Сожженное письмо

      «1 января. Пять утра. У меня болит и кружится голова, хочется просто вернуться в постель и ни о чем не думать. Но мне остались еще семь страниц для окончания этой тетради, добью их, и тогда пойду на боковую снова. Вчерашнее утро началось отвратительно – мне нужно было встать в пять утра, чтобы успеть на торжественную встречу с Лордом Стужей и его пажом Сосулькой в другом конце города. Вообще-то это мог бы сделать и отец, но у него снова были мигрени, поэтому ехать пришлось мне и Катринцу, которого разбудили, одели и причесали в последний момент. Я надеялся, что мы поедем вместе в карете – у меня был бы очередной шанс поговорить с этим олухом, но он предпочел ехать в седле. Это меня взбесило, я приказал гнать во весь дух и в результате мы попали в аварию, столкнувшись с экипажем посла Холивара. Пока мы ждали полицию и сменных лошадей, Катринц триумфально проскакал мимо. Сама торжественная встреча была скучна, но дети, пришедшие на нее, были в восторге. И даже не столько Лордом Стужей и озорником Сосулькой, как Катринцем. Еще бы! Он исполнил стихотворение собственного сочинения, прогарцевал на лошади три круга, метким выстрелом сшиб с двадцатиметрового деревянного столба пару рукавиц с конфетами, а так же сплясал с Лордом Стужей и Сосулькой матросскую джигу. Мальчики вопили и требовали дать мастер-класс по стрельбе. Девочки визжали и хотели, чтобы он плясал с ними. Что касается меня, то я стоял в сторонке и курил, за что потом получил из рук Лорда Стужи целый пакет угля – кажется, на меня донес Сосулька. Затем (был уже полдень) мы поехали на богослужение в Кафедральный собор, где мне предложили исповедоваться. Пораскинув мозгами, я отклонил предложение, так как каяться в двадцать пятом виде смертного греха «похоть» и иже с ними я не имел ни малейшего желания. Зато Катринц остался, и потому обедал я наедине с отцом. - Ты уезжаешь в Холивар? – поинтересовался он так, словно не от него я получил приказ. - В понедельник, вместе с Аидом, - ответить все же было необходимо. - Впервые в жизни страстно желаю наступления понедельника, - после паузы сказал он. - Впервые в жизни мы в чем-то сошлись. У нас было еще минут тридцать пренеприятнейшего разговора, но нет смысла его тут приводить. Все же хорошо, что Катринц остался на исповедь. Плохо, что, встретив его после в коридоре на девятом этаже, я был как черная туча. - Каллистан, - позвал он сзади, но я не оглянулся и не сбавил шага. – Каллистан! Да что же… Каллистан! Он выбежал вперед и помахал рукой: - Алло, прием! У тебя есть время? - Нет. - Правильно, потому что тебя ждет церемониймейстер. Надо ехать… впрочем… можно мне с тобой поговорить? У Катринца был вид человека, что-то для себя твердо решившего, словно исповедь помогла ему собраться с мыслями. В тот момент мне стоило сказать всего лишь одно слово, состоящее, ко всему прочему, из двух букв: «да». И все наши с ним проблемы решились бы в тот же миг. Но я был зол, оскорблен и унижен разговором с отцом. И я еще не забыл, как вчера Катринц убежал, оставив меня в одиночестве, как он раз двести отклонил мое предложение поговорить, сколько раз он обламывал мои попытки объясниться. Злоба победила здравый смысл: - Знаешь что, - сказал я, останавливаясь. – У меня есть только одно желание на этот новый год. Хочешь знать какое? Катринц неуверенно кивнул. Наверное, видел черный гнев у меня в глазах. - Чтобы ты ушел, и как можно дальше, - закончил я с мрачным злорадством. – Просто исчезни. И, когда эти слова были сказаны, когда злоба на отца выплеснулась на Катринца, меня отпустило. Я почувствовал себя свободным от гнева, ярости и боли…и я пришел в ужас, когда увидел, как все это обрушилось на моего брата. Как я сам всё это на него обрушил. - Хорошо, - белыми губами выговорил Катринц, обогнул меня за метр и бросился бегом. Я не стал