Сожженное письмо

      «25 декабря. Десять вечера. В то время, как омар отца прогрессирует, его мозг деградирует. Рождественский ужин был ужасен. Начиналось-то все неплохо – мы расположились в малом обеденном зале, что выходит окнами на юг, по приказу отца огромный двадцатиметровый стол поменяли на стол стандартных размеров. Едва ли не впервые нам не приходилось прибегать к помощи копья, чтобы дотянуться до салата. В центре стола поместили венок с четырьмя зажжёнными свечами, весь зал был украшен остролистом, омелой и прочими атрибутами этого праздника. К восьми вечера ожидался салют на Дворцовой площади, и потому шторы не занавесили. Даже настроение у всех было весьма неплохим, и, когда мы рассаживались – отец во главе, мы с Катринцем по правую и левую руку соответственно, мы даже смеялись. Ужас начался, когда принесли индейку. То есть сама индейка к ужасу отношения не имеет, ее просто принесли в тот момент, когда Катринц, погоняв по тарелке маслину, осведомился: - Я могу сменить колледж? Отец поднял голову: - А этот тебе чем не нравится? - Ну, - Катринц уклончиво завел глаза, - атмосфера там дурная. - Эзерский колледж – один из лучших колледжей государства, основанный триста лет назад. Все его преподаватели – профессоры, чьи имена гремят от Южного Халифата до Агатовых островов. Ученики его – сыновья самых именитых дворян и богатейших людей, причем не только нашего королевства. А кроме всего прочего он расположен в герцогстве Межциемском, месте, откуда родом твоя мать. И ты говоришь мне, что там дурная атмосфера?! – этот старый пень начал закипать. По лицу Катринца было ясно, что он и не рад уже, что заговорил о переходе. Слегка покраснев, он ослабил бант на шее и попробовал пояснить свою позицию: - Я вовсе не против герцогства Межциемского… - Еще ты был против! – гаркнул отец, стукнув вилкой по столу. Это отнюдь не добавило Катринцу уверенности. - Просто окружение… оно… ну как тебе сказать, папа… оно меня гнетет, - и он умоляюще взглянул на рассерженного отца. Мы вообще похожи – я и отец, и мы очень плохо понимаем намеки. А, на мой взгляд, в тот момент Катринц изъяснялся драконьими стихами. Судя по отцовской реакции, он думал так же: - Чего? В смысле гнетет? Ты можешь говорить по-человечески? Катринц застонал и закрыл лицо салфеткой. Интересно, что его ужасало больше – необходимость ясно говорить или наша недалекость? - У меня натянутые отношения с коллективом, - донеслось из-за салфетки. Красные уши Катринца были видны даже сквозь волосы. - Тебя не любят учителя? – фыркнул отец. – Ну, если ты им отвечаешь так же, как и мне, то это не удивительно. И он вновь принялся за индейку. Кажется, проблему он нашел несущественной. Катринц сердито опустил салфетку: - Нет. Меня не любят однокурсники. - Дай им пару раз в глаз, - отец дернул плечами. – После этого полюбят. - Каким образом?! - Будут уважать. - Это неправильно, - Катринц взглянул на отца с полным непониманием. – Зачем отвечать жестокостью на жестокость? - В смысле? – подал голос я. Катринц мельком взглянул на меня и снова принялся гонять маслину по тарелке: - Без смысла. А так же цели, усилий и мало-мальской причины, - буркнул он. - Тебя оскорбляют? - Я же сказал, у меня натянутые отношения с коллективом! - Насколько натянутые? – гнул я свою линию, потому что иначе из Катринца вообще никакой информации не вытащить. В такие минуты он прекращает трепать языком и сворачивает его в трубочку. - Очень натянутые, - не выдержал, наконец, он. – Просто кошмарные. И обратился к отцу: - Папа, я действительно хочу перевестись. - Я же сказал, дай им в глаз, - не поднимая своих глаз от тарелки, ответил тот. - Кошмарные – это как? – поинтересовался я прохладным голосом. – Тебя унижают? Бьют? Издеваются над тобой? Я начинал испытывать ярость. Дедовщина в армии обошла меня, ибо я был кронпринцем, и порой титул защищал не хуже щита. Однако я видел, на какие выдумки горазды старожилы, а так же слышал рассказы товарищей о порядках, царивших в закрытых, внешне благополучных колледжах. Катринц засунул в рот целый ломоть хлеба и начал его медленно пережевывать. Наверное, в его голове это означало переход в глухую оборону. И вот тогда ужас завертелся. - Переведи его, - сказал я, обращаясь к отцу. – К черту Межциемс и Эзерский колледж. Мое домашнее обучение было ничем не хуже. - Что? – переспросил отец, выпучив на меня свои совиные глаза. – Что ты сказал? К черту Межциемс