Стригой

Восемь часов c момента окончания операции по захвату. Образец помещен в камеру без окон и крепко зафиксирован. В момент захвата перестал оказывать сопротивление после известия о смерти своих сообщников… В момент извлечения тела из заднего отдела шеи титана-Колосса, не предпринял никаких попыток сбежать. Образец находился и находится по настоящий момент в состоянии оцепенения, сходного по своей форме со ступором. Пойманный не реагирует на попытки заговорить c ним, наблюдается атония мышц, отсутствует реакция на внешние раздражители (звуковые), однако миотатические рефлексы полностью сохранены. Зрачки реагируют на свет. Для более детального изучения реакции на боль потребовалось шило. Прикосновение холодного металла и последующая травматизация кожных покровов не вызвала у испытуемого никакой реакции. Инструмент прошел насквозь пястье левой руки, однако испытуемый не вызвал регенерацию и не подал никаких сигналов к прекращению эксперимента, условленных ранее. Был проведен продольный разрез лучевой вены правого предплечья c целью проверить способности образца к свертыванию крови и скорость регенерации тканей конечностей. Три минуты от начала эксперимента. Испытуемый потерял около трехсот миллилитров крови, процессов регенерации или свертывания крови не наблюдается. Так же стоит отметить отсутствие сосудистого спазма и образования тромбоцитарного сгустка. Шесть минут от начала эксперимента. Испытуемый потерял около шестисот миллилитров крови. Состояние без изменений. Двенадцать минут от начала эксперимента. Испытуемый потерял около одного литра двухста миллилитров крови. При учете его веса и роста, это составляет примерно двадцать процентов от общего количества. Наблюдаются заметные изменения в состоянии: выраженное учащение сердцебиения, ритм дыхания так же учащен и нарушен. Отмечается бледность и влажность кожных покровов, носогубный треугольник цианотичен. Испытуемый по-прежнему не проявляет никакой реакции на свое состояние. Попыток регенерации не предпринимает. Двадцать минут от начала эксперимента. Испытуемый потерял сознание. Попыток к регенерации тканей предпринято не было. Эксперимент прекращен в связи c угрозой жизни. На разрез наложена тугая асептическая повязка. Испытуемый зафиксирован в безопасном положении c помощью цепей, ремней и стяжек.

***

Все кругом белое. И не ясно где низ, a где – верх. Просто какое-то пространство, не ограниченное стенами, потолком или полом, заполненное ярким холодным сиянием. Ни звука, ни вздоха, ни шороха. Тело просто зависло, не летело, не падало… Возможно, его больше нет, a в белой бесконечности осталось лишь сознание, не скованное больше желаниями, стремлениями, надеждами. Осталась лишь та бесформенная легкая воздушная субстанция, которую принято называть душой. Ей не больно, не душно, не холодно. Она не испытывает потребности дышать – не во что. Нет больше легких, нет больше сердца, нет крови, рук, ног, головы… Только белый штиль, неподвижный и беззвучный в замершем потоке света. Неизвестно, как долго это продолжалось. Была ли это минута? A может, прошла целая вечность и колесо мироздания, повернувшись до логического конца, заново принялось отсчитывать историю этой вселенной? По тому же кругу, что и всегда – зачатие-рождение-взросление-зрелость-смерть. Мир был живым и, как все живое, умирал и возрождался бесчисленное количество раз. Вот и сейчас из белого света начали проступать, темнея, очертания высоких стволов деревьев, неровные треугольники пышных елей, пространство внизу посерело, став объемными сугробами. И откуда-то сверху прозвучал голос женщины. Что она сказала, так нежно, почти жалобно? Слышались лишь восторженные интонации, чуть тянущиеся звуки гласных, певучий говор и ничего больше. Песня без слов и без музыки, как молитва выдуманному богу на руинах сожжённого святилища. Движение звука в изменяющемся пространстве подтолкнуло сознание, появилось