даже звать его или просить остановиться. После подобного оскорбления… это было нереально. Как во сне я дошел до кабинета Тарквадора, заперся там и часа три с лишним пил его коньяк и курил его сигареты. Потому не сказать, что он обрадовался, застав меня там. - Нарушение субординации, сержант, - заявил он. – Вылезайте из моего кресла и идите к церемониймейстеру. Вас с обеда ищут. - Сколько времени? – осведомился я, глядя на дно стакана. - Для вас, наверное, вечность, - хмыкнул он, выуживая меня. – А так половина шестого. Советую сначала сходить в душ, Каллистан. От тебя… благоухает алкоголем. Я внял его совету и, когда мы с десятком придворных, наконец, двинулись в городскую больницу, чтобы подбодрить тех, кто вынужден проводить там новогодний праздник, уже перевалило за семь. Из окон кареты я видел горящие шары фонарей, сверкающие гирлянды, танец серебряных снежинок в воздухе, а так же веселые толпы народу, горланящие песни и встречающие нас приветственными воплями. Я пару раз помахал им рукой, выдавив из себя улыбку, но на большее оказался неспособен. Белые губы Катринца, его глаза, из которых за единую секунду ушла вся жизнь… они затмевали собою всё, что я видел. В больнице я встретил посла Холивара, оказавшегося тут после нашей утренней аварии. Он получил вывих кисти руки. Я счел необходимым принести извинения, он – уверить меня в том, что он сам виноват… Перекидываясь пустыми условностями, мы боком коснулись Аида… и тогда меня осенило. Едва дождавшись окончания беседы, я бросился к карете и приказал ехать к посольству Холивара. Церемониймейстер пытался возражать, но я захлопнул дверцу кареты с грохотом, который должен был отбить у него охоту перечить мне. - Ну ты прям как черт, у которого украли бочку дегтя, - расхохотался Аид, едва я появился на пороге его кабинета. Вернее, кабинет был не его, а посла, но за две недели своего пребывания в Таволге-Филиппендуле Аид успел там всё переделать. Теперь потолок был выкрашен в темно-синий, пол выложен черно-белой плиткой, а вся прекрасная мебель из красного дерева сменилась на какой-то жуткий комплект, словно вытащенный с чердака гильдии некромагов. В качестве новогоднего украшения Аид повесил на лампе светящихся пауков. - Ты недалек от правды. - Виски? – предложил он, вальяжным движением раскрывая свой неизменный бар. - Коньяк, - ответил я, решив продолжить начатое у Тарквадора. – Мне нужна консультация мага. - Валяй, - ответил он и пролевитировал ко мне стопочку. – Что тревожит твою мятежную душу, непросвещённый друг мой? Я пригубил коньяка и задумался: - В стене есть потайной ход. Когда он открывается, в сторону отъезжает кровать, и за ее изголовьем появляется проход. Этот ход приводится в действие очень незаметно, я сам видел. Человек, открывший его, не сделал ни единого движения, ни на что не нажал и ничто не повернул. Он просто стоял… и вся система пришла в движение. Как такое может быть? - Этот человек – маг? - Нет, - убежденно ответил я. Способности к магии у Катринца колебались в отметках «ноль» и «минус один». - Тогда твой потайной ход работает на пароле, - Аид зевнул. – Скука, Каллистан! Я надеялся, ты подкинешь мне задачку посложнее! - Да без проблем! Какой пароль? - Спроси у того человека, - у Аида всегда всё было очень просто. - Я не могу, он не должен знать, что я… кхм. Смерив меня смешливым взглядом, маг потянулся в кресле и закинул ноги на стол. - Тогда тебе нужен взломщик паролей. - Как мне его достать? - Боже, Каллистан, все так плохо? – он заржал. – Ты в самом деле готов на взлом? Сам я взломом это не считал. У меня были точно такие же права на этот потайной ход, как и у Катринца, ведь ход пролегал через мою комнату. Но вот Аиду это было знать совсем не обязательно. - Дело государственной важности, - ответил я. – Ну так что? Потянувшись, маг покопался в столе и вытянул из