doomed. (keep your eyes open)

За 365 дней До.

— Айщ! — жирная капля раскаленного масла упала в ямку между большим и указательным пальцем, и обездвиженный ослепительным солнечным лучом Чунмён едва не выронил шипящую сковородку из руки — скользнул по напряженному плечу. — Чунмён-а? Что случилось? — на том конце провода послышался взволнованный голос его матери, что еще секунду назад с упоением рассказывала о том, какой ценой ей удалось вытащить на тот самый комедийный спектакль отца в выходные. Чунмён поморщился, выровнял опасно накренившуюся сковородку, чуть уменьшил газ и, взяв в руку , отошел к окну. — Чуть не спалил Чонину завтрак, — досадно пробормотал он, разглядывая в небывалом для октября бордовом свете свихнувшегося солнца небольшое пятнышко. Взгляд зацепился за шумно хохочущую компанию школьников в коротеньких и ярких кепках, столпившихся возле ларька с мороженым; Чунмёну казалось, будто он увидел подпалившийся козырек вон у той светленькой девчонки, что пересчитывала монетки. Чунмён смахнул струйку пота вдоль по виску. — Ах, совсем забыла спросить, как дела у моего мальчика! — воскликнула миссис Ким, вызывая у Чунмёна теплую улыбку. — Как его спина? Он поправился? Вы все лечение соблюдаете? Не халтурите? А то знаю я вас! Чунмён вернулся обратно к плите и, помешивая лопаточкой омлет, потянулся за специями, одним глазом уловив финальную заставку утренних новостей, плавно перетекающую в прогноз погоды. На экране показалась улыбчивая девушка с огненно-красным графиком за спиной. — Вроде бы все уже в порядке. Вчера даже отпустил его немного потренироваться. Говорит, что ничего не болело. Сегодня везу на контрольный осмотр, — нижняя строка показывала невообразимые для осени температуры, ведущая предупреждала о возможном обострении у сердечников и гипертоников, а Чунмён мысленно прикидывал, где ближайший от больницы открытый пляж, — а затем мы хотели немного покупаться. Врач советовал как можно больше времени проводить в воде, да и жара стоит просто невыносимая, кажется, еще пара градусов, и наш к чертям взорвется. — Вот именно. Чертовщина какая-то происходит, — хмуро пробормотала миссис Ким, а Чунмён немного переборщил с перцем, совсем не смотря в сковородку — был не в силах оторваться от экрана: в Сеуле сегодня сорок один в тени. — На моей памяти еще никогда прежде не было такой жаркой осени. Вчера в новостях по мистическому каналу сказали, что это результат запрещенных Северокорейских исследований. Они изобрели какое-то биологическое оружие, Чунмён-а. И уже начали его использовать. От неожиданности Чунмён поперхнулся и следом глубоко закатил глаза, но ему хватило такта не засмеяться в голос, а лишь сжать искрившиеся в рвущемся сарказме губы в тонкую линию и приглушенно хмыкнуть чрезмерной доверчивости матери. — Я серьезно, Мён. Рано или поздно это должно было случиться. Неужели, вы, глупые, верите в наше с ними примирение? Это была всего лишь передышка, дурачок! И возможность на перевооружение, которое мы прошляпили. Так что считай, что ты получил наше с отцом согласие. Готовь визы, и как можно скорее уезжайте в Америку. — Не говори глупости, ма, — приглушая огонь, Чунмён краем ухом уловил копошение в соседней комнате, легкий бит и хриплое мурлыканье в такт. — Никуда мы не уедем. Чонин почти восстановился и скоро продолжит учебу, а у меня работа. Да и к тому же, контракт уже отдали другому врачу. А мое место здесь: среди проклятых и прокаженных от проделок гадкого Севера, — добродушно рассмеялся Чунмён, кивком встречая его лохматого и теплого