Сожженное письмо

      «30 декабря. Примерно полночь. Тарквадор сегодня устраивал пышный обед в своем городском доме, были приглашены многие, но я был удивлен, увидев Катринца. Он был какой-то сам не свой, Аид бы сказал – неродной. Стоял в углу шикарной тарквадоровской гостиной, где все ломится от роскоши и позолоты, вертел в руках пустой бокал из-под шампанского и ни с кем не разговаривал. Даже с девушками, а они вокруг него так и кружились. Прямо-таки канарейки вокруг попугая. Думаю, я начинаю переигрывать, однако в тот момент я не сомневался в том, что мрачный вид Катринца – моя вина. Исправить ситуацию я уже не надеялся, надо было жить дальше, и потому я налил нам пунша и пошел к нему. - Угощаю, - сказал я, с улыбкой протягивая ему стакан. Он встрепенулся и поспешил спрятать свой пустой бокал в кадку с лианой. Я не смог сдержать смешка, а он, покраснев, буркнул: - Я не напивался. - Разумеется, нет. Ты просто нашел бокал, - кивнул я. – Как твой лоб? - Это у тебя теперь вместо приветствия? - У тебя теперь лоб вместо мишени, - заметил я, поднимая ему волосы. Катринц сердито отмахнулся от моей руки: - Если бы ты не полез на отца, ничего этого не случилось бы! - Просто налепи пластырь. - Чтобы ты потом говорил, что у меня на лбу простыня? Нет уж, лучше мишень. Он гордо вскинул голову и отпил пунша. У Тарквадора хороший пунш, он согревает горло и размягчает даже самые каменные сердца. А сердце у Катринца вовсе не каменное… в отличие от моего. Но тут даже пунш не помогал, он по-прежнему оставался напряженным, холодным и колючим, словно еж. Покидав друг другу еще пару фраз – словно перекидывали бомбу между окопами – мы окончательно смолкли. Тем временем Тарквадор объявил перерыв на пятнадцать минут, в течение которого слуги должны были убрать гостиную и подготовить ее для выступления оперной певицы Леовитты. Оглянувшись в поисках мест, куда пойти, я увидел, как гости поплыли в сад. Схватив Катринца за руку, я поволок его следом. Он не сопротивлялся, но и восторга не выказывал, а, проходя мимо стола с закусками, успел схватить еще один стакан пунша. Дойдя до кона коридора, я свернул на боковую лестницу и поднялся вверх на один этаж. - Разве мы не в сад? – спросил Катринц, озираясь. - Там холодно, - ответил я, - Хочу просто прогуляться по этажам. Катринц передернул плечами и вновь приложился к стакану. - Тебе нельзя пить больше одного бокала, забыл? - Могу поделиться. - Катринц, ты пьянеешь, как трехлетний. Он захихикал: - Трехлетние не пьют. - Ты в три года выпил бокал белого вина, забыл? Взглянув на меня с укоризной, Катринц покачал головой: - Врешь ты все. - Вовсе нет, - улыбнулся я, чем сбил его с толку еще больше, так как улыбка моя контрастировала с серьезными словами. – На дне рождении мамы ты схватил ее бокал и выпил его одним глотком. Вечер был испорчен, так как толпы врачей и магов носились вокруг тебя с перепуганными лицами. - А ты? - А я играл с Аидом в кости. - Видно, тебе и тогда было пофиг на других, - заявил Катринц, и этим привел меня в состояние полного замешательства. Каким образом он делает такие выводы?! - Ну что с тобой? - остановившись посреди коридора, спросил я. – Катринц, ты не можешь дуться на меня вечно. - Я совершенно на тебя не дуюсь, - ответил он с безразличным выражением лица, и этим себя выдал. Истинный Катринц никогда не отреагировал бы на подобное утверждение столь равнодушно. - Да ты нынче свой двойник, а не мой брат! – я схватил его за руку и удержал на месте, ибо он явно намеревался пройти мимо меня с высоко поднятой головой. – Катринц, нельзя уцепиться за один момент и потом держаться за него всю жизнь! Тебе всё равно придется прекратить это! Резким движением он попытался вырвать свою руку, но я держал его крепко, и никуда бы он от меня не делся, пока я бы этого не пожелал. А желания отпускать его у меня не было никакого. Ни после того, как я нашел свой смятый портрет у него под одеялом. - Я сейчас заору благим матом, - разгневанно заявил он, не оставляя попыток освободиться. - Ори погромче, - посоветовал я, оттаскивая его в сторону пустующей комнаты. – Оперная дива Леовитта как раз начала распевку. Но он мне нагло наврал. Стоило мне толкнуть дверь, как Катрин резко прекратил вырываться и толкнул меня в спину. Я пошатнулся, попытался уцепиться за косяк, чтобы не упасть, но он подсек меня ногой, и я с грохотом свалился на пол. Так как своей хватки я не разжал, Катринц свалился вместе со мной. Стакан с остатками пунша улетел куда-то в сторону. - Ты что творишь?! – возмутился я. - Свобода любой ценой! – пропыхтел Катринц, пихая меня в бок и лягаясь. - Ценой фингала под глазом! - я дернул его на себя и попытался заключить в «захват мертвеца», однако он ловко увернулся, ну прям как уж, и вскочил на ноги. Но я-то по-прежнему держал его! - Каллистан, отцепись, - зашипел он, таща руку на себя. - Прекрати дуться, и тогда я, так и быть, подумаю, - фыркнул я и улегся на полу поудобнее, что вынудило Катринца согнуться в три погибели. - Ты индюк! - А ты мышь. - Это еще почему? – подобное сравнение его, кажется, обидело. - Потому что дуешься на крупу. - Я не дуюсь! Я просто… пусти меня! - Ну как хочешь, - вздохнул я и, когда он расслабился, стремительно дернул его на себя. Разумеется, он не удержался на ногах и рухнул прямо на меня – как недели две назад в моей комнате. Увы, я редко когда играю честно. А он все никак не привыкнет к этому. Воздух успел загустеть еще до того, как наши взгляды встретились. Мне вновь стало жарко, а воротник камзола принялся душить, хотя раньше никогда не причинял неудобств. Глядя на Катринца, я больше не думал ни о двадцать пятом виде смертного греха «похоть», ни о наказании за мужеложство, ни даже о морально-этическом аспекте ситуации. Он был моим родным братом, и, черт побери, как же он был мне нужен! И я знал, что я был нужен ему. Оставалось только доказать это. Впрочем, это только в моей голове всё было так просто. В голове у Катринца была своя атмосфера, не поддававшаяся никаким прогнозам. Стоило мне на сантиметр оторвать голову от пола, как он резко вскочил – так резко, словно я вызвал у него приступ отвращения. - Я… не надо, - он потерянно покачал головой, отступил к двери и закрыл лицо руками. Голос его зазвучал глухо, измученно. – Не надо. Оставь меня. Пожалуйста. И, шатаясь, как пьяный, он выскочил вон из комнаты. Я не сдержал эмоций – мину пять методично давил стакан каблуком сапога, проклиная всё: Катринца, себя, отца, почту и письма в частности, изобретателя костра и даже оперную диву Леовитту, что выводила сладкие рулады этажом ниже. Кое в чем Аид все-таки прав: жизнь – дерьмо, и все мы сдохнем. Завтра праздник, а я желаю одного – вернуться на год назад, когда Катринц признался мне, что не умеет целоваться».