Удиви меня

Оба Винчестера причинили друг другу столько боли, буквально только что, и далеко не только душевной, что на смену неожиданному для обоих сумасшедшему поцелую не могла не прийти дикая и более чем естественная в подобных обстоятельствах беспощадная драка. С обоими творилось что-то совершенно не поддающееся контролю. Виной чему была их кровь. Кровь родного человека. И кровь никакого не человека, а демона, в то же самое время. Дин продолжал оставаться демоном, а Сэм, пусть и в ничтожной степени, никогда не переставал, с того дня, когда Желтоглазый отравил его своей. Такой неимоверной силы Дин не чувствовал в себе никогда, даже когда получил Метку Каина. Так же было и с Сэмом. Кровь Руби и всех остальных вместе взятых демонов была все равно, что протухшей водицей по сравнению с энергией в чистом виде и ничем незамутненным яростным сиянием крови Дина. Сэм чувствовал, что сейчас он способен вырывать демонические сущности из человеческих тел не отчаянным усилием воли, а одной лишь легкой силой мысли. Дин, и без того далеко не простой демон, ощущал в себе в точности то же самое. В одних лишь словах «Метка Каина» было то, к чему обстоятельства, люди, ангелы, демоны подталкивали братьев Винчестеров всю проходимую ими плечом к плечу дорогу. Отец, Михаил и Люцифер. Каждый из них говорил об этом. Каин — брат, убивший родного брата. ЭТО было их Судьбой, к которой Дин и Сэм шли шаг за шагом? Только этого все равно не произошло бы. Никогда. Если бы даже братья Винчестеры не смешали кровь при поцелуе. Снесшем ко всем чертям тот барьер, который именно из-за крови между ними и стоял. Иначе бы они пришли к этому давным-давно. Потому что были еще и любящими друг друга людьми. Если говорить о Судьбе, то судьба Дина и Сэма была скорее уж в сопротивлении ей до последнего, всему вопреки. Драка и брань, постепенно ставшая больше напоминать то, как они тузили друг друга в детстве, начала то и дело обрываться новыми лишающими рассудка поцелуями. Удары кулаками сменялись на все более жадные и откровенные, немыслимые ранее прикосновения, когда один подминал под себя другого. Всего это, запретного, постыдного, оба они жаждали в самых потаенных тайных и сокровенных уголках души, куда сами боялись заглядывать. Их привязанность друг к другу, зависимость друг от друга, не могла не привести к неутолимой жажде полнейшей близости, желанию полного обладания и такой же отдачи. Дину часто, с самых ранних лет, не доставало уверенности в том, что он дорог. Он не задумывался о том, почему Сэмми беспрекословно позволяет ему дать себе в морду за какой-нибудь проступок. Просто он старший, вот и все объяснение. Поэтому ли или еще почему-то, сейчас, когда торопливо сдиралась друг с друга одежда, Дин знал точно, что Сэм не будет против… да ничего вообще, абсолютно! Что на самом деле ему нужна и необходима, только желанна его грубость и подчинение ему, его власть над ним. Что, в свою очередь, впервые ясно сказало Дину о том, как часто он ошибался, считая себя ненужным. Не любимым. Взять своего собственного младшего брата, поставив его на четвереньки, проникнуть, вторгнуться в его тело — падать ниже было некуда. Только ощущалось это стремительным свободным взлетом из кромешного мрака бездны. Тем, кого жестко брал старший брат — тоже. Со стороны понять это было невозможно. Только они двое понимали все без единого слова. Что больше им никто не нужен. Что именно так всегда все и было. Что единственное изменение — постель в комнате Дина, которую теперь занимали они вдвоем. Терзая друг друга запретными ласками и лишающими воли и рассудка поцелуями. Оба забылись настолько, что только теперь и заметили, что у Сэма прошла рука. Еще до того, как они обменялись после первого поцелуя первыми ударами. На спине жестоко выпоротого братом Сэмми так же не осталось ни единого следа от кнута. Подумать было очень много о чем. Только ничто из этого не имело сейчас ровным счетом никакого значения. Кроме произошедшего между ними двумя. *** — Дин… Ты… Чувствуешь ко мне… Хоть что-нибудь?.. — заставил себя спросить лежащий у Дина под боком Сэм. Которому не было странно, что рядом с оттрахавшим его братом-демоном, покровительственно положившим ладонь ему на затылок и переплетшим с ним пальцы у себя над гулко стучащим сердцем, ему так спокойно, как не было никогда прежде. Кто-то другой непременно бы удивился. Но не еще лишь один-единственный человек. Демон. Рыцарь Ада. Сэму вспомнилось, как он подумал о том, что это конец — если его станет пытать Дин. Конец не потому, что рано или поздно он умрет под его пытками. А потому, что, если его брат сможет сделать с ним такое, то это конец вообще всему и лишь к лучшему, что в этой жизни ему останется пробыть недолго. Демон Дин не убил его. Не пытал. Не причинил действительно невыносимой боли. Но и на выручку тогда не пришел. Вычеркнул и выбросил его из своей жизни. Так кто же он, этот обнимающий его знакомый и еще более незнакомый теперь мужчина? Что он, Сэм, для него, кто? Дин не сразу нашелся с ответом. Слишком издалека следовало начинать, говорить пришлось бы слишком о многом. Тогда как он был настолько счастлив, что боялся дышать, чтобы ненароком не спугнуть этого невообразимого счастья. Разве и так не ясно, что он чувствует? Разве яснее ясного не говорят за него его бережно и крепко обнимающие Сэмми руки? То, что он взял дурацкий молоток и намеренно промахнулся. То, что избавил Сэма от такого совсем другого себя, утратившего половину себя прежнего, могущего стать опасным попутчиком. Откуда Дину было знать, как именно станет действовать на него Метка. И разве это не Сэм всегда сбегал, разве его не тяготило вечно быть младшим братом? Ну и харе кришна, живи, как хочешь, сам разбирайся со своими проблемами. Что ж поделать, если маленький брат вырос, стал взрослым мужчиной и ты перестал быть ему нужен… Не нуждается он больше в твоей заботе и защите. Кто бы его от тебя самого защитил. — Я тебя люблю, Дин, — твердо и четко проговорил так и не дождавшийся ответа Сэм, у которого больно сжалось сердце. Это ничего, что Дин больше не способен ничего чувствовать. Любви к старшему брату, особенно сейчас, когда она вырвалась из-под железного контроля, в нем было так много, что с лихвой хватит на них обоих. Просто отныне всегда будет его очередь идти ради Дина на все. Что он сделает с великой радостью, от всей своей переполненной любовью к нему души. — Я. Тебя. Люблю. Дин едва не рассмеялся. Тому, как это сказал Сэмми. И неимоверному счастью, теплой волной разлившемуся в его всю жизнь мятущейся душе. А еще тому, что умник Сэм не задал бы своего глупого вопроса, если бы знал о том, как преданно и самозабвенно Каин, носивший ту же самую Метку, любил свою жену. — Тоже мне, удивил, — с ироничным смешком ответил Дин, взъерошивая волосы Сэма, но потом все же договорил. Прижав к себе брата еще крепче, словно бы ища в нем опору для того, чтобы найти в себе силы произнести это вслух. Очень важные это были слова. Сейчас — особенно, — Я тоже тебя люблю, Сэмми.