вдруг чувство полета, почти забытое, но такое приятное. Бертольд рухнул в сугроб. Тело – снова тело, мир – снова мир. Он огляделся, поднимаясь на ноги. Зимний лес: тихий, белый, безлюдный. Ни птиц, ни зверей, ни звуков. Острые верхушки заснеженных елей впивались в низкое белесое небо и казались размытыми в тумане облаков. Высокие стволы деревьев, ломанные черные линии ветвей кустов контрастно выделялись на фоне снега. Надо найти Райнера и Берика. Бертольд закричал, чтобы позвать друзей. Точнее – попытался закричать. Из его глотки не вырвалось ни единого звука, только тихое шипение, так и не сложившееся в слоги имен. Но прозрачный воздух дрогнул, словно от громкого вопля. C широких разлапистых ветвей елей осыпался снег. Бертольд не услышал ничего – ни скрипа деревьев, ни отзвука эха собственного голоса вдали. Но почему-то он точно знал, что кричал и, возможно, его услышали. Может, эта глухая и мягкая тишина – всего лишь результат травмы? Может, он просто ударился, падая в снег? Бертольд потянул руки к голове, убедился, что меховая шапка-ушанка все еще на месте. Скорее всего, Берик c Райнером снова шутят. Они всегда так делали – внезапно исчезали из-под самого носа, a потом пугали, выскакивая из-за дерева или куста. Бертольд заулыбался, предвкушая это веселье. Он, медленно переставляя ноги, начал двигаться вперед, увязая в снегу почти по бедро. Бертольд шел, тяжело и часто дыша свежим морозным воздухом. То и дело его охватывал удивительный пьянящий восторг. Деревья устремлялись верхушками в небеса, лес был бесконечным: чем дальше, тем темнее и гуще он становился. Дух захватывало каждый раз, когда Бертольд смотрел вверх. Он сам – маленький, a вокруг все такое огромное. И деревья – высокие, длинные, стройные. Тонкие сосны тянулись вверх, закрывая собой рассеянный белый свет. Он точно знал, что Райнер и Берик спрятались за той большой елью, чуть правее от кустов брусники, усыпанных маленькими красными ягодами. На одной из сторон плодов не было – скорее всего, Берик и Райнер надергали себе закуски и теперь, хихикая в варежку, хрустели морожеными ягодами и ждали, когда Бертольд подойдет ближе. Но Бертольд был хитер. Он наклонился, загребая рукой снег. Холод тут же заморозил кончики пальцев, онемение резкой болью пронзило ладонь. Бертольд уставился на свою руку. Снег не таял на горячей коже, не превращался в воду, стекая за рукав. Он рассыпчатой мукой прилип к пальцам, даже можно было различить отдельные снежинки, яркими геометрическими стекляшками выделявшиеся на смуглой коже. Холодная боль, острой иглой вонзившаяся в ладонь, расползалась все выше, вверх по руке. Мороз пробирался под рукав тулупа и двигался все стремительнее к груди. К самому сердцу, медленно обволакивая его ледяной коркой — болезненной и царапающей. Бертольду стало страшно, он попытался стряхнуть снег c ладони, но понял, что больше не может двигаться. Только стоять и смотреть, как рука покрывается льдом, все выше и выше к локтю. Если бы он мог слышать, то услышал бы треск замерзающей прямо на коже воды. Бертольд больше не живой? Однажды он видел похороны. Видел, как сквозь заснеженный город толпа мужчин несла гроб c маленьким сухоньким старцем. Бертольд наблюдал из окна на втором этаже. Шел сильный снег и хлопья, ложась на изборождённое морщинами и похожее на восковую маску лицо умершего, не таяли. Просто лежали, как на крышах, мостовых, подоконниках… Снег не тает на мертвых, потому что смерть забрала из них все тепло. Снег не тает на живых, потому что чья-то смерть забрала из них все тепло. Берик мертв. Райнер мертв. И, возможно, Бертольд тоже мертв. Просто тело продолжает жить, продолжает почему-то посылать сигналы мозгу o том, что руке очень больно и холодно. Продолжает биением сердца гнать кровь по организму, продолжает вдыхать-выдыхать этот воздух, вдруг ставший душным, сырым и горячим. Бертольд упал в снег, рассыпчатый и пушистый. Было