Убийца Питер Гумбольдт

В небольшой комнате, выделенной под спальню, не было ни кровати, ни стульев. Глядя на спящую на импровизированном ложе из одеял и многочисленных подушек, Джим вспомнил о выходных, проведенных дома. Глядя на беззащитные ступни, выглядывающие из-под стеганого одеяла, Джим вспомнил о походах и детстве. Темная макушка Сандры на подушке напомнила ему об Освальде. Было довольно легко обращать к нему любую мысль и любую фразу. Викки прошла вперед и подняла с пола оранжевый пузырек с таблетками, вздохнула. – Это были тяжелые дни. – Дай ей время, – добавила она, возвращаясь в коридор. За тонкой стеной, расписанной красным орнаментом, играла вполне американская пластинка. Джим узнал голос. Нэнси Синатра закончила петь про летнее вино и повела рассказ о первой любви и детских воспоминаниях. Джим поморщился. Где-то под легкими возникло странное ощущение. Словно внутри него кто-то открыл глаза, просыпаясь, и сделал глубокий вдох. – Не говори никому, – попросила Викки. Она носила простое длинное платье и виноватую улыбку. Они сидели друг против друга за низким столиком. Перед Джимом – нетронутый стакан воды и пустая пепельница. Перед Джимом – несколько минут злой тишины и пара невысказанных обвинений. В дверь тихо постучались, Викки вышла и вернулась с двумя пакетами. – Здесь не так уж и плохо, – сказала она, разворачивая упаковку. – Как долго ты с ней?– спросил Джим. Он хотел было отказаться, но запах напомнил ему, что вот уже два дня он питался одним кофе. И вот они уже делят китайскую еду, а редкие фразы становятся все более неловкими, резкими. – Почти два месяца. – Почему? – Почему я позволила ей присматривать за мной? Выбрала временное затворничество смерти? – Скольких еще спрятал Питер? В окно напротив Джим мог разглядеть лишь кирпичную кладку соседнего здания и часть пожарной лестницы. Капли на тонких ступеньках замерзли. Пошел снег. В комнате было прохладно, может быть поэтому Джима передернуло, когда Викки предпочла промолчать. Он поежился и плотнее обхватил руками бумажный бокс с еле теплой лапшой. – Что с Фиш? – спросил он. – Ты первый человек из колледжа за эти недели, кого я встретила. – Что ты знаешь о Сандре? – Я знаю, что у нее не было выбора. Либо программа Аркхема и надежда, либо белые стены и клеймо на всю жизнь. Для некоторых травмированный значит дурак. Я пыталась расспросить ее, но она не любит говорить. Первые три дня она не сказала мне ни слова. Держала под замком. – Викки, – Джим поднял на нее глаза. – Я не забыл тебя. Ни за что не поверю, что ты не попыталась разобраться. Нервным жестом девушка убрала прядь волос со лба и кивнула. – Доктор мертв, контракт разорван. Ты пришел зря. – Он хочет убить его. Хочет убить директора, – выдохнул Джим. – Освальд винит Фальконе в смерти своего отца. И когда он пойдет на него, его уничтожат. – Твоя вера в друга просто очаровывает. – Я реалист. – Ты идиот. Это семейное дело. Может быть Пингвин прав. Не каждый свихнувшийся папаша вышибает себе мозги на глазах у своего сына. Что-то должно сильно на него надавить. Что-то намного сильнее разорения и предательства. Наши кошмары пускают корни в семье. – Освальд не убийца. – Джим прикрыл глаза, откинувшись назад. – Ты пытаешься спасти его от самого себя, тебе не кажется, что это в некотором роде эгоистично? Говоришь, что он не убийца, но думаешь только о том, что не сможешь остаться с убийцей. Чего ты боишься сильнее, что он проиграет, или что тебе придется посмотреть в его сверкающее от самодовольства лицо, испачканное в крови? На самом деле… это забавно. Ты добавил этому дому немного больше безумия. Стрелы амура опаснее любой веселящей фармацевтики. – Все это казуистика. Есть закон. Есть правила. Что до стрел, то что ты знаешь о стокгольмском синдроме? – О, иди ты. Сандра