и Эзерский колледж?! Он откинулся на кресле, бешено вращая глазами. Пальцы, которыми он сжимал вилку, побелели: - Домашнее обучение? Да ты думаешь, что говоришь? Ты вообще знаешь, что такое Эзерский колледж?! Из него там сделают больше, чем человека, больше, чем принца! Там обучался сам Император! Стержень! Воля! Сила! Терпение! Благородство! Вот, чему там учат! - Ему там не нравится. Смысл мучиться там еще два года? - Не мучиться, а учиться! – рявкнул он. - Учиться чему? Давать в глаза? Так это он и в армии может… - меня озарило. – Переведи его в армию. Ко мне! Вот уж где простор для выработки воли, силы, терпения и стержня. Пара боев – и ты его не узнаешь. Это было просто идеальное решение проблемы, я даже рассмеялся от открывшихся перспектив. Брат с братом, плечом к плечу в любых ситуациях, как в далеком детстве! Мой отряд принял бы его с радостью, вместе со мной служат самые замечательные люди Таволги-Филиппендулы, причем замечательными их делают не титулы и богатство, а храбрость, верность и взаимовыручка. Если это не то, что нужно Катринцу – то я не знаю своего брата. Но, судя по всему, его не знал мой отец. Когда, отсмеявшись, я перевел на него взгляд, то на секунду даже испугался, как бы его не хватил инфаркт. Он был весь красный, глаза его выпучились до предела, а приоткрытый рот дрожал: - Ч… чт… что ты сказал?! – он не сразу сумел произнести эту фразу. – Что ты сказал?! И он вскочил, опрокинув стул и испачкав рукав в соусе. - Что ты сказал?! – проревел он вновь и кинулся ко мне. Я встал, не понимая, с чего он так завелся, а в следующую секунду его ладонь, как плеть, обожгла мою щеку. Это было сравнимо с попаданием искры в пороховую бочку, потому что я взорвался. - Хватит! – рявкнул я и перехватил его руку, занесенную для повторного удара. Ненависть клокотала во мне, сердце с грохотом стучалось в грудь. – Довольно! Я сжал его руку так, что самому стало больно, и оттолкнул его в сторону. Он покачнулся, неловко задев стол, и пара блюд и графин с вином полетели на пол. Краем глаза я заметил, как вскочил побелевший Катринц, но в тот момент не обратил на это внимания, будучи полностью поглощенным своей ненавистью. - Что ты творишь?! – заорал отец, выпрямляясь. – Ты поднял руку на короля?! Это измена? - Я похож на мальчика для битья?! - Ты – мой сын! У тебя нет никакого права перечить мне: ни сыновьего, ни любого другого! Я - твой отец и король! - Ты - старый истерик! - я схватился за голову руками. – Что я сказал такого, чтобы бить меня? Что Катринцу будет лучше в армии? Со мной? И тут его приступ гнева повторился, он схватил серебряный кубок со стола и запустил им мне в лоб: - ИМЕННО! – заорал он вслед. – Никогда!! Я увернулся, присев, а отец, явно войдя во вкус, принялся швырять в меня вилки, ложки, ножи и даже еду. - Никогда! – орал он, брызгая слюной. – Никогда, никогда, никогда! Наверное, это никогда бы и не кончилось и я уворачивался бы вечно, если бы очередная тарелка, запущенная его еще не до конца утратившей силу рукой, не врезалась прямо в лоб Катринцу. Я так и не понял, как он успел подойти так близко, просто в какой-то момент я услышал сдавленный «Ох» за своей спиной, а отец прекратил метать апельсины из миски. - Вы оба – идиоты! – простонал Катринц, прижимая руку ко лбу. Из-под пальцев у него текла кровь. Тарелка, которой попал в него отец, оказалась металлической, с острыми краями. - Катринц! – воскликнул я и с новым бешенством обернулся к отцу. – Видишь?! Видишь, что ты наделал, ты, старый… - Я?! – заорал отец. – Я?! Да я… Мы двинулись друг на друга, пылая гневом и желанием что-нибудь (или кого-нибудь) уничтожить. Я не знаю, как бы все закончилось, если бы Катринц внезапно не ударил меня в бок. Удар был не очень болезненным, скорее неожиданным, и я повернулся, недоумевая. - Вы… ты просто… - глядя на меня с выражением бессилия и боли, простонал он и бросился вон из зала. Его глаза – два зеленых омута – втянули в себя весь мой гнев. Я остался стоять совершенно пустой, ошарашенный, виноватый. Я даже пропустил очередную пощечину отца. Видение выражения лица Катринца, этой боли, этого ужасного бессилия, витало у меня перед внутренним взором. Сдвинуться с места было невыносимо трудно. Отец разошелся, его ладонь так и взмывала вверх, чтобы снова опуститься на мою щеку. А за окном взрывались фейерверки: яркие, красочные, оглушающие. И каждый всплеск радужных искр совпадал с новым ударом».