мальчика, что, собирая перебитыми пальцами все возможно-невозможные углы, полз вдоль по коридору. Одними губами доброе утро, кулачки на сонных, еще не проснувшихся глазах и звонкий поцелуй в разом вспыхнувшую щеку. — Эй, там мама! Мгновенно повеселев, женщина расхохоталась и, отбросив все свои не безосновательные страхи, поспешила ретироваться, оставив малышей в песочнице, но строго наказав обоим при первой же возможности навестить их с отцом. Чунмён отложил трубку и притянул к себе широко зевающего Чонина, мягко обнимая его за травмированную поясницу. Тот даже не дернулся, падая в крепкие руки и пряча горячую щеку во влажном изгибе ключицы. — Я сейчас расплавлюсь… — простонал Мён, но даже не попытался его оттолкнуть, наслаждаясь этой неприхотливой близостью. — Или сгорю. Сколько во мне? Сто? Двести? — Я слишком горяч для тебя, а? — довольная ухмылка полоснула по нежной коже, и Мёна кольнуло вязким жаром снизу; сухие губы мазнули по пульсирующей венке на вытянутой шее. — Кажется, я знаю, чем тебя охладить… И, отзываясь на ласку любимых рук, что стягивали с него липкие боксеры, вжимая податливое тело в скользкую ледяную плитку, сцеловывая с приоткрытых губ утробные стоны, где-то на задворках увядающего здравого сознания, Чунмён в который рассмеялся над зловещим маминым шепотком о грядущей борьбе за выживание. Шепотком, который так и не покидал его разум.

32 дня После.

Чунмён пересчитывает вырванные страницы календаря; в идеальной стопке ровно тридцать два дня (тик-так; тик-так) — Чунмён раздирает ладони отросшими ногтями (кап-кап; кап-кап) — висящие на затертых нитках жалюзи гремят. А за ними пожары, пожары, пожары дождевыми каплями огненными. подожженными безумием. отраженные кровью. Чунмён вдавливает истерзанные колени в паркет и пытается подтянуть ослабленное тело. Чунмён, едва касаясь посиневшими пальцами пола, подходит к окну, чтобы увидеть… …как люди болеют. Чтобы вспомнить, как они заболели однажды: как они умирали, изнутри подрываясь; как они в конвульсиях бились под хруст испепеленных суставов; как они заплывали собственными соками, исчезая под покровом матового облака, окрасившего Землю оттенком истребления. Среди почерневших руин на пронзающем ветру дрожит драный флюгерок — Чунмён ведет языком по треснувшей губе, но сладость вкуса из детства не чувствует совершенно — все тщетно; лишь колкая горечь на мелких ссадинах и приторный, тошнотворный ком. Чунмён сплевывает желчь и прикрывает глаза, чтобы не видеть… …как оживают мертвые тела. Чтобы вытравить из, черт подери, чистого разума, что такое ожившая смерть: какими прочными когтями она распарывает нежную кожу; какой гнилой отдушиной пропитывает человеческую плоть; каким безумным вожделением густой крови наполняет разболтанные жилы. Чунмён смотрит на мороженщика, обгладывающего рожок из тазовой кости; Чунмёну кажется, что он слегка подтаявший — бордовый сок струится по гнилому подбородку; чунмёново воображение рисует клубничный сок. Чунмён блюет (красит подоконник сегодняшним утренним слоем своего животного страха). Ну точно по расписанию, — нервно смеется он, заставляя себя оторваться от окна. В коридоре — выколи глаз, но он не включает свет, передвигаясь на чистых инстинктах. Чунмён знает, что их привлекает тепло; у Чунмёна есть не только инструкции на листе, но желание жить где-то глубоко в груди; пусть еще немного, пусть всего хотя бы одну минуту опередить. Пока ему есть ради кого. Он едва не поскальзывается на затертой газете, чей заголовок — выстрел в самое сердце. «Неподдающаяся контролю