Сожженное письмо

      «23 декабря. Одиннадцать вечера. Завтра сочельник. Предпринял очередную попытку поговорить с Катринцем. Закончив наш с Родчардом разговор по поводу Междуречья ровно в одиннадцать, я накинул шубу и вышел в сад. Катринц тренировался на средней террасе, недалеко от фонтанов и крутого склона, выводящего на нижнюю терассу. Он хорошо стреляет. Лучше меня. Я просмотрел журнал его достижений, в среднем из десяти выстрелов у него восемь попаданий прямо в центр мишени. Спустившись к Катринцу по нечищеным от снега ступеням – надо написать жалобу на дворника, то, что весь день падает снег, не освобождает его от работы по уборке снега, - я окликнул его. Он выпустил еще одну стрелу и повернулся ко мне: - Да? - Нужно… - Поговорить? – выражение его лица было просто ангельски невинным, но тут уж я понял, что он смеется надо мной. - Да, - ответил я, стараясь гнать из головы воспоминания о том, какая теплая у него кожа, и как дрожали у него ресницы, когда я скользил пальцами по его щекам. - Извини, я занят, - он показал мне лук и махнул рукой в сторону мишени. – Может, ты напишешь мне письмо? - Письмо? - Да, а я затем выкину его в камин, чтобы пожарить себе зефир. - Разве зефир жарят? – удивился я прежде, чем понял его иронию. Проклятье, этот кудрявый ангел умеет быть истинным чертенком! - Ты явно не ходил в колледж, - сказал он и отвернулся. Стрела с тихим жужжанием вонзилась прямо в центр мишени, сломав пополам застрявшую там предыдущую. Не люблю, когда ко мне стоят спиной. Я миновал разделяющее нас расстояние и встал рядом с ним, недалеко от полупустого колчана. Катринц старательно избегал смотреть на меня, делая вид, что на все сто процентов поглощен процессом прицеливания: - Послушай, - начал я, пытаясь поймать его взгляд, - насчет письма… Я выкинул его не потому, что оно было мне… Катринц сердито опустил лук и взглянул на меня исподлобья: - Знаешь, хватит, - сказал он с горечью в голосе. – Мне реально паршиво говорить о всяких там письмах. - Но мне нужно это сказать тебе, я выкинул его не потому, что мне было неприятно… - Мне вот прямо сейчас неприятно с тобой об этом говорить! - Но тебе придется потерпеть, - я начал кипятиться, - потому что это важно! Я выбросил письмо, так как… - Хватит! - Так как я боялся, что… - Каллистан! И, видя, что даже мое имя не заставит меня замолкнуть, он быстро присел, схватил целую охапку снега и швырнул ее в меня. Весь мой рот мгновенно заполнился ледяной водой, я превратился в какое-то подобие снеговика, которых мы так любили строить в детстве. Правда, на этот раз я ни малейшего счастья не испытал. - Катринц! – заорал я, когда проплевался. А этот пятнадцатилетний бес даже с места не сдвинулся, прожигая меня своими горящими зелеными глазами. Он явно наслаждался своей маленькой местью. Черта с два я мог это так оставить. Зарычав, я прыгнул на него. Со стороны в своей волчьей шубе я, наверное, был похож на оборотня, озверевшего в ожидании полнолуния. Но, проклятье, мне дико хотелось его отмутузить, чтобы он знал, как затыкать мне рот снегом. - Убивают! – заорал Катринц прежде, чем я повалил его в сугроб. После того, как повалил, он заорал, - Осторожно, ты сломаешь лук! - Я тебя сломаю! – пригрозил я и засунул целую пригоршню снега ему за воротник. Он изогнулся, как пантера, и зашипел, как змея. Поистине, у меня не брат, а ходячий зоосад. В отместку за снег в воротнике я получил снежок в нос. Это было даже слегка больно, к тому же мне запорошило глаза. Рыча и ругаясь, я пихнул его, а он пихнул меня, и как-то неожиданно мы покатились вниз по склону. Это было ужасно, снег набился мне в сапоги, рукава, волосы, я потерял всякую ориентацию, а Катринц плюс ко всему еще и щипался… - Всё, довольно! – не выдержал я, наконец, и попытался сесть. Но скорость, которую мы набрали, повлекла меня дальше вниз, а там уж мы докатились до конца склона и свалились со стены на нижнюю террасу. Падение