убивала, и что? Еще до того, как Аркхем отдал ей маску. Чтобы выжить, чтобы защититься. И мне плевать, – с вызовом сказала она. – Мы знали, что рано или поздно ты до нас доберешься. Все, что хотел Питер, и все, что хотел его создатель – прикрыть Пингвина. Но мелкий гаденыш сам себе враг. Если он решил впервые в жизни взять на себя ответственность, сделать что-то самостоятельно – флаг ему в руки. Губы Джима тронула еле заметная улыбка. Он был раздражен. Зол, ему хотелось перевернуть стол, приложить Викки головой о стену. Чужие, нечеловечные желания. – Что, боишься? – спросил он, разглядывая чужие мелко подрагивающие ладони. – Я многого боюсь. Они помолчали, потом Викки продолжила: – Боюсь, что у меня ничего не будет. Боюсь, что отсюда исчезнет парная посуда. Что завтра проснусь, а Сандра стоит рядом, смотрит, коротко говорит «хватит» и поднимает руку. Каждый день боюсь, что она решит, что мы не похожи. – Она убила твоего друга, помнишь? Твоя газета, твое расследование? Как его звали? Дональд, кажется. Приоткрыв рот, Викки пустым взглядом уставилась в окно. Она водила пальцем от плеча к локтю и обратно. – Мы были вдвоем, когда это случилось. Когда нас нашли. Меня и Донни, читающих личные бумаги директора. Я говорила, что нравилась Донни? С первого дня работы в газете. Он решил, что если поможет – у него будет шанс со мной. Говорю же, влюбленные хуже безумцев. Викки подняла руку, в воздухе начертила круг. – Это все цикл. Абсолютная завершенность. Встаешь в шесть утра, пьешь свой дерьмовый кофе, пытаешься выжить, а потом идешь спать. В уме я держу версию, которую буду рассказывать, если сильно напьюсь. Я пытаюсь помнить, что была рада полученной возможности. Джим закрыл лицо руками. – Понимаешь, – сказала, почти попросила Викки так, словно ждала его прощения, – так я получила этот кров. Я сделала выбор. Кому-то нужно было стать жертвой, чтобы директор получил своих запуганных овечек. Джим поднялся на ноги. У него не было сил смотреть ей в лицо, сидеть так близко, чувствовать запах ее шампуня, с каждым вдохом его скручивали спазмы. – Я сделала выбор, – повторила Викки, вскинула голову, будто очнувшись. – Хочешь чаю? – бодро спросила она. – Кажется, я слышала шаги. Сандра пьет только горячий чай. Джим думал, что хочет уйти. – Будь милым, Гордон. Постарайся. Викки поставила на стол крошечные чашки, глиняный чайник. Ее кухонная суета могла бы успокоить. Могла бы. Джим неотрывно следил за дверью, которая вот-вот откроется. Он тоже слышал шаги. Легкие, но различимые – Сандра была босиком. Он и сам почувствовал себя обнаженным, бессильным, стоя посреди пародии на кухню, готовую к сюрреалистичному чаепитию. Что он здесь делает? Они не помогут. Они не поймут его, а он – их. Если раньше колледж напоминал ему психушку, то теперь это был семейный пансионат, где все друг друга ненавидев, все же относились друг к другу. Относились. Как-то. Я потеряю его, вдруг понял Джим, когда дверь пришла в движение. Я потеряю его, потому что я был и остаюсь только гостем. – Джеймс Гордон. – Выговор был чистейшим, голос сильным и немного хриплым. Словно когда-то давно Сандра сорвала связки. Ее окружал свет из окна, смягчая, усталость превращая в невинность. Она была немного старше. Держалась так, словно у нее не было никакого желания заходить на кухню, видеть его, говорить с ним. Но это было вовсе не надменное выражение, скорее чувство горькой необходимости – как принятие таблеток, от которых постоянно клонит в сон. Викки встала между ними, когда Сандра сделала несколько шагов навстречу. – Только, пожалуйста, обойдемся без лишнего драматизма, ладно? – попросила она. Сандра и Джим не отрываясь смотрели друг другу в глаза. Гордон выиграл. Сандра отвернулась, поморщившись. – Тебе нужно покричать. Убедись, что никто не услышит, – посоветовала