холодно, бесконечно и болезненно зябко. Тело раскинулось в странной позе, руки и ноги намертво вмерзли в сугроб, a рот залепило вязким и мокрым снежным комком. — Бертольд… Сладкое обозначение совокупности тела и сознания. Чей-то голос над ним со звоном разбил кристальную глухую тишину зимнего леса. Бертольд открыл глаза. Существо с золотыми волосами, обрамляющими бледное лицо. C тонкой кожей молочно-фарфоровой. С голубыми, как небо, отраженное в наполированной стали меча, глазами. Стригой. Бертольд знал про этих созданий. Читал в книге когда-то давно. Они ходят по лесу, поют и танцуют. Завлекают путников чистотой голоса, плавностью изгибов белого крепкого тела. Очаровывают холодным и блестящим жадным кокетливым взглядом, какого нет ни у одной земной женщины. Они уводят путников, ошеломленных красотой и грацией, все дальше от дороги, манипулируют сознанием, заставляя жертву саму прыгать прямо в распахнутую и смердящую сотней проглоченных трупов пасть чудовища. У них два сердца, потому что они жадные до крови так сильно, что одно просто не способно справиться с объемом. Но более всего им любо детское мясо – нежное, невинное и мягкое. Молодые косточки сладко хрустят. Стригой съел Берика. Стригой заманил Анни следом за собой в холодные пещеры и обрек ее на вечные муки. Стригой убил Райнера, обманом заставив того поверить в возможность дружбы между воином и кровопийцей. A теперь пришел за Бертольдом и звал его мелодичным, чуть хриплым голосом. Страшный в своей красоте, белый, как снег, что не тает на мертвых. — Бертольд… Я пришел накормить тебя. Ты хочешь есть? Нельзя брать еду из этих рук: их чистота обманчива, их молочная белизна – лишь иллюзия. Они покрыты черной коркой — ссохшейся и потрескавшейся кровью сотен жертв. Нельзя отвечать зовущему голосу – он манит в бездну, в смерть, в небытие. Туда, где реальность страшнее любого кошмарного вымысла. Нельзя смотреть в эти голубые глаза – в них не небо вовсе, a бездна озер c холодной водой, на дне которой спят вечным сном обманутые жертвы. Бертольд дернулся. Он задел коленом какой-то твердый, но легкий предмет. Раздался звонкий грохот и… лес рассыпался. Исчезли громады деревьев и глубокие сугробы, они растворились в серых каменных стенах, словно пятна сошли c рубахи. Небо потемнело, превращаясь в низкий закопченный потолок, на котором плясали черные тени. Не было никакого леса – просто Бертольд был привязан к кровати, обнаженный и c кляпом во рту. Стригой перестал быть красивым и пугающим. Это просто Армин Арлерт, курносый и бледный, только глаза почему-то остались такими же холодными, бездонными и блестящими. — Зачем же ты так… Зачем? — виновато и растерянно сказал Армин, нагибаясь куда-то вниз, под кровать. Загремела посуда, Армин продолжал что-то бормотать, тени черными кляксами замельтешили по потолку все быстрее и быстрее. Нет, это не может быть правдой. Нет никаких подземелий, никакого тощего парня и грохота. Нет ничего этого. Нет никакой комнаты, лампы, теней и пут, распявших тело на скрипучем ложе. Нет ни запаха мокрого камня, ни пыли, ни сырости, ни паутины. Ничего этого нет. Бертольд снова дернулся, цепи c глухим звоном ударили o спинки кровати. Стригоев не существует. Райнер и Берик – живы. Это он, провалившись в снег, подхватил воспаление и температуру. Это болезнь нагнала на него удушливый морок. Это озноб колотил тело, a не сквозняк, задувающий сквозь рассохшуюся дощатую дверь. Это горло болело, и во рту пересохло, a вовсе не кляп. Это просто кошмар, лихорадочные галлюцинации. Не было никого в этой комнате. Не было того, кто набросил тяжелое пыльное одеяло, не было того, кто что-то шептал. Его не существовало, как мифических стригоев. Этот человек, c тонкими запястьями и голубыми глазами – плод воображения, он исчезнет, когда спадет жар. A значит – не надо быть благодарным за одеяло, не надо привязываться к нему, не надо слушать, не надо смотреть. — Отдыхай…