Убийца Питер Гумбольдт

Роджеру нравился этот бар из-за музыки. Здесь всегда крутили Рорка и Рида. Здесь пахло мокрой кожей и горячими пирогами. Джим не любил, когда Роджер сталкивался с кем-то из его друзей. Он мог сказать что-то не то, смутить его, соврать о нем. Джиму повезло, и первая встреча старшего брата с Освальдом прошла вполне удачно. Сейчас же он был готов к худшему. Атмосфера не позволяла надеяться на благополучное течение разговора. Не каждый день Джим сообщал брату, что сбежал из колледжа, и теперь ему грозит нет, не исключение. Что-то гораздо хуже. Когда Джим рассказал Роджеру, что начал встречаться с Барбарой, и теперь все серьезно, Роджер рассмеялся. Когда Джим признался что хочет служить, Роджер дал ему затрещину. Новость о том, что теперь он в бегах и ему нужны деньги, была принята оглушительным молчанием. Лу Рид из музыкального автомата выдал его с потрохами: «У парня есть пистолет. Он знает, как им пользоваться». – Возвращайся домой, мы вместе во всем разберемся, – после продолжительной паузы попросил Роджер. Джим искоса взглянул на Освальда и отрицательно помотал головой. – Все так плохо? – Как в Нью-Джерси, только хуже. – И я снова ничего не видел и не слышал? – И мы не встречались. Присмотри за матерью. С ней могут связаться. Могут меня оболгать. – Без проблем. Точно как в Джерси. – Точно. – Итак, вам нужны мои деньги и помощь полиции. Вот значит, как вы проводите праздники, – протянул Роджер, скривив губы точно так же, как это делал Джим, когда злился. Теперь Роджер смотрел на Освальда, нервно комкающего салфетку в дрожащих пальцах. – Джим иногда такой сердобольный, – протянул Роджер, будто его брат перестал существовать. – В семь лет он притащил домой больного щенка. Подхватил от него лишай. Я надеялся, что, он избавился от этой привычки. – Боюсь, я не понимаю, к чему это отступление, – буркнул Освальд. – У него большие неприятности, да? – Ничего с чем бы он ни справился. – С тобой он тоже справится? – сухо процедил Роджер, подаваясь вперед. – Врача ему потом не потребуется? – Перестань, – поморщился Джим. Лицо Освальда помертвело, он перевел взгляд в глубину бара и медленно выдохнул. – Беспокойство о младшем брате похвально. Я могу только обещать, что сделаю все, что в моих силах, чтобы удержать его от безрассудных поступков. – Уж постарайся. Вижу, ты упорный парень. Он попал в передрягу из-за тебя, это легко понять, стоит только посмотреть на вас вместе. И если с ним что-то случится. Что-то плохое – я буду знать, кто виноват. Тогда я приду за ответом к тебе, Освальд. Плешивого щенка мы отправили в приют. – Я ценю твое беспокойство, – фыркнул Джим. – Но будь добр, попридержи лошадей. – Уверен, ты занят оценкой кого-то другого, – съязвил Роджер. – Итак. – Он полез в карман за бумажником, желая проделать все как можно более демонстративно. – Сколько? *** – Двадцать семь долларов плюс налог, итого тридцать четыре доллара. Выселение в одиннадцать. – Управляющий мотеля смерил Джима безразличным взглядом, поправил сползающие на кончик носа очки и принял протянутые купюры. – В комнате не курить, – напомнил он. Джим открыл дверь восемнадцатого номера и пропустил Освальда вперед. Они отложили свои сумки в угол и прошли на середину комнаты. Могло быть и хуже. – Это лучше убрать, – Джим стянул с кровати покрывало и отшвырнул его в угол комнаты. Двухместная кровать была скорее для одного с половиной человека, старая и скрипучая. Глядя на прохладные белые простыни, Освальд поежился и, пройдя к окну, прикоснулся к батареям. Отопление было ни к черту. Одеяла нашлись на верхней полке шкафа. – Я приму ванну, – сказал Освальд, забирая полотенца. – Хорошо. Когда Кобблпот скрылся за дверью, Джим еще раз обошел комнату. Убранство было скудным, освещение слабым, а слышимость дикой. Соседи снизу смотрели викторину, ведущий сыпал сомнительными шутками, а участники фальшиво смеялись в ответ. Небольшая карточка на тумбочке привлекла внимание Джима. Это был старый буклет религиозной общины. «Ваши проблемы развеются как дым, и вам улыбнется удача». Ну, да. Обдумав идею сходить в ближайших магазинчик за углом, Джим решил, что лучше немного