Night Walker

— Я смогу забрать его? — Он еще слишком слаб. У него сильное сотрясение, переохлаждение, порезы и сломанная кисть. И пальцы, — занудливо перечисляет, по-видимому, врач. — Лечение выгорит в приличную сумму. — Приличная сумма уже заплачена вам, за лучшую, блять, палату в этой дыре, — яростно выдыхает второй. — Говорите мне, когда я смогу его забрать. — Вам нужно будет делать уколы… — Сделаем. — Ездить на перевязки… — О, не волнуйтесь, — переводя злобу в ехидное шипение, перебивает врача собеседник. — Я с этим разберусь.       Голоса отдаляются, а я разглядываю трещину в потолке, извилистую, как змея. Мерно гудит какой-то навороченный прибор. Вместе с ним гудит моя голова, которая, при попытках пошевелиться, отдает ужасной болью, я даже негромко вскрикиваю. К горлу подкатывает тошнота, я дышу часто и прерывисто, чувствуя, как вдоль позвоночника выступает холодный пот.       Мне нечего сказать о боли, я сам – она. Все тело ныло, как одна большая ссадина, а отчаянный порыв повернуться набок отозвался вспышкой, угасающей медленно и неохотно выпускающей меня из этой проклятой сети.       Глухо стучат каблуки по линолеуму, я с трудом фокусирую взгляд на медсестре. Меня не спрашивают о самочувствии, она просто светит фонариком в глаз, я почти ослеп от тонкого луча, с ненавистью щурясь. Женщина удовлетворенно кивает, и я вижу в ее руке шприц, в который она набирает мутное содержимое ампулы. Я чувствую запах спирта, отворачиваясь, пока она протыкает мою руку иглой, и через пару минут меня уносит на волнах химического сна.

***

      В очередной раз, распахивая глаза посреди ночи, я вижу мутные очертания капельницы. Пакет давно опустел, но никто не торопился менять его. Я прислушался к тишине, нарушаемой лишь мерным шумом приборов. Морщась, вытащил иглу, наблюдая, как возле пробитой насквозь вены расползается огромный синяк. Сравниваю его с подобным на левой руке. Симметрия соблюдена. Я тихо ржу, пытаясь нашарить тапочки босыми ногами.       Мне уже можно вставать и, держась за стену, прогуливаться вдоль коридора. Но я редко рискую, предпочитая отсиживаться у окна, наблюдая, как весна нападет на уродливые лысые кусты, высаженные вдоль дорожки, ведущей в этот ад. Она раскрашивает ветки мелкими зелеными почками, вынуждает матерящихся посетителей перепрыгивать через грязные ручьи и марать обувь в грязи. Наивная. И в этом ее сила.       А моих сил больше нет, я не знаю чего ради борюсь. Жалкие потуги представить себя мстителем, раскраивающим череп Дубасу, не привели ни к чему — во мне не было ненависти, она испарилась под напором моей боли, которая выместила все другие чувства.       Кроме одиночества, ведь никто не приходил ко мне по этой дорожке.       Я знал, что это все ты. Точнее, твои деньги. На моей тумбочке иногда появлялись фрукты, какие-то странные мелочи и главная отрада — моя мобила, похожая на обдолбанный кусок говна, побывавший в преисподней. И, как бонус, зарядка к этому древнему чудовищу. Были даже пропущенные звонки и пара смс, я прочел эти имена и удалил все сообщения, мучительно долго тыкая неуклюжими пальцами по кнопкам.       Врач привычно отмалчивался, пока я совсем не доканал его. Сотрясение, да. Пневмонию смогли победить, а я-то думал, что за невообразимая тяжесть в легких терзала меня. А вот пальцы на правой руке шевелиться толком не желали. Перетянутое эластичным бинтом запястье ужасно чесалось, заставляя меня изводиться от этого мерзкого ощущения. Раны заживали медленно и на боках оставались шрамы от глубоких порезов. Нож татуированного говнюка сделал свое дело, изуродовав мое и без того не модельное тело. В маленьком зеркале над раковиной я рассматривал исполосованную грудь, где алые ранки не желали затягиваться.       Бледный как поганка тщедушный школьник пялился на меня из зеркала, растирая кончиками пальцев синяки под глазами и демонстрируя самому себе синие от капельниц руки.       В целом, я почти ожил, но мигрени, из-за которых утром подушка была мокрая от слез, а сонные санитары держали мое бьющееся в агонии тело, пока дежурный врач заряжал очередной шприц, — выносили меня на новый уровень, сводя на нет все доводы в пользу жизни.       Все думают, что смерть является в виде непроницаемой темноты. Но свет — моя пытка, он яркими вспышками вгрызался в мозг, обжигая разгорающейся белизной вечно раздраженные глаза. Я слеп. В моем сознании я был уже мертв, но почему-то изуродованная ладонь могла прикрыть глаза, когда утро врывалось в палату, пытаясь сжечь меня. Лишь ночь приносила мне часы спокойствия, мягко укутывая меня покрывалом, разжигая тусклые звезды в честь того, что я пережил день. — Иван? — врач как всегда заглянул неожиданно, когда после очередной капельницы моя забитая препаратами воля привела меня посидеть на стуле.       Я вяло кивнул, приглашая его присесть на соседнюю табуретку. — Что ж, Иван, мы сделали все, что могли, — протянул мужчина, поправляя очки. — Подпишите эти бумаги об отказе от дальнейшего пребывания в больнице, вечером вас заберут… — Кто? — резко рыкнул я, заставляя врача отпрянуть от меня, хотя заранее знал ответ. — Ваш брат, — в глазах его было холодное безразличие, он даже не пытался врать мне, просто повторяя чужие слова.       Я вырвал кипу листов из рук врача, даже не читая, ставил росчерки. Если где-то был пункт про то, что я завещаю этой шарашке свою печень, то они сильно проебались — она у меня, наверное, не очень.

