Fall from Grace // Грешница

— Вина? — Конде отрицательно покачал головой. — Что ж, а я, пожалуй, выпью. Я небрежно взяла бутылку, обмотанную жёстким на ощупь сукном, и запрокинула голову, чтобы выпить с горла. Людовик хотел было показать, что у меня есть бокал, но он успел только протянуть руку, и тут же заметил, что его помощь отнюдь бесполезна. Он сострадательно улыбнулся, хотя и не без тени укора. — Не думайте, что я пьяна, — я аккуратно вернула пустую бутылку на подоконник, поменяв её местами с другой. Луи заметил, как плескалась в ней жидкость, омывая слюдяные, пузыристые стенки. — Какая по счёту? Это ведь не вторая, правда? — он, верно, мог бы отчитать меня, однако не посмел, потому что вопреки всем моим «достоинствам», я ещё и его королева. — Вам есть к этому дело? Я выпила одну бутылку вина, а это вода. Он прошёл вглубь комнаты. Задев локтем подпорченную временем тюль, остановился у подоконника. Я пристально смотрела на него, когда он недоверчиво поднёс горлышко к носу и вдохнул аромат. — Вода? — Винный спирт, — я демонстративно вынула бутыль из чужих пальцев. — От ран и ссадин. Людовик бросил на меня скептический взгляд, но смолчал, наблюдая за уверенными движениями моих рук, что наполнили хрустальный бокал очередной порцией «снадобья». Он стоял близко, и от него пахло горько-приторным кофе. Видимо, граф сегодня страдал от головных болей — придворный лекарь нынче исцеляет их напитком из молотых чёрных зёрен. Что до моего внутреннего состояния — целый день я не бодрствовала и не спала. Ходила, точно в чаду, не думая ни о чём, кроме приближающейся ночи. Нет, я совсем не боялась, а лишь ждала, когда всё закончится, и у Шотландии, ровно как и у Франции, будет наследник трона. Луи снова повернулся лицом к окну, задумчиво протёр рукавом сальные стекольца. Я стояла подле него, упершись поясницей о пыльную балку подоконника. Сзади горели свечи. Фитиль тихо трещал, порой отбрасывая яркие искры. Глубокая ночь неторопливо проникала в покои. Пытаясь не думать о том, как нас тяготят обстоятельства встречи и как эта молчаливая ночь не похожа на те предыдущие, что мы проводили в дружеских беседах или в решении всё новых и новых проблем, я меланхолично поднесла хрустальный бокал ко рту — он днесь был моим спасеньем, — но Луи неожиданно остановил его за сантиметр от губ и осторожно вынул из нервно вздрагивающих пальцев. — Не обязательно напиваться, чтобы зачать ребенка. Пойдёмте, — он потянул меня к кровати, подобно тому, как утешительно тянут матери дитя, когда оно, очнувшись после кошмара, больше не хочет ложиться спать. Мягкость Конде удивила меня так же, как и насторожила — разве с его вспыльчивым, отважным характером можно быть столь трепетным? Я замедлилась, отдаляясь от него всё сильнее, пока вовсе не остановилась. Он ласково взглянул на меня, не отпуская ладонь: — Вам страшно? — Дайте одну минуту, — я вытянула руку из его руки. — Мне нужно немного времени, — пару секунд я бегала глазами по мужественному, смуглому лицу, в то время как сердце никак не могло отделаться от чувства, что, чем дольше я смотрю на Луи, тем больше вижу в нём Баша. Это настораживало и даже немного пугало, ведь всё то, что я испытывала к Себастьяну, давно меня не тревожило. — Поговорите со мной, пожалуйста, — я решила заткнуть мысли разговором. Он приподнял брови и улыбнулся. — Хорошо, если вы