поголодать, но не оставлять Освальда без присмотра. Черт, ему следовало побеспокоиться об этом раньше. Джим протер лицо рукой, прогоняя сонливость. Зубы сводило от желания зевнуть. Очертания комнаты плыли, выцветшие обои меняли кожу. Дышали. Вот-вот раздуют воздушные пузыри, пойманные в ловушку между бумагой и стеной. Джим ненавидел такие места. Они не должны были оставлять свой след, не должны были запоминаться, но пачкали и цепляли. Ни одного счастливого постояльца. Джим завел наручные часы, перебрал свои вещи. Вода за стеной все шумела и шумела, и скоро он не выдержал. Прошел к двери и громко заметил: – В местах вроде этого горячая вода подается дозировано. Ты меня слышишь, Освальд? Оставь мне немного. Вылезай. Нет ответа. Джим проследил пальцами несколько трещин в облупившемся слое краски. – Освальд, – позвал он. И толкнул дверь. Ванная была заполнена паром. От резкой смены влажности Джим задохнулся и машинально махнул рукой перед лицом, разгоняя дымку. Освальд сидел в углу чугунной ванны, поджав колени к груди. Тугие струи воды били его по плечам и лопаткам. Капли срывались с волос и ресниц. Без своего привычного хаоса на голове он выглядел иначе. Слабее. Джим нашел полотенце и, сжимая его край в кулаке, потряс Освальда за плечо. – Заснул? Поднимайся. – Я думаю, я истощен. – После нескольких секунд молчания Освальд поднял голову и подался вперед, прочь от воды. – И что это должно означать? – в тон ему спросил Джим и протянул руку, помог встать на ноги и накинул полотенце на мокрые плечи. – Не знаю. Может ли истощить бездействие и пустое сожаление? – И о чем мы сожалеем? – Джим провел ладонями по чужим предплечьям, прикрытым светлым махровым полотенцем. С его помощью Освальд переступил бортик ванны, босые ноги с легким шлепком опустились на влажный кафель. – Выполнишь одну просьбу? – попросил он. – Какую? – Разбуди меня, перед тем, как уйдешь. – Я не собираюсь сбегать. Освальд понимающе кивнул. Но поверил ли? Когда Джим вернулся в комнату, взбодрившийся, посвежевший после прохладного душа, то обнаружил Освальда у раскрытого окна. Кобблпот кутался в одеяло, но упрямо стоял под сквозняком. – Боже, ну и холод, – поежился Джим. Он был одет в майку и боксеры и сейчас же продрог до костей. – Закрой чертово окно, будь добр. Освальд провел рукой по карнизу, собирая в ладонь пригоршню снега. – Скоро Рождество, – заметил он. – Я забыл приготовить тебе подарок. – Повезло мне. Джим забрался на кровать под одеяло и натянул его до подбородка, пытаясь согреться. Подушка сразу же стала влажной от мокрых волос, и, чертыхнувшись, он приподнялся на локтях. – Если ты переживаешь из-за того, что сказал Роджер – забудь. Он не знает ничего о нашем положении. – В один из наших первых разговоров ты сказал, что я не могу постоять за себя. – Освальд закрыл створку оконной рамы, нажал на чугунную ручку и посмотрел на улицу через стекло. – Меня обидели эти слова. Вот уже три года я полагал, что неплохо справляюсь. Оказалось, ты был прав. Вся моя удача, все мои ошибки, которые не приводили к последствиям, которые просто растворялись, каждый следующий шанс – все это чужая сила. Мне помогали. Все это не я. Значит, сам по себе я слаб. Значит, я могу не справиться. Ты можешь пострадать. Я могу умереть. Моя жизнь не конвульсия, а рывок. Освальд резко развернулся. На его лице был написан отчаянный вопрос. Он ждал, что Джим начнет его переубеждать, но тот не знал, следует ли. – Еще не поздно отступить. – И это говоришь мне ты, – горько сказал Освальд и вдруг зевнул, прикрывая рот ладонью. Виновато посмотрел в сторону, избегая чужих глаз. – Я люблю Сервантеса, но не настолько. Мои мельницы сами меня нашли. Ты меня нашел, – ухмыльнулся Джим. – Прости. Мне жаль. – Нет, не жаль. Но это нормально. Для тебя нормально. – Джим повернулся на бок, подперев голову правой рукой. – Идем. Тебе надо отдохнуть. – Я не хочу продолжать этот разговор, – сказал он, когда Освальд устроился рядом. – Был крайне насыщенный день. Не уверен, что могу быть полезен. – Только одно, обещаю. Освальд улыбнулся с какой-то смутной неуверенностью. С каждым его словом язык выталкивал воздух, пропитанный виной: – Я смог доказать, что не так уж и плох, правда? – Вроде того, – осторожно согласился Джим. – Так можем мы… – Стоп. Джим сел в кровати, взгляд скользнул по своим рукам, по складкам простыни, зажатым в пальцах Освальда. – Хотя бы пару часов. Пожалуйста. Освальд склонил голову и с деланной скромностью уставился на свои сведенные колени. – Ох, да ты издеваешься. – Джим обхватил тонкое запястье и, отвернувшись, дотянулся до выключателя на стене. Комната погрузилась в темноту. Предрождественские огни города размывались заледеневшим окном. Джим подвинулся, освобождая место, и потянул Освальда на себя. – Отопление здесь ни к черту, знаешь ли, – объяснил он, улыбаясь, когда Освальд, ойкнув, поддался его маневру. Джим накрыл их обоих одеялом, Под двойным слоем ткани Кобблпоту не грозило замерзнуть, но насчет себя Джим был совсем не уверен. Волосы Освальда пахли дешевым шампунем и все еще были немного влажными, Джим поднял подбородок, чтобы избежать неприятного прикосновения. Кокон из одеяла под его руками мешал точно определить безопасную зону и Джим устроил свою руку так, как было удобно. – Спи, – коротко распорядился он. – Спокойной ночи, – выдохнули в ответ. Город продолжал жить своей жизнью. Машины, ругань, петарды и надземная ветка метро. Под эту нехитрую колыбель Джим легко соскользнул в сон. Вопреки его опасениям к нему не пришли кошмары. Он проснулся засветло – под окнами громко лаяла бродячая собака. Джим лег на спину, поднял руку, чтобы взглянуть на часы. Пять тридцать, спасибо фосфорным стрелкам. Метро еще закрыто. Как бы то ни было, он обещал не уходить без предупреждения, а будить Освальда сейчас казалось жестоким. Он не беспокоился, что, заснув второй раз, может открыть глаза только к полудню. Он давно уже научился следовать за своими внутренними часами. Но чем дольше Джим лежал, разглядывая потолок и прислушиваясь к чужому дыханию, тем глубже погружался в раздумья о дальнейших действиях и тем сильнее нервничал. Накручивал себя. Нет, так дело не пойдет. Теперь он был не уверен, что вообще сможет заснуть. Он искоса взглянул на Освальда. Тот все еще лежал к нему спиной, и почему-то Джим был этому рад. Угольно-черные волосы на макушке топорщились нелепыми перьями. Одеяло сползло с плеча. Джим прикрыл глаза. Нет, не заснет. Сосед за стенкой зашелся приступом влажного кашля, и Освальд издал слабый протестующе-недовольный звук. Мужик продолжал надрывать свои легкие, из крана капала вода, а в щели оконной рамы дул холодный ветер. Дешевая потускневшая реальность, оседающая горьковатым привкусом, который хочется содрать с языка. Джим потянулся к единственному живому и свободному и уткнулся носом в чужую теплую шею. Он хотел бы разложить Освальда на составляющие, конкретизировать каждую деталь. Тогда, возможно, только возможно, он сможет понять. Для начала найдет объяснение слабо натянутой нити сопричастности. Или определит десять признаков «как отличить искренность от лукавства». Сколько времени Освальд тратит, чтобы прописать себе сценарий, отработать реплики? И как сильно мучается, когда обстоятельства вынуждают его импровизировать? И ради всего святого, как так вышло, что он все еще жив в своем пузыре изоляции? Если только на секунду позволить себе задуматься... Если вместо прикосновения вспомнить о прочитанном в заумных книжках, то захочется сбежать. Вместо того, чтобы продумать план побега, Джим кончиком носа, едва касаясь губами мазнул по линии позвонка, стягивая вниз слои ткани. «Я знаю, – подумал Джим, – Негативное пространство. Ты приближаешься, переступаешь границы, и вот ты в зоне территории-минус, где запрещено думать о том, что ты задолжал, и скоро с тебя потребуют ответ». Огни города не танцуют на коже Освальда, они растворяются и уходят в кровь. Прислушиваясь к своим ощущениям, Джим не сразу заметил, как изменился ритм чужого дыхания. «Если он скажет что-то глупое, если он только спросит – я не найду что ответить, и мне станет стыдно и тяжело». – Сделай что-нибудь. Выключи меня. – Джим не узнал своего голоса. Кровать вдруг стала до противного реальной, снова стала просто деревом, которое сгниет, пружинами, которые заржавеют. В