Удобно

Ливень застал напарников уже во время возвращения на базу. Еле принуждая бежать ноги, увязающие в грязи, Итачи и Кисаме добрались до одной из пещер, скрытой в этой долине. Шум дождя остался снаружи, внутри было темно, холодно, но все же сухо. Можно переночевать, к утру дождь должен кончиться. Шиноби вымокли до нитки. С плащей льется, одежда вся мокрая, в ботинках хлюпает. Приходится наскоро разводить огонь с помощью чакры и сушиться. Кисаме ругается страшными словами, Итачи молча пыхтит, стаскивая обувь. Хорошо, что набрали дров заранее, до начала этого потопа. Как чувствовали, что больше сухого хвороста и поленьев не будет. Итачи заметил, как морщится Кисаме от боли, склоняясь, чтобы сложить у стены вещи и оружие: опять сорвал спину? Да еще самехада на плече – меч слишком тяжелый для человека, но впору для мутанта. Хоть у Итачи с самехадой как-то не складывались отношения, он не мог ни наловчиться управлять ею, ни тащить такую тяжесть километрами, все время резался о не вовремя выпущенные чешуйки… однако в такой ситуации уж мог бы помочь. Но Кисаме же никогда не пожалуется и не попросит помощи, а следовало бы. Итачи это и обижает, и злит, ведь толку от этого геройствования будет слишком мало, зато покалеченный позвоночник даст о себе знать в самый неподходящий момент в сражении… Молча отвернувшись, Итачи продолжил разбирать вещи и выжимать волосы. Хошигаке всегда щадит Учиху. Как-то раз, когда последний вздумал оскорбиться на подобное поведение, Кисаме ответил, что «такая тяжесть не для человека, не надо калечиться». Первые язычки пламени начали согревать и освещать пещеру, и напарников, словно мотыльков на свет, притянуло к костру. Кисаме присел на корточки, грея руки и контролируя огонь, помешивая шелуху, чтобы та поскорее прогрела дрова покрупнее. Итачи потряхивало от холода, мокрая белая футболка облепила его тело, сделавшись почти прозрачной и обнаружив под собой хорошо сложенную фигуру. Он стал перед костром, протянув ладони вперед – они засветились желто-красным, раскаленным, будто сами сделаны из огня. -Снимай футболку, штаны и носки, - приказал Кисаме. – Не то заболеешь. Окоченевший Итачи сдирает с кожи мокрую ткань, чувствуя, насколько оледенело в ней тело за этот вечер. Дождь припускает с новой силой, заливает внутрь, так что брызги доносятся до очага и шипят в нем, испаряясь. -Мы не задохнемся? – поинтересовался Учиха, кивая на слабый дымок. -Нет, - ответил Кисаме, подавая теплый свитер и сухие носки. – Ветер чуешь, как движется? Дым поднимается и наружу летит. А мы будем спать вот здесь, справа, недалеко от входа, - он обошел пещерку по кругу. - К нам будет и тепло идти, и свежий воздух. Здесь очень уютно. Неплохое убежище и, вроде бы, не часто посещаемое – ни мусора, ни вони, ни каких-то других следов пребывания людей. Напарники вытащили из рюкзаков еду, чтобы пожарить на костре рыбные оладьи. Запах вкусного ужина раздразнил так, что оладьи были съедены за пару минут, еще пылающие и едва успевшие дать корочку. Итачи готовит ужасно, но Кисаме ест все, что он состряпает – подгорелое, суховатое, недосоленное, пересоленное, и не возмущается. И это удобно. Пару раз скажет только: «Когда же ты готовить научишься, мясо надо жарить вот так: ….» - и покажет мастер класс, как сегодня. Зато когда готовит Кисаме, Итачи облизывает пальчики и думает о том, что жизнь не так уж плоха. Наконец-то отогрелись. Кисаме что-то негромко рассказывает, но Итачи уже почти не слушает. Ему тепло, хорошо, спокойно, и вникать во что-то уже нет сил. Итачи думает о том, что ему комфортно с Кисаме. Ему приятно сознавать, что они напарники. Это чувство можно сравнить с сытостью, удовлетворением. Кисаме никогда не предаст, никогда не оставит после битвы лежать с вывернутыми на траву кишками, не свалит всю работу на одного. Итачи уверен в нем гораздо больше, чем в том, что утром снова взойдет солнце. В отличие от других, Кисаме всегда помнит об Итачи. Поделится марихуаной или оставит для него часть ужина. В хозяйстве незаменим, как говорится… И, кажется, Итачи уже привык к этой ненавязчивой дуальности, к этой каждодневной заботе, получаемой от напарника. С ним безопасно. Хошигаке позволяет ему быть самим собой, не напрягаясь, а в этом – свобода и подлинная релаксация. Он без корысти и расчета разрешает Итачи и дрейфовать на волнах апатии и депрессии, и мыслить глобально, не вдаваясь в частности. Возможно, Кисаме даже не замечает этого, но от наблюдательного гения шарингана ничего не скрыть. Может быть, сам Итачи никогда ни от кого не получал ни заботы, ни внимания, поэтому он ценит напарника чуть больше, чем ценил бы кто-то другой. Кисаме несложный. Или Итачи просто так кажется? В любом случае, он понятен Учихе, а от этого близок. Эта близость на кончиках нервных окончаний, на уровне чакры, скрытой в недрах спящих ресурсов организма. Кажется таким вросшим в тебя, словно напарник - твоя собственная часть. Это естественнее, чем дышать. Это не дружба, не родство, не любовь, а нечто смешанное, переплетенное из всего этого, так что и разобраться невозможно… Доверие. Жаль только, что сам Кисаме не слишком