инфекция распространяется с невероятной скоростью. Эвакуация уже началась» Чунмён помнит, как он не успел за ним на последний автобус. Как створы закрылись перед самым носом, а там Чонин безумно рыдал о чем-то, глядя, как Чунмён пятится под дулом заряженных винтовок обратно. — Мы не заражены! Мы чисты! Пожалуйста, заберите его с собой! Прошу…возьмите его. Его. ЕГО! …как он дыханием легкие разрывая, не разбирая дороги, сбивая в кровь ноги, несся от безумных чудовищ, не понимая куда и зачем теперь, ведь он потерял его. Как он бесконечные дни и ночи прятался по углам какого-то развороченного магазина, прикидываясь душевнобольным, лишившимся рассудка, сошедшим с ума — вот только вытравить обезумившие жаждой мяса глаза и запекшуюся кровь на зубах не удалось никак. Он лишь надеялся, что Чонина удалось увезти и спасти. Он молился впервые в жизни. Чунмён садится на кухонный стол и разворачивает зачитанную газету, в буквах-дырах пытаясь отыскать необходимую им всем надежду. «Территория Южной Кореи охвачена чередой поражающих своей жестокостью убийств. Убийцы явно серьезно больны, но врачи не могут определить характер болезни» «Метеорологи предупреждают о надвигающейся буре. Объявлено штормовое предупреждение» «Через несколько часов на Сеул опустится облако, состав и структуру которого метеорологи объяснить не в состоянии. Объявлен комендантский час» «Не покидайте ваши дома без срочной необходимости» «Закройте окна» «Запаситесь защитными масками» «Не…» «…вдыхайте» Чунмён перечитывает статью в тысячный раз, хватается голодными глазами за каждую затертую букву, перевирает текст и мгновенно себя одергивает; сдается и остервенело трет заплывшие глаза — отказывается мечтать. Изо дня в день он учит себя забывать о прошлом, учит не проваливаться в кипятком обдающие воспоминания, учит не спать лежа: повсюду глаза, глаза, глаза — рыщущие, жаждущие, раздирающие. Слышится скрежет входной двери — лезвием по дрогнувшей коже под ребра; Чунмён бесшумно вынимает из заднего кармана тонкое зубило. — Мён? И выдыхает себе в дрожащий кулак. — Я принес кофе, — усмехается Чанёль и, проходя в глубь кухни, салютует полупустым пакетом. — Свернул за него какому-то козлу челюсть. Но меня оправдают на небе же, правда? Чунмён тепло улыбается ему и обнимает себя руками, принимаясь растирать озябшие плечи. Правая рука еще ноет немного; хруст костей — навсегда выученная симфония, сыгранная на собственных струнах-жилах. У них осталось немного необходимого ему сейчас обезболивающего, но он не пьет его уже больше недели — он потерпит, обязательно потерпит; он не простит себе, если его минутная мнимая слабость однажды обернется концом для одного их тех, за кого он теперь волей-неволей в ответе. — Я попрошу за тебя, если сваришь мне идеальный эспрессо, — он забирает из его рук чудом сохранившуюся пачку кофе и, не медля, разрывает упаковку, вдыхая давно забытый аромат молотых зерен. — Нам нужно уходить, Мён, — он опирается лопатками о стену и морщится болезненно, разом меняясь в лице, но Мён не спрашивает лишнего. — Я видел недалеко отсюда стаю этих ублюдков, скоро они будут здесь. У Чунмёна проскальзывает мысль, что неплохо было бы отыскать новую машину и забрать остальных, но он давно разучился надеяться на удачу. Он поднимает взгляд на полочку в углу и видит фотографию в рамке — счастливая семья в усыпанном листьями парке. Чунмён помнит, как они выносили их трупы несколько дней назад. кап. кап. кап. У Чанёля обожжены руки. — Сколько у нас времени? А дождь все льет. — Часа полтора. Горючим льдом.