стенах наверняка бегали крысы. Сосед глотал свои легкие, пытаясь вернуть их на место. И все это было необходимо заглушить. Нужно сжать мир до размеров точки. Джим нажал на белое плечо, Освальд опустился на спину и посмотрел ему в лицо невозможными светлыми глазами. – Признайся, – попросил Джим, не зная, что сказать, не зная, как воспользоваться набранным за годы словарным запасом. – Знаешь, что будет сегодня и дальше? Будет плохо. У Освальда были выраженные скулы и выпирающий вперед подбородок, комично острый кончик носа и самые красивые ресницы. У него был понимающий взгляд и ошеломленный запутавшийся. У него был тяжелый багаж и легкое дыхание. И воспоминание о том, что Джиму было проще причинить ему боль, нежели понять. Но правда была в том, что он очень… очень хотел понять. И тогда Джим решился. Отпечатки пальцев, царапины – все проявлялось на белой коже мгновенно, словно ничто на свете не могло оставить Освальда непричастным. Любые действия влияли, порождая следы на теле и в памяти, и Джиму ревниво захотелось занять все пространство, стать единоличным владельцем. Он впивался ногтями, оставлял длинные розовеющие полосы, кусал, пропуская через себя каждый нервный всхлип. И ему позволяли. Руки Освальда беспорядочно летали по его телу, но прикосновения были невесомы, словно ему не хватало сил, и пальцы скользили по воздуху и, поднимаясь выше, бережно гладили волосы. Он просил: медленнее. И сразу же: быстрее. Джим заглянул в его глаза. Зря. Ему показалось, что он нашел ответ на мучивший его вопрос. Его бросило в холодный пот, а потом накрыло жаркой волной. Это было даже лучше руки на нем, лучше любых прикосновений. Он хотел навсегда запомнить этот взгляд. Но это было слишком для одной ночи. – Отпусти, – взмолился он. Как прыжок в пустоту. Освальд закрыл глаза. Из его горла вырвался сдавленный крик, и он обмяк, содрогнувшись. Несколько секунд он лежал, не в силах пошевелиться и произнести хоть слово. Джим дал ему время прийти в себя, а затем попросил перевернуться. – Не бойся – я не буду. Просто… – Почему? – Вместо испуга, которого Джим ожидал, Освальд уверенно выдохнул: – Я хочу, давай сделаем это. – Ты просто не можешь не мучить меня, так? – Джим зажмурился, и покачал головой, словно в чем-то себя убеждая. – Не надо. Для первого раза не стоит. И как только он сказал это, на него сразу же опустилась странное неизвестное ему удовольствие. Извращенное и пугающее. Освальд перевернулся, открывая Джиму бледную узкую спину со следами его пальцев, его ногтей. Джим проследил губами самую длинную из красных полос и поцеловал кожу над седьмым позвонком. Выгнулся, позволяя ноющему члену пройтись вдоль ягодиц, завел запястья Освальда над его головой, пригвоздив того к кровати, попросил сжать бедра. Освальд выдохнул в подушку, напряг спину, расправляя плечи. Джим уже не целовал, просто прижимался к его шее, задыхаясь. Пространство вокруг плавилось, ускользая из сознания. И Джиму было уже не важно, что именно шептал Освальд, и как сам он будет жить дальше, все, о чем он мог думать, это тело под ним. Но скоро ему придется подняться, покинуть постель и шагнуть в холод. Знаешь, что будет дальше? Ведь ты не слабый, совсем нет. Будет плохо. Джим сжал Освальда так крепко, так отчаянно, и на мгновение провалился в пустоту, в желанную территорию-минус. С ним остались только быстрый пульс и горячее дыхание. Если все будет хорошо, когда все будет хорошо, он больше не станет сдерживаться. Он забудется там навсегда. И стоило ему принять эту мысль, как темнота комнаты замерцала, и на окружение опустился белый туман. – Самое прекрасное, что случилось со мной – это шаг за дверь, – сказал Освальд, разглядывая рисунок из трещин на штукатурке потолка. Он полулежал между разведенных ног Джима, спиной опираясь на его влажную от пота грудь. – Отец ругался с Аркхемом, а мать ставила в духовку малиновые кексы. Я открыл дверь и вышел на улицу в ночь. Все равно, что они сделают. Все равно, что они скажут. Плевать на информацию. Я был очень глупым и очень свободным. Потом я разучился шагать за порог. Джим поцеловал его в висок и попросил считать сегодняшнюю ночь их первым разом.