из праздников, которые я посетил, был день рождения Лайма лет восемь назад. С тех пор ни в каких таких мероприятиях я не участвовал. И желанием особенным не горел. Но взгляды парней были такими убедительными, что душа моя съежилась, и единственное, что под давлением я мог сделать — это кивнуть, а затем быстро скрыться в ванной, чтобы поругать себя за безволие.