считаете, что это поможет вам. Признаюсь, когда я шёл сюда, то думал, что вы затащите меня в постель без колебаний. — И вы были бы рады этому! Не скрывайте, Луи. Эта мысль в ваших глазах, — он расплылся в улыбке. — Ну вот. Вы только что доказали мои слова. К сожалению, я не так решительна, как вам бы хотелось. А вот если бы была слишком пьяна, поверьте, мы бы уже покончили с этим делом. — Без сомнений, Мария, — его ухмылка заставила меня приподнять краешки губ на пару мгновений. — Расскажите, о чём вы думаете сейчас? Могу я надеяться, что ваши мысли заняты подсчётом дам, побывавших в моих объятьях? — Вовсе нет. Я бы точно сбилась со счёту ещё на первом десятке. — А на втором? Там много таких, которых вы знаете. Я немного смутилась, пытаясь не представлять, сколько «таких» ходит по дворцу и смотрит на мужей с той же священной преданностью, с какой произносили у алтаря «да». Что стало с их душами? Неужто те не гниют от предательств, неужто до сих пор пророчат себе рай вместо положенного ада? Правду говорят, грешные не видят предела. Я по себе знаю. — Мария, вы слышите? — я вынырнула из раздумий, что опять мной овладели. — Я открыл вам секрет. Теперь ваш черёд, — Конде прищурил глаза, словно пытаясь заглянуть мне в самую душу. — Признавайтесь, о чём вы всё время думаете? Я растерянно перевела туманный взор на Людовика и ответила, словно околдованная собственными мыслями: — Я вспоминаю Баша. Осознав, что именно сболтнула, тут же прикрыла рот ладонью, как бы запрещая хоть единой букве снова «вывалиться» не к месту. Вероятно, лучше бы я сказала, что осуждаю его любовниц, чем проговорила то, что преследовало меня в каждом взгляде на графа. Похоже, алкоголь всё же придал мне уверенности, и это вылезло боком. Хорошо, что Людовик никогда не слышал об отношениях, некогда связывавших меня и Себастьяна, поэтому он выглядел скорее озадаченным, чем огорчённым. — Впрочем, забудьте. Это чушь. Не обращайте внимания. Я поспешила уладить проблему темой иного характера: — Луи, то, что мы должны с вами сделать — опасный поступок с моей стороны, понимаете? Как королева, я прошу с вас слово, что вы будете держать сие... — я надавила искусанным ногтем на подушечку пальца и заставила себя договорить, — прелюбодеяние в тайне. — Не тревожьтесь, Мария. Я обещаю вам. — Замечательно! — я нервно прихлопнула ладонью по подлокотнику старого кресла, и сосредоточила взгляд на шифоновом балдахине, украшавшем кровать. Он был в пятнах и кое-где, если приглядеться, виднелись небольшие затяжки и дыры. — Значит, мне не придётся брать с вас расписку, опять возится с этими документами, печатями... — внезапно, точно опьянённый страстным порывом, Луи приникнул ко мне и жарко поцеловал. Я не оттолкнула его. Я только почувствовала, как невообразимо быстро теряю контроль под его напором, и пока было не совсем поздно, высвободилась от губ, испуганно, и в то же время изумлённо глядя на него. В отличии от бывших любовниц Конде, меня уже жгла на чугунном котле моя воскресшая из подземелья совесть. Я не знала чем её унять, что с ней делать, ведь она первая поняла, что, поцеловавшись с Людовиком один раз, я уже не смогу не поцеловать его ещё раз. Вопреки угрызениям, его влажные губы понравились мне больше, чем сухие, чуть прохладные губы Франциска. Муж любил прикасаться ими к моей щеке, когда наши отношения ещё не