она, проходя мимо к столу. – Если кто-то услышит – убедиться, что никому не расскажет? – предположил Джим. – Так у вас все работает? Что мне будет за то, что я нашел тебя? – А кого, ты думаешь, ты нашел? – удивленно спросила Сандра. – Хозяина маски. – Хозяин маски умер. – Сандра опустилась за стол, сделала глоток чая и посмотрела на Викки. – Снова неправильно. Как считаешь, стоит положить маску ему на могилу? – Я не понимаю, как кто-то может жить вот так. – Я не буду вашим переводчиком, даже не надейтесь. – Для наглядности Викки отошла к противоположной стене. Сандра не обратила на ее слова никакого внимания. – Нужно нечто большее, чем то, что ты пережил после гибели своего отца. Факта потери недостаточно. В какой-то мере я, твой друг, и даже она, – Сандра не глядя указала бледной рукой на Викки, – можем основать свой клуб. Есть критерий, по которому Аркхем искал своего Питера. И этот критерий вовсе не желание убивать. Это желание все исправить. Вина. Вот почему ты чувствуешь себя лишним, вот почему понять не можешь, почему же Кобблпот отвернулся от чистого тебя и обратился к своей прежней безумной семье. – Неужели ты способна чувствовать вину? – О, не из-за деятельности Питера, поверь. Доктор умел убеждать. – Так что же это? Скажи, я постараюсь понять, – попросил Джим, пытаясь скрыть свое скептическое отношение. Сандра промолчала. Но бессознательно провела пальцем по цепочке своего кулона. – Независимо от того, к какому клубу ты принадлежишь, Фальконе убьет тебя как свидетеля, – сказал Джим. – Я знала одного человека, кто хотел моей смерти. Он был куда опаснее. Джим нахмурился. – Я столько времени потратила на Кобблпота. Если он хочет убить Фальконе, я так и быть уступлю ему очередь. – Значит, я остался один, – понял Джим. – Я пришел сюда зря. Облака закрыли солнце, Джим впервые обратил внимание на то, что в комнате не было ни одной лампы. Когда стемнеет, они будут без света. – Если ты хочешь, чтобы я помогла тебе остановить Освальда – то да. Зря. Или есть что-то еще? Было ли что-то еще? Джим посмотрел в сторону. – Спасибо, – сказал он. – За ту заброшенную станцию. За людей Марони. Ты спасла нас. – Не благодари меня, – отрывисто произнесла Сандра, склонив голову так, как иногда делал Освальд. – Надеюсь, больше не увидимся. – Нет, думаю, увидимся. Я все еще верю в закон. – Мне жаль Пингвина, – сказала Викки на прощание. – И тебя жаль. Зря вы встретились. Джим только хмыкнул. – Мой тебе совет. – Викки понизила голос, открывая перед ним входную дверь. – Позвони своей подружке. Нет, действительно позвони. Спроси, что она делает. – Ты могла бы помочь ему, – осуждающе заметила Викки, когда Гордон покинул их убежище. – Ты и правда боишься, что он оставит мальчика, если тот убьет? Тебе есть до этого дело? – Что если Пингвин не справится? Фальконе размажет его. – Я не могу допустить такой мысли. – Почему? Что ты знаешь? – Просто не могу и все. Мне не разрешено так думать. – Было, – подчеркнула Викки, - было не разрешено. Когда мы встретились, я думала, что стала частью чего-то важного, иного. Я полагала, что ты знаешь, что делаешь. Не представляешь, как сильно мне этого не хватало: знания и уверенности. Сейчас я разочарована. – Мне все равно, как ты себя чувствуешь, – отрезала Сандра. – Ты просто испугалась, да? Ты ничем не отличаешься от прочих. Еще один убийца Готэма. Сандра одним скользящим движением оказалась на расстоянии вытянутой руки. Выражение ее лица заставило Викки замолчать. – Альтруизм Гордона заразен. Я не твоя подружка, и не забывай, почему и как оказалась рядом. Игла поднялась от грампластинки, прерывая очередную песню. *** Освальд никак не мог перестать сочинять письма. Мысленно он написал уже больше десятка, но так и не смог выразить все так, чтобы Джеймс понял и встал на