шуфлятки какой-то лист бумаги, при ближайшем рассмотрении оказавшийся актом о списании транспортного средства, кажется, кареты. Сложив его пополам, он поднес листок к губам и что-то прошептал. Губы у него двигались часто, и мне всё казалось, что во рту у него клубится дым. Но, когда он отдал мне листок, тот не выглядел закопченным. - И что мне делать с актом списания? – поинтересовался я, рассматривая его со всех сторон. - Больше это не акт, - фыркнул маг. – Это твой взломщик. Берешь его, прикладываешь к потайному ходу и смотришь, какое слово появится. - И всё? - Ну, тебе еще надо будет потрудиться произнести его, наивный ты мой. - Но это сработает? - Если ход старый, века так два-три – точно сработает. А если поновее, то может потребоваться вакцина. - Ну так дай и вакцину на всякий случай. - Если дойдет до этого, мне придется присутствовать лично, - сказал Аид. - Учитывая, что этот ход – тайна за семью печатями, надейся на первый вариант, друг мой. Сердечно поблагодарив его, я бросился на улицу, где с изумлением увидел, что моя карета исчезла. Оглядевшись вокруг, я выругался. Посольство было в километрах семи от дворца, мне понадобилось бы около двух с половиной часов, чтобы вернуться в таком столпотворении. А мне столько всего нужно было сделать! - Вы не видели тут карету? – поинтересовался я у первого встречного, какого-то мужчины с полосатым шарфом. – С королевскими знаками отличия? - М-м-м, - он почесал затылок, - Недавно тут одна прокатила. Бабуля ногу сломала, дорогу переходимши. Вот кучер ее и увез в госпиталь. С наступающим! - И вас, - бесцветно ответил я. В следующие три с половиной часа мне пришлось бежать по скользким улицам, рискуя повторить судьбу бабули, лавировать между толпами людей, вклиниваться в группы и повторять бесконечные «извините», «пропустите», «прошу прощения». Мое продвижение, и без того медленное, совсем затянулось, едва я завернул на Каштановую аллею – там тянулось факельное шествие. Когда же, наконец, показалась Дворцовая площадь, я был весь взмокший, как лошадь, без шарфа и с расстегнутой нараспашку шубой. Дыхание со свистом вырывалось у меня из груди. Едва миновав дворцовые ворота, я попал в толпу разряженных придворных и нос к носу столкнулся с отцом: - Каллистан? – изумился он.- Что ты тут делаешь? Почему в таком виде? Ты весь мокрый! - Я… черт… который час? - Почти одиннадцать, - он солидным жестом поправил воротник своей шубы и переглянулся с первым советником. – Нам пора ехать на салют в городском парке. И… ты не видел своего брата? Мы нигде его отыскать не можем. - Езжайте без меня, - отмахнулся я и кинулся пробиваться дальше, к парадному входу. – Я… потом… подъеду. Он, кажется, еще что-то говорил, но я уже мчался вперед по коридору, оставляя за собой торопящихся за отцом придворных, снующих с гирляндами слуг, залы и кабинеты. Добежав до комнаты Катринца, я вломился туда как на пожар. - Кронпринц? – взвизгнул его паж Вениамин, подскочив на месте. – Вы… Не дослушав, я выкинул его из комнаты взашей, как котенка. Он, наверное, до конца и не понял, как оказался снаружи. Оставшись один и запершись, я огляделся и бросился к кровати Катринца. Дрожащими руками достав из нагрудного кармана акт о списании кареты, я развернул его и приложил к стене. - Работай, - страстно прошептал я. – Работай! И Аид не подвел. Буквы, написанные аккуратным почерком посла, задрожали и разбрелись по всему листу, как муравьи. Побродив по нему с минуту, они почти все ссыпались вниз, и лишь семь из них остались на месте, сложившись в одно слово: «Доверяю». Дыхание, только-только выровнявшееся после сумасшедшего бега, снова сбилось. - Проклятье, - прикрыв глаза, прошептал я и отошел. – Это ж надо… С минуту я простоял молча, вращая слово в голове. Произнести его я решился не с первого раза. А, когда все же произнес, едва не подавившись