остыли. — Нет-нет-нет, всё в порядке, — я поспешила придержать Луи, когда он стал отдаляться, полагая, что сделал что-то непоправимое. — Я не злюсь на вас. Вы сделали то, что должны были... Скорее, то, что хотели сделать, — мерцающий взгляд и яркий румянец выдали мои неожиданно воспламенившиеся чувства. Он понял, что поцелуем расположил меня к себе и очевидно гордился этим. Теперь Луи без зазрения совести подошёл ко мне вплотную и пронзительно посмотрел в глаза. Его запах вновь одурманил разум подобно ядовитым парам, что сначала доставляют блаженство, а после зверски калечат. Мне пришлось слегка повернуть голову, чтобы сделать глоток воздуха, который витал просторами бедно обставленной комнаты. — Мария, а чего хотите вы? — меня бросило в жар от шёпота. Я никогда не думала, что так бывает. — Знаете ли, желания нужно исполнять, иначе они вырвут из вас душу. Тогда останется зола и пепел. — Я не хочу иметь желания. От них горечь и боль, Луи. Ничего кроме. — Ничего кроме? — Абсолютно... — последние буквы поплыли от неизведанного прежде наслаждения, какое доставлял Конде движением рук по коже. Он приспустил с плеч ночную рубашку, провёл ладонью по зоне декольте и стал опускаться ниже, на бледную грудь, что в свете огня приобрела желтоватый оттенок. — Это... немыслимо... — я растворялась в ощущениях, — подчинять... свою... жизнь... желаниям, — на этом слове из моих губ слетел сладкий стон. Я больше не могла терпеть. Возбуждение разлилось по телу, глаза настойчиво закрывались. Я говорила одно, а думала совсем другое. И подчинилась тому же желанию, какое осуждала минуту назад. Пальцы сбросили его сюртук, а разум, тем не менее, отрицал подобное действие. Губы не отрывались от его губ, хотя в мыслях я здраво отказывала ему в навязчивых поцелуях. Всё моё тело прижалось к его, а он прижал меня к стене, однако воображение рисовало расстояние вытянутой руки (или даже пары). Внутри себя я была твёрдо уверена, что одета, как истинная монахиня, но на самом же деле Луи задрал рубашку так, что любой мог бы разглядеть мои обнажённые ноги. Я хотела бы назвать происходящее страстью, но страсть имеет красивый вид, а здесь была зверская жажда. Ненасытная, безумная, сравнимая с вихрем в затуманенном поле. Меня точно привязало к Луи, будто он последний мужчина на Земле и планета погибнет завтра. Я боялась оттолкнуть его, даже когда мне стало больно. Даже если он причинял мне боль всё сильнее и сильнее, я страшилась минуты, когда он оставит меня лежать в одиночестве. Мне стыдно признать, но если его руки не сжимали мои бедра, меня захлестывала паника; если губы не целовали грудь, временами покусывая её и лаская — сердце не билось; когда он не жал меня к кровати всем своим весом, сплетая наши горячие руки, я теряла чувство жизни и погружалась в беспросветный мрак. Я не могу назвать то, что было между нами, «зачатием», ибо это был не бездушный половой акт. Здесь во всём присутствовали ответные ощущения. В Конде таилось столько жажды, сколько таилось её во мне. Франциск никогда не мог удовлетворить меня полностью. Мы всегда расставались без надлежащего чувства экстаза. С ним всё было таким робким, а от Луи я дышала огнём. И в холодной, продуваемой сквозняками комнате, на лбу у меня выступали крупные капли пота. Это было незабываемо, превосходно, но закрывая глаза, я как прежде видела в Людовике только Баша.