его сторону. Как вышло, что столько не рассказал? О том, как мальчишкой взял за руку незнакомую женщину, и ошибка до сих пор отдается иррациональной болью, о том, как остался дома, сберегая карманные деньги от пустой растраты, о том, как пытался найти в книгах правила выживания и терпел поражение. Столько дней, вечеров – все впустую. Слова складывались в глупые неуместные предложения, даже когда он оказался за одним столом с грузным итальянцем в дорогом костюме. Сидя напротив него, Освальд чувствовал себя ничтожным, чувствовал себя ребенком. А он ненавидел быть слабым. Сальваторе Марони хищно скалил зубы в подобии одобрительной улыбки. Он заметил беспомощный взгляд Освальда в сторону фортепиано, скрытого в конце клуба тенями и сигаретным дымом. – Играешь? – спросил он. – Лучше всего в четыре руки, – ответил Освальд. – Иногда нужен хороший союзник, чтобы вышло что-то достойное. Он вспомнил, когда именно в последний раз делил музыку с кем-то еще кроме матери. И не смог справиться с ухмылкой. Он полагал, что может прочитать мысли Марони: «Кто-нибудь, вытащите его за шкирку из мира комфортных иллюзий, этого самовлюбленного эгоистичного мальчишку. Герой в самом центре любовно выстроенной драмы. Не смейся. Не смейся над ним вслух». – Это безумный план, – сказал Марони. – Совершенно безумный. Ты сбрендил, дорогуша. Но есть один плюс. Я ничего не теряю. Освальду протянули телефон. Под пристальным взглядом наблюдателей он стал набирать номер. *** – Рада этой возможности? – поинтересовался Альберто. Барбара отвлеклась от проверки списка и задумалась. – Думаю, да. После того, как отец нашел мою заначку, он будто с цепи сорвался. Я рада, что он успокоился, пристроив меня сюда. Может быть, он отойдет, увидев, что я справляюсь. – Не бойся, ты отлично справляешься. Он оценит. – Твой тоже, – улыбнулась Барбара. – Валлен настоящий творец. Большая удача работать над его выставкой. – Мне симпатичны его работы. Но не находишь, что каждый день мы видим то же самое? А от констатации, причем визуальной, клонит в сон? – Так ты не впечатлен? – Я знаю, что ты сама это видишь. Структуру. Когда видишь структуру, восприятие становится более рациональным. Подтекст становится смыслом, и уходит все очарование. Барбара опустила глаза на распечатки репродукций, в художественном беспорядке разбросанных по широкому холодному столу. Черно-белые изображения. Кричащие о своей беспомощности. Требующие внимания и дискуссии. Требующие ответа. – Игра безумного разума. Ты прочел ее? – Забыла, где я учился? Барбара заглянула в красивое скуластое лицо, в яркие глаза необычного цвета. Какие-то вопрошающие, девичьи. Или так только кажется из-за освещения? Барбара почувствовала, как загораются от неуместного стыда щеки и шея. Пауза затянулась, взгляд затягивал, и телефонная трель показалась ей спасением. Она подняла трубку. – Джим? – удивленно спросила она, узнав голос. И не почувствовала прежней легкости. Только злость. Теперь она уже жалела, что звонок отвлек ее от разговора. – Да, конечно, – забормотала она, отвечая на вопросы. Еще два дня назад она была готова разнести его в пух и прах за проявленное невнимание. Сейчас же под слоем новых впечатлений осталась только неясная разочарованность. Джим был прав, сказав однажды, что они принадлежат к разным мирам. Но еще они принадлежали друг другу. Барбара оттянула ворот шелковой рубашки, словно тот превратился в удавку. Или ошейник. Идентичный звонок второго телефона у дальней стены напомнил ей о чувстве дежа вю. Еще днем в мастерских вертелась целая толпа. Звонки шли постоянным потоком, и вечером, перед закрытием, было приятно от них отдохнуть. Было. Альберто пожал плечами и поднял трубку, отворачиваясь. Барбара отвлеклась от собственного разговора. Тон Альберто вдруг смягчился, так бывает, когда