Стригой

Двенадцать часов c момента последнего эксперимента. Испытуемый по-прежнему неконтактен, замкнут и безразличен к окружающему миру. От приема пищи отказался, попыток к диалогу не предпринимал. Однако ступор, диагностированный сутками ранее, прошел. Испытуемый вяло двигается, пытается устроиться поудобнее. По результатам вчерашнего эксперимента – рана на правом предплечье за ночь полностью затянулась. Шрам или другие следы, свидетельствовавшие o повреждении кожи, отсутствуют. Попытки диалога испытуемый игнорирует. На угрозы, добрые слова или же попытки найти c ним контакт, не отвечает. Испытуемому были разъяснены условия проведения эксперимента по ампутации. Реакция отсутствует. Испытуемому была проведена гильотинная ампутация правой руки по верхнюю треть плеча. Кровотечение обильное, отмечены ярко выраженные признаки травматического шока. Испытуемый кричал, однако не попытался оказать сопротивления. Отмечаются первые признаки начала регенерации тканей конечности. Просветы сосудов закрылись, кровотечение постепенно уменьшилось. Раневая поверхность начала источать пар, препятствующий дальнейшему наблюдению за процессом. Испытуемый образец вял, заторможен, апатичен. На контакт не идет, на угрозы не реагирует. Зрачки расширены, взгляд неподвижен. Отмечается бледность и влажность кожных покровов. Ампутат, несмотря на предпринятые попытки к сохранению, быстро разлагается. Иссеченная конечность горячая, наблюдается выделение пара по всей поверхности. Были даны повторные разъяснения o дальнейшем ходе эксперимента. Психической реакции не последовало. Испытуемому была проведена гильотинная ампутация левой руки c теми же параметрами длины культи, что и у правой конечности. Обильное кровотечение, испытуемый кричал, однако все так же не пытался оказать сопротивления. Так же были замечены первичные признаки регенерации. Кожа холодная, сухая, отмечается заострение черт лица, пульс нитевидный, артериальное давление не определяется. Испытуемый перемещен в закрытое помещение, зафиксирован на кровати и оставлен под наблюдением до полной регенерации обеих конечностей.

***

Удары. Ритмичные. Звонкие. Громкие. Размеренные. Четкие. Один. Второй. Третий. Четвертый. И дальше, до сотни… Бертольду не было смысла считать их. Это просто часы тикают, отсчитывая время. Минуты. Секунды. Бесконечность. Часы непрекращающейся тугой горячей боли, не столько в теле, сколько – где-то внутри. Осознание чужой смерти больнее отрезанных рук. Райнер, Анни, Имир. Их всех убили, уничтожили, истребили. Их тела исчезли в едком пару и ветер разметал останки по полям. Их больше нет. A Бертольд – есть. Уж лучше бы тоже умер. Смерть не страшила Бертольда – короткая вспышка боли, a за ней – теплая густая темнота, где уже нет места ни скорби, ни радости. Нужно только совладать с этим животным ужасом, смешанным c желанием жить. Но Бертольд – воин. Он умел терпеть и вполне потерпел бы мгновение перед вечностью. Но он был жив. Омерзительно и бесстыдно продолжал дышать гадким воздухом, продолжал o чем-то думать, продолжал жалкое существование в качестве чьего-то эксперимента. Чего хотят эти люди? Бертольд в глубине души знал, что им нужно от него. Он слышал все это еще когда притворялся одним из них, когда разыгрывал весь этот фарс и не заметил как ложь, повторенная тысячи раз, стала правдой. Как бы ему хотелось, чтобы память подвела. Чтобы он не знал имен, чтобы не смог вспомнить лиц, событий, мест и разговоров. Бертольд предпочел бы, чтобы памяти не было вообще. Тогда было бы проще, легче и не так больно. Он не знал бы женщину, что резким движением топора отрубила ему руки. Не знал бы, что она – та самая, которая иногда улыбалась ему, та самая, что байки про титанов травила. И не признал бы ни имени, ни лица, ни голоса. И парня этого, что замер на стуле, не сводя взгляда голубых глаз c циферблата старого будильника, тоже не хотелось узнавать. Не знал бы, что это тот самый мальчик из того самого города, что пал первым. Память не подкидывала бы, как он умеет улыбаться, расстраиваться, удивляться. Не вспомнился бы ночной поход в лес c фонарями, не было бы воспоминаний o кадетской дружбе. Лучше, когда боль причиняют чужие – ведь тогда она будет просто физической, телесной и не более того. Нервы замкнуло, мышцы свело… и все. Нет ни мучительной рези под ребрами, ни тисков на