им, то с минуты две ничего не происходило. Я уже решил было, что все напрасно и «взломщик» Аида не сработал, а значит, мне придется идти к нему за вакциной, когда услышал у себя за спиной шорох. Развернувшись, я едва не рассыпался на куски от облегчения: ход открылся. Просто с другой стороны. Что ж, это было логично. Учитывая, что наши с Катринцем комнаты были расположены почти смежно, пусть и на разных этажах, не было ничего удивительного в том, что моя часть хода была у кровати, а часть хода Катринца – у его рабочего стола. Вернее, прямиком за ним. Уже от того места, где я стоял, я мог разглядеть целые завалы всякого добра в этом ходу: какие-то шуфлятки, табуреты, даже маятниковые часы. Катринц что, использовал ход в первую очередь как кладовку? Если так, то черновик письма мог быть там. До того момента ход был нужен мне, чтобы ночью с его помощью встретиться с Катринцем. Без свидетелей, без опасений быть застуканными. Я не сомневался в том, что ночью его будет легче вывести на откровенность, да и мне самому будет проще говорить от сердца под покровом темноты. Но теперь у меня был еще один шанс все исправить! В пару прыжков оказавшись у хода, я влез в него и принялся ворошить тумбочки и шуфлятки. Места было катастрофически мало, поэтому половину мне пришлось вывалить прямо на пол, и там уже, пачкая руки и сапоги в пыли, я разбирал его бумаги. В основном это были наброски стихов, пара рассказов и даже одна пьеса – их я не читал, решив, что займусь этим позже. Меня интересовали письма, а их все не было. В расстроенных чувствах я подался назад, чтобы опереться спиной о стену, однако забыл, что там стоят маятниковые часы. С жутким грохотом они свалились вниз, на пол комнаты Катринца, где и раскрылись, звеня механизмами. С обратной стороны клейкой лентой к ним был примотан большой конверт. Живот у меня скрутило от предчувствия. Сняв конверт, я вытряхнул его содержимое себе на ладонь. Начало письма Катринца я узнал с первого взгляда: «Долго думал, чем писать – пером или ручкой…». От счастья у меня снесло голову. Я расхохотался, стукнулся затылком о стенку, буквально осел, так как ноги перестали меня слушаться. Никогда бы не подумал, что способен на такие чувства, но в тот момент я мог посоревноваться в экспрессивности с Катринцем. Минут на тридцать я выпал из пространства и времени. Черновой вариант письма Катринца поглотил меня – я читал и видел, как он пишет его, как черкает и переписывает неудачные, на его взгляд, места, как отчаянно пытается выразить все, что думает и чувствует. А чувствует он много, и никакие слова ему не нравятся. За сотни километров от дома, за тысячи от меня, в прогнившем Межциемском колледже он переписывает мне свою душу. А я, получив ее с опозданием на месяц, выбросил ее в огонь. Просто потому, что испугался. - Идиот, - шептал я, - какой я идиот… Его чувства я прировнял к пеплу. Свои измерил весами трусости. И какой я после этого герой… Где-то за окном выстрелила хлопушка. Звук этот пробудил меня, я встрепенулся, приходя в себя. Бережно сложив письмо и спрятав его в нагрудный карман, я выбрался из потайного хода и взглянул на часы. - Проклятье, проклятье, проклятье! До полуночи и наступления нового года оставалось менее получаса. Найти за это время Катринца, которого даже отец искал безрезультатно, не представлялось мне возможным. Тут нужна была магия, волшебство, какое-то чудо, на которое я, получивший вместо новогоднего подарка мешок угля, мог и не рассчитывать. Беспорядочно закидав все вываленные мною на пол вещи и бумаги Катринца обратно в потайной ход, я произнес пароль и вышел из его комнаты. Вениамин… или Виктор, или Василий, черт знает, как зовут этого рыжего, проводил меня долгим злым взглядом. - Ты Катринца не видел? – поинтересовался я, решив, что попытать счастья все же стоит. Хотя на месте Катринца этому