***

— Какого хуя? — поинтересовался я, заглядывая в беспокойные зеленые глаза. — Месяц тебя не было, а тут на — аттракцион неслыханной щедрости. — А вас, Иван, не интересует вопрос, как же я вас нашел? — его еврейская манера отвечать вопросом на вопрос выводила меня из себя, и я почти сжал пальцы в кулак, но сердце замерло от нестерпимой боли: повязка ослабла.       Он заметил то, как я скривился от боли, бережно потянул меня за рукав, заставляя показать ему причину моего беспокойства. Пара ловких движений — я сжал зубы, когда он туго завязал тесемки, но теперь запястье было снова надежно зафиксировано, и я выдохнул. А он не отпускал мою руку, разглядывая скрюченные пальцы, которые покоились у него на колене. — Мне не интересно, — прохрипел я, пряча руку под хвост шарфа, которым он душил меня в больнице, как заботливая мамаша. — Ты всегда находишь меня, только я не понимаю, зачем? — Потому что ты мой друг, хуило ты тупорогое, — растеряв остатки самообладания, прошипел Андрей, бросая взгляд на подслушивающего нас водителя. — Я не могу оставить тебя подыхать, как бы ты этого не хотел, понял? И если мне, сука, — тут он схватил меня за подбородок, приближая свое лицо к моему и обжигая своим дыханием в миг пересохшие губы, — придется тебя увезти и запереть у себя, чтобы ты жил… — его ресницы дрогнули, и он отпустил меня, отворачиваясь.       Я просто смотрел на то, как морщится он, стараясь сдержать слезы, ну или просто желая чихнуть. Чихнуть, пусть лучше будет так. Львы не плачут. — А где ты был-то, Андрюх? — тихо спросил я. — В Шанхае, — коротко ответил он, не глядя на меня. — Играл? — с легкой завистью протянул я. — Угу, — неохотно буркнул Дред. — Давайте быстрее, мы на самолет опоздаем, — обратился он к водителю. — Я говно, — прошептал я, закрывая глаза, чувствуя, что меня укачивает.       Прохладная ладонь легла на мой лоб, даруя мне облегчение и спокойствие. Все будет хорошо, я почти поверил в это, когда опирался на плечо Андрея, заходя в здание аэропорта. Я не сомневался в необходимости отъезда, побег из этого ада в другой — единственное, что могло спасти меня. Попробуем начать все с начала.