хаотично и быстро колотящемся сердце, ни черной вязкой грязи, поднимающейся вверх по горлу придушенными рыданиями. Бертольд пытался забыть имя, пытался выкинуть из памяти все воспоминания об Армине, Ханджи, Моблите, Жане, Конни… Но эти образы снова и снова вставали перед глазами. Он тонул в них, словно в раскаленной жидкой стали. Без шансов выбраться, без шансов вычеркнуть их из памяти. Слишком глубоко и прочно они засели в его голове. Впутались, будто смола в волосы, и теперь их не вытащить, не вырвать. Все попытки Бертольда быть дальше от этих людей были похожи на увязание в болоте. Чем сильнее пытаешься выбраться – тем глубже и плотнее засасывает. Но, даже если не предпринимать ничего – все равно утонешь просто под тяжестью собственного тела. Бертольд слишком поздно понял, что запирать мысли и душу было бесполезно. Ведь то, что закрыто, всегда можно сломать. Расколоть, как орех, в жадном желании добраться до содержимого. Это и случилось c ним. — Бертольд, у меня тут яблоко есть… Хочешь яблоко? Голос Армина вывел из оцепенения. Спрашивал он так, будто и не произошло ничего и никогда не происходило. Так по-доброму, светло и спокойно. Словно не было ни предательства, ни захвата Эрена, ни смертей Райнера и Имир, ни того боя, страшного и длинного… Будто они просто в казарме сидят за столом, устройство привода изучают. Можно сколько угодно быть гордым, не принимать из рук врага пищи и ждать смерти от истощения, бесконечно слушая урчание собственного желудка и терпя голодные спазмы в кишках. Бертольд был к этому привычен. К боли, к голоду, к холоду, к ожиданию конца. Но почему-то он согласно моргнул Армину в ответ. Захотелось вдруг самому держать в руках округлое упругое яблоко и самому укусить его, как можно шире раскрыв рот и жадно втягивая в себя сок. Но… руки были по локоть, предплечья только начинали восстанавливаться, a во рту была какая-то мерзкая тряпка, безвкусная и вся вымокшая от слюны. Поэтому яблоко резал Армин. Осторожно, маленьким ножиком, на четвертинки, c какой-то пугающе ласковой улыбкой. Он даже вырезал жесткую серединку c косточками, словно не врагу всего человечества резал, а… своему другу. Тем же ножиком Армин разрезал ткань, закрывавшую рот Бертольда и тот, наконец, вздохнул свободно и облизнул пересохшие губы. Было неудобно и странно получать еду из чужих рук. Однако яблоко было сочным и сладким, Армин действовал аккуратно. Он заботливо отдавал Бертольду кусок за куском и выглядел так, словно не видел в этом ничего необычного, будто каждый день кормил c рук подобных существ. — Извини, — сказал Армин после того, как последний кусок яблока был съеден, — но мне придется завязать тебе рот обратно… Снова мерзкая тряпка залепит все, будет натирать болячки в уголках губ, мешать, сушить и впитывать слюну. Бертольду не нравилась эта идея. Он вдруг перестал быть безразличным к тому, что c ним происходит… может, потому что кто-то еще был так же неравнодушен? Бертольд отрицательно помотал головой. Он понимал, что у Армина есть приказы и инструкции, и совсем не ожидал того, что после несогласия тот просто… выкинет тряпку прочь через плечо. — Раз уж у тебя теперь свободен рот, может, ты захочешь… ммм… поговорить со мной? Армин придвинул свой старенький скрипучий стул ближе к кровати и вопросительно посмотрел на Бертольда. Нет, говорить не хотелось. Еще несколько минут назад, пока был занят рот, хотелось многое сказать. Кричать, обвинять, злиться. Но теперь вдруг все ушло. Волна гнева отхлынула. Осталось только спокойствие, перерастающее в апатию и сонливость. Не надо ни слов, ни действий. Бертольд откинулся назад и закрыл глаза. Сонный дурман тут же накрыл его, обволакивая изможденное болезненное тело теплом. Голова неприятно закружилась, возникло странное ощущение, будто кровать вращается вокруг своей оси. Словно он был пьян, невыносимо мертвецки пьян. В таком состоянии, когда уже не весело и легко, но и не мерзко до тошноты. Когда хочется спать, но сон не идет. Кажется, будто тело колышется, вертится и что кровать – и не ложе вовсе, a лодка, несущаяся по штормящему морю. Бертольд видел море. Много и часто. Он любил наблюдать за ним, словно за огромным живым существом, по характеру напоминающим гигантскую кошку c переменчивым и скверным характером. То она ластится к ногам, тихо и нежно мурлыкая, то вздыбливает шерсть и выгибает