***

Выдохнув, Луи сполз с меня и опустил голову на подушку. Всё это время мы находились в комнате моей служанки, а она, возрадовавшись щедрому подарку Её Величества, почивала этой ночью в королевских покоях. За окном серело. Я водила пальцами по груди Луи, когда неприметная дверь кладовки отворилась со скрипом. Невзрачная, чёрная тень лёгким щелчком закрыла её за собой. Теперь по мере приближения к центру комнаты расплывчатый силуэт обретал определённые черты. Тусклое пламя подрагивало от ветра, создаваемого его передвижением. — Браво! — вскрикнул грубый, низкий голос. Неприметная тень превратилась в мужчину. Я смогла разглядеть высокий стан, тёмные волосы и глаза, что ехидно сверкали. Убрав мою руку с груди, Луи моментально встал. Он в секунду натянул штаны и бросил мне простынь, валявшуюся на полу. Я растерянно обмотала нагое тело, не понимая, что, в сущности, происходит. Меня пугало это чрезмерное спокойствие Конде. Он не стремился вытолкать незнакомца, что стал свидетелем нашего тайного распутства. Я поднялась с кровати, посмотрела на Людовика, потом на незнакомого мужчину в длинном камзоле, обшитом серебряными нитками, потом снова на Людовика, и сердито обратилась к «тени»: — Кто вы? Что вы здесь делаете? — человек проигнорировал мой вопрос. Вместо этого он подошел к Луи и дружески хлопнул его по плечу. — А она та ещё сука! — громко сказал он Конде, приправив колкость усмешкой. — Да как вы смеете! — я бросилась к обидчику, дабы зарядить пощёчину, но рука замерла в миллиметре от лица. Её остановил Людовик. Я кинула ему разгневанный взгляд и уставилась на незнакомца, сжимая пальцы в кулак. — Назовитесь немедленно! Я приказываю вам, слышите?! Иначе на вашей могиле будет стоять прочерк! — Но-но-но, — мужчина предупредительно помахал указательным пальцем перед глазами. — Не разбрасывайся фразами, шлюха, — я вырвала руку из «тисков» графа Конде и замахнулась снова. Незнакомец остановил меня, крепко сцепив запястье. — Отпустите! — державший резко раскрыл пальцы как щупальца, позволив моей руке выпасть. — Кто он?! Вы с ним знакомы? Он ваш подданный? — Это мой старший брат. Король Наварры — Антуан. — Бурбон, — добавил тот. — Да. Ваш дядя герцог де Гиз давно с ним враждует, — Луи постоянно убегал от моего взгляда. — О, ваш брат! Какая честь видеть его сейчас, граф Конде! — Король Франции, — Антуан поправил меня в титуле. — Что? — Я говорю, король Франции. Будущий король Франции, — я вопросительно перевела глаза на Людовика, но он по-прежнему молчал, сверля взором стену. — Отец вашего отпрыска и следующий муж. — Что за вздор? Вы явно спятили! У Франции уже есть король, а у меня — супруг. — Долго ли, кто знает... — Антуан провертел несколько перстней, задумчиво улыбаясь. — Хотя, волен заверить, не столь долго, как было бы, останься лорд Нарцисс жив. Мы слышали о его планах захватить трон, но бедняга скоропостижно умер. Впрочем, мы бы и сами его убили (он был нашему семейству поперёк горла). Вы просто первая решили замарать руки. Я попятилась, чуть ли не зацепившись о край ковра. Антуан и Луи затеяли страшную игру, и она, по их мнению, стоила свеч. Сознание медленно раскладывало уже не теории, а факты — о том, что Луи отлично сыграл свою роль; что никто иной, как он и Антуан, стремятся получить французский престол, потому-то им и мешал лорд Нарцисс. Всё это казалось мне таким непохожим на правду. Верный товарищ оказался злейшим врагом, а его старший брат руководил процессом. Я перевела глаза на Луи, моля сказать мне, что это сон. — Не смотрите так на любовника — он не станет отрицать правду, — Антуан потеребил мой локон и спрятал его за ухо. — А вам, должно быть, не терпится узнать, зачем нам всё это, Мария? Я — король. У меня предостаточно власти. Луи имеет сотни тысяч подданных — они могли бы стереть в порох вашу Шотландию за какие-то сутки. Однако, заметьте, все наши люди заядлые протестанты. Они жаждут, чтобы вы, католики, пали, а на смену пришла праведная, единая вера. Единая протестантская вера. Ваша же религия, Мария, сущая ересь! — Это ложь! Вы лжёте! Скажите ему, Луи, что я благосклонна к протестантам, что я готова сделать всё, что в моих силах, дабы спасти вашу веру, равно как и свою, от несправедливых гонений! — Этого мало, — прошипел змеиным голосом Антуан. — Слишком мало. Нам не нужно равенство. Мы будем главенствовать. Протестанты будут выше всех вас. — Я никогда не допущу этого, слышите?! Луи, я ваша королева и я приказываю вам арестовать этого человека! — Он не подчиняется вам. Я его брат, а вы его шлюха! Я — король Наварры, и он будет королём на троне Франции рядом с вами. Вы родите ребёнка и избавитесь от вашего доброго Франциска, дабы не пришлось сложить красивую головку на красивой плахе. Боже мой, не стойте так, словно уже умерли! Это политика, Мария, а вы — пешка, которой уже наигрались. Я ощутила, как неистово начинают трястись руки, точно в преддверии припадка. Он прав — они наигрались. Они достигли цели, а я потеряла контроль. В моих глазах стояли почти не сдерживаемые слёзы, ибо выхода нет, выбора нет, иного пути не существует: я стану причиной смерти Франциска, я стану женой снова, я стану королевой, от поступка которой католицизм и его последователи погибнут во Франции, потом в Шотландии... А после это безумство может овладеть всей Европой! Мой внутренний стержень спилен; я держалась, боясь разрыдаться, как маленький ребенок страшится этого стоя пред сердитым отцом. Конде гордо молчал, Антуан ехидно улыбался. Это правда — Людовик не друг — это правда, правда!