***

      Спать на новом месте все равно, что в больнице — вечно просыпаюсь посреди ночи и не могу заснуть до утра, пялясь в окно. Андрей был любезен, предоставил мне собственную комнатку, где, кроме заваленных таблетками стола и тумбочки, стоял небольшой шкаф и кровать.       И ебаное черно-фиолетовое кресло от твича, которое я пинал по комнате. И новенький пятикилограммовый красавец-ноутбук, который я брезгливо накрыл полотенцем. И коробки с девайсами, которые я запер в шкафу. Потом выл в подушку, понимая, что с моими пальцами играть я больше не смогу. Повторял свои страдания на коленях у взъерошенного Дреда, который спросонья так и не понял, почему я залез к нему под одеяло.       На следующий день все раздражающие вещи пропали, однако, крутящееся кресло, перекочевавшее в комнату Андрея, я иногда все же попинывал.       Он много тренировался, в перерывах возил меня на уколы и перевязки, кормил таблетками по расписанию и сурово мазал мои шрамы вонючей жижей, от которой слезились глаза. Но я отнимал так много времени, что вскоре он стал приглашать девушку, которая все делала дома и, даже, ставила капельницы.       Андрей часами просиживал в комнате, я часто тихонько лежал на его кровати, укутанный в одеяло, и слушал, как он руководит своими ребятами, ругает их и хвалит. Мне этого дико не хватало — зайти в паб с друзьями и раскатать оппонентов. Или ворваться на чей-нибудь стрим и устроить настоящее шоу. Все это в прошлом, которое не отпускало меня, издевательски указывая на широкую спину Дреда, капитана одной из лучших команд Европы.       Он уезжал на очередной буткемп, последний вечер отдавая полностью мне. — Отлично, — бормотал Андрей, осторожно массируя мое запястье, втирая в него мазь. — Сейчас выпьешь таблетки, да, Вань?       Я сидел с закрытыми глазами, пытаясь почувствовать в его прикосновениях нечто иное, чем обычно. Он не выпускал моей руки, пока я утыкался ему в грудь, задыхаясь от очередного приступа фантомной головной боли. Сначала он пугался этих секунд, теперь же притягивал меня к себе, крепко обхватывая за плечи и укачивая, пока я не затихал.       А когда он уезжал, я метался по пустой квартире, иногда подходя к ненавистному планшету, рассматривая трансляции на твиче. Он прислал мне сообщение, когда и с кем они будут играть. И попросил пожелать удачи.       Удачи.