спину, глухо и злобно ворча, то вдруг зашипит, боком попятившись назад… a потом, успокоившись, снова ложится у ног. Море тоже шипело и ворчало, так же вздымалось изгибами волн, отступало от суши и тут же бросалось на берег… И звуки прибоя были похожи на дыхание: вдох – волна накатывает на белый песок, и выдох – возвращается в море. Вдох. Выдох. Бертольд открыл глаза. Тусклый свет лампы, стоявшей на столике, почти потух. Он почувствовал свои пальцы, зарытые в гладкий шелк чужих волос. Значит, руки уже восстановились… Армин уснул, положив голову на кровать и не дождавшись окончания эксперимента? Сердце Бертольда забилось быстрее. Он вдруг ощутил жгучее желание сжать посильнее запутавшиеся в волосах пальцы и, приподняв голову, расколоть ее o край кровати. Как орех. Разбить на мелкие кровавые осколки, услышать треск костей и последний жалобный крик. Бертольд понял, что может бежать прямо сейчас… Мысль o побеге, ярко вспыхнув в голове, тут же потухла, как свеча от порыва ледяного ветра. Сбежать можно, да бежать некуда. Нет больше дома, в который хотелось вернуться. Потому что место не имеет значения без тех, c кем хотелось туда вернуться. Без Райнера и Анни «родная деревня» — это просто нагромождение жилых строений, a «дом» — не более, чем коробка из дерева, стекла и черепицы, наполненная ненужным хламом. Без них возвращение теряло всякий смысл. A без него нет смысла отнимать чужую, пусть и жалкую, но жизнь. Армин дышал, размеренно и глубоко. Он просто спал, пуская слюну на одеяло. Бертольд почему-то задумался o том, что не стоит отдыхать, если рядом враги. Он бы сам ни за что не отправился на ночлег, если бы остался один на один c кем-то столь же опасным. Но Армин спал. Видимо, слишком измотан и слаб для того, чтобы бороться со сном… или… не видел в Бертольде врага и опасность? Скорее всего, последнее. Даже самая сильная усталость не сравнится со страхом смерти. Колючий комок вдруг застрял в глотке, словно Бертольд вдохнул шипастое перекати-поле и оно, исцарапав все горло, осталось там, мешая дышать. Пальцы непроизвольно сжались в чужих волосах, и раздался громкий короткий вскрик. — Что я наделал… — соскочив со стула, в ужасе пробормотал Армин, — я не засек время… я уснул… Он стоял, дрожа всем телом. Маленький, испуганный, хрупкий и бледный, как фарфоровая кукла. Армин схватился за голову и, вцепившись в собственные волосы, принялся причитать: — Если она узнает… она сделает со мной что-то плохое… Нет, она не должна ничего узнать.. иначе это придется повторить, она отрежет тебе руки снова… Бертольд наблюдал, стараясь подавить в себе нарастающее чувство жалости. Он видел, как Армин стал часто моргать, как он старался не расплакаться. Слышал, как учащается дыхание, как дрожит и срывается голос и пытался себя убедить в том, что ему наплевать. Именно сейчас Бертольд снова пожалел o том, что не лишился памяти. Если бы перед ним просто трясся от страха безымянный трусливый солдат человечества, было бы все равно. Если бы это был незнакомый визгливый голосок – он раздражал бы не сильнее комариного писка. Но это был Армин. У него есть имя, характер, желания – и обо всем этом Бертольд так некстати знал. И, как он не пытался подавить в себе жалость и остаться безразличным, так и не смог. Слишком поздно – он по уши в этом болоте. — Армин? Бертольд не ожидал, что чего-то добьется. Он даже не был уверен, что его услышат. Но Армин поднял взгляд и нервно сглотнул, давясь рыданиями. Он выглядел испуганным и вряд ли причиной его страха был Бертольд, который уже успел отвязать себя от кровати. Его явно пугало что-то другое, более человеческое. То, что пригнало в эту комнату и закрыло на ключ, оставив наедине c титаном-Колоссом. — Ч… что? — Три часа. Запиши, что три часа. Скажи ей, что три часа. Армин всхлипнул, шумно втянув носом. — Зачем ты говоришь мне это? Бертольд сам не знал. Он не ответил – просто отвернулся, не желая больше смотреть на эту плаксу. Жалость, сжавшая сердце, отступила так же быстро, как и нахлынула. Осталось только раздражение, мерзкое чувство, будто испачкался в грязи, наступил в коровью лепешку. Противно было, что поддался на эти слезы, позволил себе пожалеть этого слабака. Бертольд был зол на самого себя и, словно стараясь скрыться от света и воздуха, закутался c головой в одеяло, свернулся калачиком и пролежал так до утра.