жулью я не рассказал бы даже своего второго имени. - Отчего же, - скривился он. – Принц был тут часа два назад, надел шубу и на мой вопрос куда он, сказал, что собирается исчезнуть. - А куда конкретно исчезнуть, он не уточнял? - Куда подальше, Ваше высочество, - фыркнул тот, отвесил мне поклон до земли и ушел в сторону кухни. Я собирался было отправиться за ним, чтобы в паре слов напомнить ему о его месте и положении при дворе, как внезапно меня осенило – во второй раз за этот день. Если то было не чудо, то я не знаю, как еще это назвать. После слова Василия мне стало ясно, где искать Катринца. Винтовая башня – местечко не очень популярное по двум причинам. Первая – там всегда мокрые ступеньки. Вторая – этих ступенек там ровно тысяча. Именно благодаря этой совокупности обстоятельств Катринц еще в далеком детстве избрал крышу Винтовой башни как свое тайное убежище. Как одна из стрел Катринца я вылетел из северной части дворца и пересек весь двор, поднимая в воздух волны мягкого снега. Морозный ветер щипал мне нос и щеки, обжигал грудь, так как шубу я просто не успел застегнуть. Меня колотило от холода и волнения, причем, отчего больше, я так и не понял. Оказавшись у входа в Винтовую башню, я, разумеется, поскользнулся на замёрзшей луже. Что ж, прекрасно. Вместо тысячи мокрых ступенек меня поджидала тысяча скользких ступенек. И как я раньше не подумал об этом… Кажется, все на свете пыталось помешать мне встретиться с Катринцем. Но раздумывать над этим не было времени – поглядев вверх и простонав, я рванул в атаку. Подъем не был бесконечен – но показался мне именно таким. Ступеньки я считать не пытался, но уже к половине лестницы пожалел об этом. Лучше бы считал, тогда оставшуюся половину преодолеть было бы легче, по меньшей мере, морально. А так у меня кружилась голова и булькал воздух в груди, и количество оледеневших ступеней не уменьшалось, как бы быстро я не бежал. Когда я уже решил, что вот-вот упаду, вконец измученный бегом по спирали, волосы мне взъерошил холодный ветерок. Вскинув голову, я увидел звездный свет в проеме раскрытой двери. От радости я едва не застонал. Шатаясь, я вышел на крышу. С такого расстояния весь город был как на ладони, видно было и заснеженное пятно городского парка, и лунно-белая поверхность замерзшей реки. Но в тот момент мне было не до любования городским пейзажем. Катринц был где-то рядом! Опираясь рукой о каменные зубья башни, я пошел по кругу, ощущая, как бешено прыгает сердце где-то в районе горла. Наверное, виной тому был даже не бег. Катринц обнаружился с обратной стороны башни. Он стоял, сгорбившись, у зубьев башни, и в своей огромной лисьей шубе выглядел очень хрупким. В руке он держал догорающую бенгальскую свечу, и взгляд, который он устремил на нее, был точно таким же – угасающим. Сердце мое сжалось в комок. - Катринц… Катринц! – позвал я. Он вздрогнул и выронил свечу. Для меня это послужило неким внутренним толчком, почти что знаком. Сорвавшись с места, я подбежал к нему и схватил его поперек талии, притягивая к себе. - Я идиот, - задыхаясь, сказал я. – Олух, индюк, солдафон, даже выхухоль. Всё, как ты говорил, это про меня, слово в слово! Он вздрогнул, пытаясь высвободить руки из моего захвата, но куда там… Я всё же был выше и сильнее, и готов был пользоваться этими преимуществами столько, сколько потребуется, чтобы донести до него свои мысли. - И я говорил ужасные вещи, боже, это было просто кошмарно! Ты вправе послать меня ко всем чертям… - Иди к чертям! - Но я не уйду. Наклонившись, я поцеловал его в висок. Этот отвлекающий маневр сработал выше всяких ожиданий: Катринц охнул и замер, глядя на меня глазами огромными, как два блюдца. Я же тем временем получил возможность вынуть из нагрудного кармана черновик его письма. - Вот, - сказал я, улыбаясь. – Это не совсем то, конечно, но… но лучшего