рассчитывает на помощь со стороны Учихи, судя по всему. Итачи так хочется, чтобы он мог чувствовать рядом с ним то же самое – легкость, расслабленность. Чтобы ему было так же удобно, комфортно. Хошигаке вроде бы и не парится, а все равно наверняка думает втихаря: этот Учиха, темная лошадка, не поймешь его, да еще и перфекционист, рядом с которым даже всхрапнуть нельзя… Итачи очнулся от очередного погружения в себя, когда Кисаме подсел к нему, накидывая на его плечи одеяло, оставаясь сидеть рядом, чуть позади. -Спасибо, - проговорил Итачи тихим голосом под уютное потрескивание огня. -Не за что. А то продрог совсем. Кисаме находился слишком близко, вплотную, его грудь, слегка соприкасающаяся сейчас со спиной парня, спокойно вздымалась и опускалась, передавая это успокаивающее движение телу Итачи. Сообщая что-то… интимное? Учиха неуклюже, резковато потянулся к рюкзаку, достал карту зачем-то, развернул, делая вид, что погружен в ее изучение. -Мы сейчас, по идее, вот здесь, - он указал нынешнее местоположение, оценивая расстояние между базой Акацки и сегодняшним случайным ночлегом. - Думаю, лучше обойти озеро с северной стороны, а затем пересечь равнину, - предположил Учиха, указав путь на карте, отмеченный синей линией. – Завтра туда точно не сунутся дозорные после дождя, забуксуют сразу же. А тебе вода только на руку. -Хватит уже, Итачи, - мягко произнес мечник. - Утром решим, хорош грузиться на сегодня. Пора отдохнуть. Голос у Хошигаке глубокий, низкий, приятный. Жаркая мелкая дрожь пробила Итачи от затылка до самого копчика, он свел лопатки вместе, чтобы отстраниться от Кисаме, не понимая, что происходит. Хотя, с другой стороны, прекрасно понимая. Может, обстановка была слишком личной – небольшой очаг, темнеющая сырость снаружи, полураздетые, укутанные в одеяла тела, пытающиеся обсохнуть после ливня. Волосы Итачи, вымокшие изрядно, теперь высушивались, чуть вились на висках от влаги, и от них сильно пахло дождем и травами. Итачи стало вдруг интересно, чувствует ли Кисаме это? -Я лишь хотел просушить карту, - ответил Учиха спокойно, втайне радуясь, что Кисаме останавливает его, а не подгоняет к работе и бдительности нон-стоп. -Ничего с ней не случится, с картой твоей, - говорит Хошигаке. – А вот с моей спиной все будет весьма трагично, если она не дождется массажа. Учиха скептически оглядывается на него и приказывает: -Ложись. Кисаме беспрекословно вытягивается на животе, лежа на подогретой подстилке из водонепроницаемого материала. Со стороны кажется, что Кисаме такой же, как все люди, если не присматриваться к бледной коже и жабрам, но это не так. Строение тела совершенно иное, вместо позвоночника – хребет. Его непривычно массажировать, странно ощущать под пальцами – Итачи изучает его тело с большим любопытством, сидя верхом на напарнике чуть пониже ягодиц. У мечника плечи с содранной кожей от ремней. Громадная мозоль, огрубевшая, периодически сдирающаяся и снова нарастающая. Сбоку у ребер растекается фиолетово-багровый синяк. Кровоизлияние. Растяжение серьезно, а Кисаме совершенно не бережет себя, да ему еще и везет на удары о дверные косяки и банановые шкурки. С виду крепкий и сильный, но это иллюзия – Итачи знает, что тело у него разбитое, что сражения врукопашную даются Кисаме все сложнее. А когда лечить спину – неизвестно… Итачи массирует одревеневшие мышцы, надеясь расслабить их и стараясь при этом не причинять боль. -Ох, хорошо… - выдыхает Кисаме. – Учиха, в тебе пропал массажист. -А то. -Сильнее мни, не раздавишь. Вот здесь… да. А вот здесь не трогай, там больно. -Шрам на шраме шрамом погоняет. Это про твою спину. Ловкие пальцы за пять минут приносят релакс многочасового сна. Перед тем, как завершить массаж, Итачи водит ладонями по коже Хошигаке, поглаживает, разливает по телу приятную теплоту. Достав из рюкзака масло от растяжений, Учиха смазывает больные участки мышц. Хочет забинтовать, но Кисаме останавливает его: -Не трать бинты, и так отлично. Кисаме переваливается на бок, чтобы видеть Учиху, чуть морщась от вновь ожившей боли в спине. -Не шевелись, - просит Итачи. -Все в порядке. Завтра все вернется в норму. Лицо Итачи то ли грустное, то ли флегматичное. Оно светится в отблесках пламени, пока Учиха задумчиво ковыряет костер палочкой. -Шрамы, говоришь… - протягивает Хошигаке. – У тебя самого их полно. А откуда эти линии на лице? На случайные раны непохоже. Итачи на мгновение замирает, а потом говорит: -В детстве играли в индейцев. Я был вождем, а царапины были знаком предводителя племени. -Опять врешь, - ухмыляется Кисаме. -Клянусь тебе, - так же апатично и не меняясь в лице, отвечает Учиха. -Ладно заливать, ты вообще в игры-то играл? Учиха растягивает губы в презрительной улыбке. Насмешил его, значит. Что-то разошелся слишком, забыл, с кем дело имеет? -Дерзишь. -Не хочешь рассказывать, как хочешь. Не подумай, я просто так, твоя личная жизнь меня не интересует, - пожимает здоровым плечом мечник и укладывается на спину. Кисаме всегда знает, когда надо остановиться. Есть какая-то грань, которую он не решается перейти, и не перейдет без дозволения. И это тоже очень удобно для Итачи.