Night Walker

      Круговорот команд в природе. Мы играли в царя горы — карабкались к вершине, скидывая соперников вниз, в пустоту и ползли дальше. Мы думали, что все станет иначе. И стало. Я был там, я чувствовал опьяняющий аромат славы, но не думал, что все закончится так быстро, что будут новые герои и нас так легко уронят с пьедестала туда, откуда выбраться практически нереально. В серую массу, в которой с трудом можно осознать, кто ты есть.       Мне не нужны слова утешения, что я останусь в памяти людей, что я, возможно, живая легенда. Ложь. Вы смотрите на меня свысока, словно говорите: «Эй, а не этот ли парень играл в На’Ви на первом TI?». Один из лучших капитанов. Но когда это было? Кто я сейчас? Тень, цепляющаяся за прошлое, которое безвозвратно ушло? Мне бы сейчас пережить ту мучительную пустоту, что остается после триумфа. Почти четыре года прошло, а я до сих пор там.       Я не особо хотел собирать команду, но ты зажег меня, ты вытащил меня из конуры, зная, что под мое знамя придут лучшие игроки СНГ. Я видел, с какой надеждой ждали этого мои фанаты, они думали, что я снова смогу сделать что-то невероятное и вернется тот, старый ArtStyle, который делал с врагами нечто, заставляя их сдаваться на пятнадцатой минуте. Но… Ни одна из наших команд не смогла ничего сделать. Я ненавижу тебя.       Я расстался с очередной командой: не знаю, виной ли этому мой характер, о котором так много говорят, не зная по сути ничего, или так и должно было быть. GG WP, Hell Raisers, я не могу играть с вами, вы жалкое подобие команды, которая не оправдывает надежд. Я уже запутался в игроках, командах, лицах, решаффлах. Надоело, мне нужно отвлечься от этого дерьма.       Я сидел в баре, лениво потягивая ром, который явно нехило разбавляли дешевым спиртом. Но я молчал, искоса поглядывая на мудака-бармена, натирающего стаканы грязной тряпкой. Молчать было не в моем характере, но я пил, мне было все равно, что опьянит меня сегодня.       Мотивация пропадает, желание играть улетучивается, пока на горизонте не появляется плотная фигурка Дреда.       Однажды ты победишь, Андрей. И я уйду навсегда — не в запой, не в затяжное нытье, не в шатания по ночам в капюшоне, в поисках приключений. Я уйду из вашего маленького задротского мирка, который я клянусь покинуть каждый раз после очередной неудачи. Но меня вновь тянет в этот водоворот, волны несут меня обратно, к тебе.       Я могу убеждать себя, что это жажда победы, любовь к игре, желание восстановить былую славу. Но это все фарс, эти причины, как едва заметная рябь на поверхности воды. А в середине водоворота находишься ты, управляя им. И мной. Из-за тебя я не могу находиться наедине с собой, я глушу голоса внутри себя алкоголем, но понимаю, что он уже почти не действует.       Как же я ненавижу тебя, Андрей. Только эта ненависть ведет меня, не позволяет сдаться, дает стимул жить. Страшно, что она угаснет, и мне незачем будет существовать.       Бармен ухмыляется, зная, что мне давно нечем платить, но он готов «простить» мне все мои долги. Я напиваюсь до усрачки, пока меня не начинает штормить, врезаюсь в стены, но мой заботливый хозяин ведет меня под локоть. Уже не важно, кто сегодня будет в комнате, я сделаю это быстро. Когда за душой нет ни гроша, гордость куда-то испаряется, и я падаю на колени перед спонсором моего недельного нажирания бодяженным ромом. Мои руки трясутся от выпитого, я опираюсь о колено мужчины, лицо которого расплывается в моих глазах, но кажется мне смутно знакомым. Я жду, когда он расстегнет ширинку. Но он не шевелится, молчит. — Начнем быстрее, — бормочу я, — мне нехорошо.       Он молчит. Мои глаза закрываются сами по себе — сверкают в темноте разноцветные мушки и кляксы. Я помню, как меня тошнило, как в комнату вбегал бармен, что-то орал, пытался ударить меня ногой, но мужчина встал и остановил его, оттолкнув от моего тела, которое я уже видел сверху. Я лежал, неестественно выгнув руки, в луже своей блевотины. Омерзительный, бледный, похожий на наркомана. Жалкая тень… Не знаю, был ли это сон, но я почувствовал почти физическое отвращение к себе. Я не хотел приходить в сознание.       Я очнулся в незнакомой квартире. Огляделся, с трудом фокусируя взгляд на уродливых обоях в цветочек. Обшарпанный шкаф, потрепанные жизнью занавески, советский ковер на стене, видевший еще белую армию, диван, впившийся пружинкой в мою спину. Я осторожно повернулся, чтобы надоедливый кусок проволоки не тыкался в мое и без того ноющее тело. Похмелье? Да у меня была настоящая ломка, а не похмелье. В те редкие дни, когда я, просыпаясь, не закидывал в себя спирт, я лежал, не в состоянии встать. Так же лежал я и сейчас — на чужом диване, во власти маньяка, притащившего меня в бабушкину квартиру. Хотя за свою «карьеру» я видел места и похуже. — А ты с каждым запоем все больше походишь на тех бабочек с обочины, — услышал я вроде бы насмешливое замечание, с ноткой горечи и разочарования.       За моей спиной звучал до ужаса знакомый голос, но я не спешил поворачиваться и вступать в беседу. Мне хотелось слиться с диваном, лишь бы он не видел меня в таком состоянии, слабым и беззащитным. Он подошел к дивану, трогая меня за плечо. — Вань, ты чего, подох, что ль? — Отъебись, Андрюх, просто дай мне уйти, — прохрипел я, делая слабую попытку встать.       Андрей сильнее надавил на мое плечо, вынуждая меня лечь обратно. — Слушай ты, дешевая шлюха, я что, зря сюда перся? Не отъебусь, не дождешься, — сурово произнес он, выходя из комнаты. — Ща, разведу тебе одну убойную штуку, похмелье снять.       Я застонал. Все ужаснее, чем самый отбитый кошмар — приезжает Дрюс и вытаскивает меня из моего любимого притона. Боюсь, что на этот раз меня точно не простят. Да и этот жирдяй не мог просто так здесь оказаться.       На полу валялась моя толстовка, я шарил по ней дрожащей рукой, свешенной с дивана, в надежде найти сигареты. Но и здесь фортуна повернулась ко мне пышной задницей. Мир вокруг меня раскалывался, собираясь вновь, но путая местами фрагменты: утро без бухла, краски возвращаются, взрываясь фонтаном — красно-лиловые маки на обоях, а тот, кого я ненавижу, протягивает мне стакан с мутной жидкостью, заглядывая в мои глаза с такой тревогой и материнским беспокойством, что я невольно верю ему. И выпиваю залпом, неважно, яд это или лекарство. Голова тихонько проясняется, шум в ушах спадает, и я могу заснуть. Давно такого не было: глубокий, спокойный сон без сновидений. Прежде чем отрубиться, я чувствую прохладную руку на своем лбу, хочу выругаться, но язык становится ватным, и я засыпаю, понимая, что страшно будет проснуться без него.       Снова.