***

Я бежала от них, словно бегство могло бы изменить хоть что-то (или, может, я бежала от самой себя?). Мне больше невмоготу было стоять, глядя, как слабеет независимость Конде под давлением брата. Сердце ныло. Я впервые хотела умереть. Как ни странно, от этой мысли было даже не страшно. Уверена, я нашла бы за каменистой тропой пропасть, а с ней и то, чего всем сердцем желала, если бы не натолкнулась на Баша. Наверное, он собирался отбывать из замка и шёл за экипажем. Себастьян остановил меня — я одернулась. Мне показалось, что это смерть хватает меня за плечи. Баш обеспокоено нагнулся, заглянул в беглые, сумасшедшие зрачки, словно искал в них своё отражение. Меня трясло, точно в лихорадке. Я прижала простынь к груди ночной рубашкой, долго собиралась с силами, а когда подняла объятые страхом глаза, то тут же разрыдалась, прижимаясь лицом и руками к прохладному, кожаному жакету бастарда. Себастьян застыл. Он не пытался меня утешить. Он не прикоснулся ко мне. Руки его висели, как и прежде, вдоль тела. Он держался холодно, но я слышала, как быстро стучит у него сердце. Порой я неосознанно передвигала туда ладонь, чтобы замедлить тяжелый ритм. Внешне Баш казался мне льдом, однако с каждым последующим всхлипом около его груди — таял. Наконец он крепко прижал меня к себе, сомкнув руки за спиной и положив подбородок мне на макушку. Теперь стало тепло, хотя слёзы, казалось, лились ещё отчаянней. Видимо, я решила выплакать их за всю прошлую и будущую горечь. Себастьян, наверное, знал это, потому не говорил ни слова, а только был рядом. — Простите, Баш, — едва слышно шепнула, понимая, в какое неловкое положение его ставлю. Он не ответил — он нежно поднял меня на руки. Его пальцы скользнули по голени, отчего на коже появились мурашки. Я забыла, какими мягкими могут быть его ладони, когда он прикасается ними с трепетом. Я закрыла глаза, надеясь, что это поможет выбросить из головы слова Антуана и облик виновато стоящего рядом Конде. Луи подчинялся, он не во всем виноват — это я точно знала. Слёзы постепенно высохли. Я слушала, как дышит Себастьян, когда он нёс меня под пышными кронами деревьев. От того, как равномерно вздымалась и опускалась его грудь, мне становилось спокойней. С ним я медленно приходила в чувства. — Восход, видите? — робко спросил Баш, и его дыхание легко проплыло по моим растрёпанным волосам. — Вам было пять лет, когда вы сказали, что это лучшее представление в мире. Я тогда думал, почему вы выбрали именно восход, а теперь, кажется, понимаю. Он опустил меня на траву, но когда увидел, что я еле стою на ней из-за холодной, весенней росы, перенёс и посадил на сплетённый из нескольких больших веток ствол дерева, словно созданный для того, чтобы на нём сидели. Он немного отошёл в сторону, вглядываясь в небо, что соединялось с водой, тихо плывшей вдали. Внизу же, под чертой, где заканчивался мыс, ударялись о скалы пенистые, шумные волны. — Вы не одна, помните это? — Баш подошёл и взял мою ладонь, стал поглаживать пальцы. — Посмотрите на меня, ну же, — он аккуратно дотронулся до подбородка, и я подняла глаза, что всё это время были уставлены вниз. — Мария, что бы не произошло, я помогу вам. Я обещаю. — Я не верю вам, — я утерла слезу, — я больше не хочу никому верить. Каждый, кто клялся королеве в преданности — лгал! Вы не лучше их, вы не лучше Конде. — Я