отвечаешь кому-то очень близкому. Просторное помещение мастерской показалось ей слишком душным, слишком захламленным. – У меня работа, Джим, – раздраженно заметила она, возвращаясь к своему разговору. – Отец помог устроиться. Я теперь младший ассистент, ты не слышал? На выставке соберутся все сливки общества, я не могу сейчас… Нет. Открытие завтра… Почему ты интересуешься? Впрочем, да, Фальконе был в списке, но оказался занят. Я работаю с его сыном, одного Фальконе вполне достаточно, как считаешь?.. Джим, в тебе проснулась любовь к искусству? – рассмеялась Барбара. Пожалуй, немного нервно. – Почему так долго? – спросили из-за ее плеча. Альберто вжал голову в плечи и эксцентрично взмахнул рукой: – Я всегда соглашался, ты же знаешь. Я ценю все, что ты для меня сделал… Забудь об этом, ты сам сказал, что это сущий пустяк. «Сказал?» - про себя повторила Барбара, прикусив губу. – Если ты хочешь, я проведу тебя, – ответила она Гордону. – Но это не лучшее время для выяснения отношений. Ну, хорошо. Тогда конечно... Она положила трубку на рычаг и обхватила себя руками. – Все нормально? – Альберто тоже закончил и теперь вновь переключил на нее свое драгоценное внимание. Барбара подавила волну злости. – Надеюсь, да. С ним никогда не знаешь точно. – Это был твой бывший? – Джим. Просто Джим. А у тебя? Ты всегда либо в университете, либо здесь… Прости, я не должна была спрашивать. – Я ведь спросил. Все нормально. Это друг. Друг детства, если так можно сказать. Мы долгое время не общались, и сейчас я очень рад, что все наладилось. – Это чудесно, – искренне улыбнулась Барбара. – Да, это так. Альберто Фальконе, младший и самый любимый сын Кармайна, подал ей каталог с работами и кивком ответил на благодарность. *** Джим устроился на застекленной веранде в кафе напротив Центрального Выставочного зала. Отсюда открывался отличный обзор на площадь и подъездные пути. Десять минут назад Альберто Фальконе покинул здание, сел к своему личному водителю и уехал. Живой и здоровый. Но Джим не покинул свой наблюдательный пост. Не было ни сил, ни желания. Он не знал, куда еще податься. Освальд превратил его в бездомного. Он настроил город против него. К вечеру снег начал таять. На кольцевой дороге машины взбивали грязевые гребни, Джим следил за их скользким танцем и считал дни. Его левая ладонь была зажата между коленом и крышкой стола, он пытался раздавить свои пальцы. Они были правы: что он может? Вечно ходить за ним, умоляя, выпрашивая. Не делай так не делай так пожалуйста? Не лги, не подкупай, не предавай, не убивай. Это немыслимо. Ему ползать за ним на коленях, ему ставить ультиматумы и выдвигать требования за возможность прикасаться и смотреть на него без едкой вины перед абстрактными пострадавшими? Или может быть к черту их, разве он не солгал бы сейчас, чтобы увидеться с ним? Не подставил, не украл, не… Джим усилил давление, костяшки пальцев заныли, ныла сгорбленная спина. Оставалось надеяться, что для остальных посетителей он не похож на сумасшедшего, а впрочем, и правда, пошли они. Выставочный центр зажег свои огни. Стекло размазывало их, превращая в яркие кляксы. Завтра открытие выставки. Послезавтра – канун Рождества. Господин Фальконе слишком занят криминальными разборками, чтобы быть с семьей. Чтобы поддержать сына. Альберто. «А». Освальд ненавидел детей. Могли они дружить? Он сохранил его старую открытку. Он считал его слова чем-то важным. Они должны быть знакомы. Никакой ошибки: общались семьями, ходили друг к другу на ужины. Джим попросил еще кофе, но когда его принесли, даже не заметил. Освальду не добраться до Фальконе. Старика Фальконе. Джим потер виски. Пожалуй, он начал понимать. Он будто почувствовал его запах, будто Освальд был за его спиной. И ему понравилось. Джим закрыл глаза, удерживая мираж.