За 2 дня До.

В свете садящегося солнца размывался горизонт мягким теплом на усыпанной мурашками спине. Чунмён мелко вздрогнул под невесомой тяжестью губ на своем виске и приоткрыл глаза; Чонин смотрел на него сверху вниз, своей улыбкой гладя по самому сердцу. — Прости, что разбудил, — прошептал он теплом в ухо, а у Чунмёна никогда не было противоядия от собственной слабости перед ним. — Брось, — прикрыв ладонью губы, Чунмён сладко зевнул, накрывая замок из его сильных рук своими ладошами, — я уже успел привыкнуть. — Просто не хочу, чтобы наши последние часы прошли поодиночке, — он шутливо толкнул его в грудь. Но эти слова будто подорвали Чунмёна; реальность накрыла непроницаемым куполом, заставляя его где-то внутри конвульсивно рваться наружу, толкаться самому и одновременно толкать от себя вязкое чувство неизбежности — предчувствие горечи. Он распахнул глаза и уставился на вздрогнувшего Чонина. У того на бледном лице зияли темные мазки. — Ты совсем не спал… — под подушечками пальцев, что легли на искусное лицо, проступала каждая морщинка, каждая впадинка. Чунмён старался запомнить каждую черточку своего мальчика. Чунмён никогда не умел справляться с разлукой. — Не мог заснуть, — ластясь щекой к согревающей руке, прошептал Чонин; в его голосе было слишком много сомнения. — У меня странное чувство внутри…словно я не должен туда ехать, понимаешь? Теперь очередь Чунмёна настала дарить ему защиту; он притянул его к своей груди, ловя чуть приоткрытыми губами аритмичные удары волнующегося сердца. Чунмён дал ему столько времени, сколько ему потребовалось. — Ты же знаешь, что эта поездка нужна в первую очередь тебе, трусишка. Помни, что сердцем я с тобой, ладно? И все получится. Чунмён запустил руку в шелковые пряди, массируя чугунную голову, а Чонин мелко дрожал, будто не решаясь что-то важное сказать. — А что, если я тоже заболею? У Чунмёна на плечах полукружья горели, а Чонин давил ногтями вглубь, отчаянно пытаясь запрятать свой страх, в первую очередь, от самого себя. Чонин знал, что скажет ему Чунмён, Чонин знал, что обязательно поверит его словам, но…насколько этой веры хватит? Как долго она будет его панацеей от реальности? — Ох, Чон, какой же ты трусишка все-таки, — Чунмён смеялся ему в макушку, разрывая уголки губ, а Чонин молча терпел болезненную вибрацию, что внутрь затылка волнами проникала. — Это же обычная сезонная вспышка вируса. Хочешь, я дам тебе банку малинового варенья в дорогу? Чунмён молчал об ужасающих кадрах, что по всем телевизорам пестрили — переполненные зараженными больницы, и у них из глаз кровь фонтанами, запекшаяся рвота на зеленой коже и пузырями усыпанные тела, и никто, черт подери, ни одна живая душа не знает, какого черта с ними стало. Чонин телевизор включал редко, предпочитая ему книги и плеер, он только лишь косвенно слышал по сарафанному радио об эпидемии, которую окрестили «началом конца». А еще Чунмён знал Чонина слишком хорошо: его мальчик особой любовью любил саму жизнь, чтобы не бояться его вот так запросто ее отдавать. Чонин молчал, жмурился и жался к его груди, втягивая носом еще немного, еще совсем чуть-чуть Чунмёна. Чонин терялся в нем. Себе на радость. — Это всего два дня, маленький. Мы обязательно переживем их. Мягкие любимые губы сжались в тонкую сухую линию, и Чунмёна кольнуло под ребра. Беспомощность — страшно; чужой (пусть беспочвенный) страх — в своих жилах, но разделить его на двоих нет ни