обещаю не королеве, я обещаю вам, Мария. Вы можете меня отвергнуть, как делали это сотни раз до этого. Выбор только за вами, — Баш выпустил мою ладонь, оглянулся, снял кожаный жакет, одетый поверх рубашки, и закутал меня в него. Одежда продолжала хранить его тепло, отчего мне за столь долгие-долгие месяцы стало уютно, как раньше. Я опустилась на носочки и медленно, пытаясь привыкнуть к влажной прохладе травы, остановилась у него за спиной. — Что вы можете мне пообещать, когда всё потеряно? — Себастьян обернулся, услышав мой голос. Он был выше, и мне приходилось смотреть вверх, когда солнце как раз находилось в такой точке, что слепило глаза. — Надежду, — так просто ответил он. Я вздохнула, несогласно кивая головой: — Если бы этого было достаточно... — Вам было достаточно восходящего солнца, чтобы иметь надежду на то, что мир не погибнет сегодня, так почему вам не будет достаточно моего обещания, чтобы верить, что не погибнете вы? — Потому что вы не солнце, а я не мир. Потому что вы гибнете вместе со мной, каждый день. Несчастливый брак, убийства, расправы над виновными, а по большей части невинными ни в чём людьми. Не говорите, что это не мучает вас — я знаю, что это неправда. Здесь и причина вашего желания уйти со двора. Уйти отсюда насовсем, навсегда. Вы чувствуете, что превращаетесь в зверя. В такого, каким есть я. Себастьян лишь опустил голову, точно пытался что-то найти у себя под ногами; словно он уронил что-то очень ценное и теперь настойчиво искал его в одной точке. Он сжал руку в кулак так сильно, что я испугалась, как бы вены не лопнули от напряжения. — Я убил Антуана. Конде удалось сбежать, но я отправил за ним людей. — Баш? — я не знала как реагировать. Я была слишком ошеломлена. — Да, Мария, я такой же зверь, как и вы, а ещё я подлый человек, потому что стал подслушивать и следить за вами. Но сделал это ради вашей безопасности. Ради вас. — Я даже не знаю... Я, право, не знаю, что сказать. — Не нужно ничего говорить. Вы королева. — А как же надежда? Какую надежду вы мне обещали, раз мы все уже спасены? — Надежду на лучшее будущее. На второй шанс. — Второй шанс? — я отошла от него на пару шагов, широко раскрыв глаза. Горе и радость перемешались внутри. Я почти не разбирала что к чему адресовано. Баш продолжал смотреть в глаза; он был болен душой, как и я, оттого мы понимали друг друга. — Если вы... — но я прервала его резким объятием. Пусть однажды это причинит мне боль, но сейчас это моё желание и я хочу исполнить его, иначе оно разорвёт мне душу. Себастьян едва прикоснулся губами к моему виску. Обнимая его, я чувствовала столь необходимое мне спокойствие. — Баш, вы знаете, — я подняла глаза и посмотрела на его усталое, слегка потемневшее лицо, — что это может ранить нас снова. — Слишком много ран, чтобы... — я поднялась на носочки и нежно прикоснулась губами к его тёплым, чуть шершавым губам. Он обхватил руками моё лицо, пытаясь, как раньше, запомнить этот миг на остаток жизни. Как странно, что для того, чтобы понять, как мне не хватает Баша, я должна была побыть с Конде; я должна была увидеть в нём того, кого отчаянно силилась выбросить из мыслей; того, кто нынче стал моим истинным спасеньем. — Мы вновь полюбим друг друга, — молвила я, когда мы, разбитые и сломленные жизнью, стояли, наблюдая за восходом. — Я знаю, — ответил Баш, — я знаю.