уже не будет. К тому же там есть все, что было в настоящем письме, и даже немного больше. И в скудном свете звезд мне было видно, как сильно он покраснел. - Как… - он запнулся, а затем попытался вырвать у меня черновик. – Черт, Каллистан, отдай, я… ты ведь не читал! - Я читал. И я готов подписаться под каждым словом. Я чувствую то же самое, Катринц. Я просто испугался, когда увидел в твоем письме отражение собственных чувств. Да, просто испугался, я не идеален … - я почувствовал, что слегка краснею, - и порой… ну ты понимаешь. И мне было тяжело признаться самому себе, что ты для меня куда больше, чем просто родной брат. Вот и я сглупил. А потом все понеслось. Катринц слушал, затаив дыхание, глядя на меня всё такими же огромными глазами, в которых, правда, уже не осталось былого испуга. Ободренный этим, я погладил его задубелую от холода скулу костяшками пальцев – большего не мог, так как по-прежнему сжимал черновик. - Ты нужен мне, Катринц. Я ни в ком так никогда не нуждался. Не прогоняй меня, пожалуйста. Я не осилю спуск в тысячу ступеней. Я без тебя вообще ничего не осилю. И, наклонившись, я очень аккуратно, опасаясь отторжения с его стороны, накрыл его губы своими. Катринц дернулся, и на секунду мне показалось, что он вот-вот отодвинется – не знаю, как бы я это пережил – но вместо этого он обхватил меня руками за спину и прижал к себе так крепко, что я не сдержал судорожного вздоха. А далее мне оставалось только удивляться и радоваться, потому что Катринц не только ответил на мой поцелуй, он пошел даже дальше, чем я рассчитывал. Мягко прихватив мою нижнюю губу, он слегка оттянул ее, а потом смело проник в мой рот языком. Чувственность и напор, с которыми он проделал это, поразили меня. Прижимаясь ко мне всем телом, Катринц творил своим языком нечто невообразимое: если сначала он ласкал мой рот нежно и ласково, сплетая наши языки в мягком темпе, то чуть позже отбросил всякую скромность. Я уже просто не поспевал за ним и его движениями, тем, как легко сменялись невесомые и трепетные касания на жадные и немного властные... Его язык успевал всюду, подгоняя, призывая поддаться. На какое-то время я потерял себя и контроль над ситуацией. То, что должно было быть моими извинениями, превратилось в калейдоскоп ощущений, непередаваемых словами. Я не сразу понял, что мою грудь сдавливают не столько руки Катринца, сколько нехватка воздуха. Опьянев от счастья, я, кажется, забыл, что нужно дышать. Боже, я был как шестнадцатилетка. Едва отстранившись, я понял, что меня качает: звезды на небе плясали веселую джигу, и крыша Винтовой башни так и плыла под откос. Улыбающееся лицо Катринца появлялось и исчезало. И еще у меня дрожали колени. - Ты… - только и сумел сказать я, а потом махнул на диалоги рукой. Видит бог, они не оправдались. Схватив лицо Катринца в ладони, я с секунду разглядывал его: изумрудные звезды в глазах, жаркий румянец на щеках, кудри, в которых запутался снег, - а потом принялся покрывать его беспорядочными поцелуями. На Дворцовой лощади часы отбивали последние секунды уходящего года – ровно двенадцать раз. И под каждый удар я целовал новое место: виски, брови, жмурящиеся глаза, отмороженный нос и припухшие губы – сладкие, любимые, желанные! Я целовал его и смеялся, и смех мой сливался со взрывами огненных фейерверков, а звезды в его изумрудных глазах все множились и множились…». Закончив на этом, Каллистан отложил ручку, перечитал последние три страницы заново и саркастически отметил про себя, что расписался, аки поэт. Решив, что список дел на второе января он напишет позже, он убрал дневник и отправился досыпать. Но эта запись была последней в его жизни. Он никогда больше не вел дневник. Самому себе свой поступок Каллистан объяснял просто: надобность в дневнике отпала. Он, наконец, нашел человека, которому мог рассказать всё.

Конец