***

      Моя жизнь бессмысленна. Мое существование в твоей квартире пытка, Андрей. Эти стены становятся моим кошмаром, выедающим мою решительность избавиться от болезни. Каждая минута, которую я провожу у плотно закрытых окон — это вечность, это невозможно тянущаяся боль. Я скован тобой и это больше не приносит мне спокойствия. Твоя забота становится навязчивой и раздражающей до такой степени, что слезы выступают на глазах, когда ты дотрагиваешься до меня, а я вздрагиваю от отвращения.       Не к тебе, Андрюх. К себе.       Я не смогу ответить тебе добром, мне лучше уйти сейчас, когда наступает пик ночи, и луна скрывается в пропитанных смогом облаках, отдающих земле кислотную влагу. Если бы ты знал, чего стоит свобода… А ты думаешь, что знаешь меня, чувствуешь, но это все твои догадки. Настоящий ад творится в моей голове, в моем разуме, уставшем от постоянной боли.       Нет ничего неправильного или странного в твоем желании быть любимым. Просто со мной что-то не так, я не могу быть благодарен тебе за это заточение в четырех стенах. Да, ради моей безопасности. Ради твоего спокойствия. Чтобы я выжил. Каждый раз, когда я почти получал любовь, она ускользала. Но именно сейчас, впервые в моей жизни, полной цепей и уз, я по-настоящему хочу быть свободным.       Просто разреши мне быть собой.       Полночь. И ночной странник снова в игре, распахивает крылья навстречу холодному ветру. Я бы брел босиком, но кеды, хотя и не дают тепла, позволяют не ранить ступни о стекло, на которое я наступаю. Оно с хрустом дробится в мелкую пыль. Две белые полосы бегут в тусклом свете фонарей бесконечно далеко по серому полотну асфальта. Я иду между ними, ощущая между лопаток приятную тяжесть, а на лице, заново собранном хирургами, болезненное покалывание.       Я еще не вполне здоров, в боку пульсирует тупая боль, хотя я прошел совсем ничего. Я останавливаюсь, глубоко вдыхая запах мокрого асфальта, шаря по карманам твоей куртки, которую я спер. То, что я закуриваю, стоя посередине трассы, меня не пугает. Да и мало что пугает сейчас, кроме надоевших стен и твоих глаз, полных боли, когда я в очередной раз падаю в обморок. Изуродованные пальцы на правой руке едва способны удерживать сигарету, тлеющий росчерк которой стал единственным светом для меня. Возможно, они когда-то и вернут чувствительность, но смысла в этом не будет — я не смогу больше играть. А ты можешь, ты мотаешься по буткемпам, запирая меня дома под присмотром сиделки-медсестры.       Пустая дорога, как моя жизнь, не имеющая ничего на своей протяженности. Белый дым дорогого курева, сладковатый привкус «капитана» на губах от серо-коричневого фильтра. Сигарета тянется тяжело, долго, так что легкие рвет от непривычной крепости и кружится голова. — Вань, прости меня. Я не смогу без тебя, — срывающийся шепот и прохладные руки, вновь обхватывающие мое горло. — Не оставляй меня.       Ты смог заставить меня остаться в твоем сердце, но не в твоем доме. — Убей, — требовал я, с трудом прикрывая опухшие веки. — Ты что такое говоришь? — ты почти воешь от безысходности, обычно такой сильный и спокойный, сейчас ты срываешься на глухой стон, складывая голову на мои колени.       Я невольно запускаю дрожащие от боли пальцы в твою гриву, теплую и гладкую, невероятно приятную для почти убитых нервных окончаний. Ты замираешь, боясь выдохнуть.       А смог ты спасти меня от тех, кто охотится за мной днем, чтобы ночью я разорвал их, набравшись сил? — Скажи мне, что я был нужен тебе. — Баланар! — старческий голос окликает меня, и я оборачиваюсь, щурясь от бьющей в лицо белизны. — Я принесу тебе свет.       Режет глаза разгорающееся холодное пламя, окутывающее меня волной. Я чувствую удар невероятной силы, вышибающий из меня воздух.       Секундный полет, разрывающий сознание на до и после. До — острый, как клинок, свет разрубает ударом мои легкие, всего одним изящным разрезом по груди. После — тонкий уголек от сигареты втыкается в дорогу, угасая, и тьма укутывает остывающее тело, отброшенное на обочину. Клубы пара вырываются из-под капота здоровенного белого джипа: он протаранил столб, но его хозяин цел и невредим — нетрезвой походкой обходит машину, не обращая внимания на скрюченную фигуру, вынесенную на обочину. Не оставляет надежды на возвращение. Разбитое лобовое стекло, на котором по трещинам разбегается кровь, создавая причудливый узор, волнует мужчину куда больше.       Уничтоженное тело отпускает меня, не в силах сделать новый вдох разорванными легкими. Я не верю в пустоту своих глаз, и в последний момент до того, как меня накрывает тишина, сквозь пелену невыносимой боли особенно острый укол — руки, хватающие меня за запястье.       Там, где застывает свет, которому не сдается моя ночь, продлеваемая холодом и силой рук, которые держат меня на краю — только ты. Если бы я видел лестницу или что-то вроде нее, бежал бы через две ступеньки вниз, к тебе. Просто, чтобы попрощаться.       Я всегда знал, что не смогу быть с тобой, но ты вечно догоняешь меня бесшумной тенью, и сомнения только сейчас впиваются в агонизирующий разум острыми кусочками стекол. Может, мне стоило просто довериться единственному человеку, который заботился обо мне, несмотря ни на что?       Не сдавайся, будь сильнее. Ночь любит своих детей, жалостливо пряча их в мраке.       Ты обязательно победишь, Андрей.