были неожиданным, еще секунду назад я кувыркался, зачерпывая снег рукавами, а теперь внезапно падал. Нам повезло, что стена в том месте была невысокой, метра в два, плюс во время падения я успел прижать Катринца к себе. Он отделался только испугом. Мне же повезло меньше, я набил себе синяк на пояснице и больно приложился головой об лед. - Ох, - сказал я и закрыл глаза, потому что из них посыпались искры. Мне стоило раз двадцать подумать, прежде чем делать это, потому что Катринц мое «ох» воспринял, как черт знает что. Наверное, он решил, что с этим звуком я отдал богу душу – позже уточнить я не успел. - Каллистан? – спросил он, приподнимаясь. – Ты в порядке? Расслышав в его голосе беспокойство, я ощутил злорадное торжество. Помучайся, мелкий оболтус, я тоже уже как дня четыре мучаюсь… ну как-то так. Я даже постарался дышать как можно тише. - Каллистан? – он основательно забеспокоился, когда я не ответил. – Каллистан, ответь, пожалуйста! Но я молчал и искренне надеялся, что вид у меня больной и бледный. Учитывая, сколько снега сейчас таяло под моей одеждой, это было вполне реально. - Боже, нет, нет, нет… Нет! Я почувствовал, как его руки принялись нервно расстегивать шубу у меня на груди. Она не поддавалась, и это, кажется, приводило его в еще большую панику. Интересно, у него в колледже есть курс по оказанию первой медицинской помощи? В армии мы проходили его в обязательно порядке. Я точно знаю, что при подозрении на потерю сознания следует приложить ухо ко рту пострадавшего и скосить глаза на его грудную клетку, чтобы проверить, двигается ли она. А что конкретно собирался делать Катринц, освобождая меня от шубы? Но мне было интересно, и я не собирался влезать с замечаниями (пока не собирался, следует потом сообщить ему о его ошибках и поговорить с отцом о смене колледжа). Шуба, наконец, поддалась, а следом за ней и мундир. Холодный воздух защипал мне грудь через тонкую рубашку – но ненадолго, потому что почти сразу Катринц накрыл ее своей щекой. Что ж, его действия стали понятны – он проверял, бьется ли мое сердце. Сердце билось, причем мне казалось, что бьется оно весьма часто. Катринца это должно было успокоить, но по его поведению я этого не заметил. Отстранившись, он вновь зашептал: - Очнись, очнись, пожалуйста! Его горячие руки – наверное, от волнений, - сжали мое лицо и слегка запрокинули, а затем я ощутил его дыхание у себя на губах. Это не был «поцелуй жизни», так как дыхание у меня присутствовало, но… но он просто был очень близко, наверное, всматривался в мое лицо, пытаясь отыскать там признаки пробуждающегося сознания. От макушки и до кончиков пальцев на ногах меня прошибла горячая волна. Я прямо-таки почувствовал, как она несется по телу, заставляя сердце подскакивать. Щеки у меня запылали. Продолжать симулировать обморок не было никакой возможности, еще пара секунд – и Катринц раскрыл бы мой обман. Потому я сделал глубокий вдох и, подрожав ресницами, открыл глаза. Какое-то мгновение я мог беспрепятственно любоваться взволнованным лицом Катринца, но затем он разжал руки и резко выпрямился. Я во второй раз ударился затылком об лед, и это было всё так же больно. - Что такое? – пробурчал я, приподнимаясь на локтях. - А что такое? – Катринц поднял брови, разыгрывая безразличие так же старательно, как я разыгрывал обморок. Но щеки у него наливались алым, и мне было дико приятно видеть это. - Я вырубился? - А когда ты в последний раз врубался, позволь спросить, - он встал, отряхнул колени и подобрал лук. – Всё, я иду тренироваться дальше. - Тетива порвалась, - со злорадством заметил я. Катринц одарил меня возмущенным взглядом, и в сочетании с его красными щеками это был просто головокружительный по своей силе взгляд. - Ты всё портишь! – воскликнул он, - Ты просто… просто… выхухоль! И, не дожидаясь моей ответной реплики, убежал. Проклятье, рука отваливается. Я писал это два часа. Мне вставать в шесть».