разрешения, ни возможности. — Ненавижу быть без тебя. Минуту, час, день. Мне пусто без тебя. — Поэтому ты всегда возвращаешься? — Всегда. К тебе. Чунмён целует его осторожно, едва касаясь чуть дрожащих губ; неожиданно где-то на задворках сознания у него проскальзывает не просто мысль — признание пока что самому себе — он никогда не устанет целовать эти губы. Прошло уже почти четыре года: сотни тысяч сказанного сокровенного, десятки тысяч сделанного, тысячи задуманного и сотни тишиной на двоих окутанного, а Чунмёну все мало; Чонин бесконечен, и иногда ему кажется, что всего времени не хватит, чтобы узнать хотя бы десятую долю этого удивительного мальчика. — Ко мне. Всегда. Возвращайся. Домой. Ко мне. Чунмён крепче сжимает Чанёля за запястье, вымоченной в кипятке тряпкой обматывая израненные ладони. Выпотрошив все ящики, он ищет спирт, водку, да любой алкоголь, черт возьми, но досадно стонет, когда видит последнюю выпитую ими бутылку. Очередная попытка забыться. Очередной эгоистичный побег с поводка. И как итог — щемящий животный страх не за свою — за чужую почти жизнь; потому что они не знают, как передается болезнь; они не знают, сколько времени у них еще есть. И есть ли оно вообще. Чунмён просит его держаться, Чунмён затыкает дерущие глотку стоны рукавом собственного и заливает пузырящиеся раны остатками перекиси. — Они могут услышать, — говорит он. Чунмён помнит то утро, когда, отправив Чонина на плановое обследование в пригород, он завалился к Чанёлю с радикальным желанием напиться до звезд в глазах и проспать бесконечные выходные. Но все желание отмерло в первую же минуту; стоило ему пересечь порог, стоило ему найти в гостиной пустой взгляд сжавшегося Чанёля, что бездумно уставился на единственный свет в зашторенной комнате — экстренный выпуск новостей: люди, люди, люди красные, облезлые, орущие. Люди вырывались, люди грызлись, люди превращались в нелюдей. — Что за чертовщина… — шептал Чанёль, прикрывая не верящие глаза, а Чунмён мелко дрожал, вспомнив казавшиеся нелепицей слова его матери. — Это не похоже на обычную эпидемию… Корреспондентка сквозь марлевую маску на судорожном выдохе говорила что-то об обильном кровотечении и внутренних язвах, о переполненных больницах и нехватке , а у Чунмёна в голове колом встало единственное самолет…сколько у меня осталось? Черт. Он в слепую набрал ему, и каждый гудок отражалась тошнотворным гулом в сердце. — Чонин? ЧОНИН! — на том конце сбитое дыхание и оглушительная толпа фоном, а Чунмёну дышалось легче. — Малыш, где ты? С тобой все в порядке? — Хён! — Чонин сухо дышал в трубку, словно боялся, что его услышат, — Забери меня отсюда, пожалуйста. Я не понимаю, что происходит, хён. Они собираются увозить нас куда-то, хён, у них автоматы… — Я сейчас приеду! Приеду за тобой, слышишь?! — Чунмён разом сорвался с места, ища по карманам ключи от машины, а Чанёль молчал — на экране в конвульсиях билась маленькая девочка. — Никуда не уходи! Спрячься где-нибудь! Я найду, слышишь, найду тебя. — Мён, я… — на том конце искажение: чьи-то ледяные голоса, возня и требования отпустить немедленно, но, кажется, тщетно. — ХЁН! ХЁН, ОНИ…ПРИЕЗЖАЙ! Чунмён гнал, выжимая последние соки. Чунмён никогда не подводил его мальчика. Чунмён еще не знал, что этот случай — чертово исключение. Чанёль нашел его на пятый день в супермаркете за углом; Чунмён бредил и дрожал мелко, пока он его на спине к себе в квартиру волок по пустынным улицам, изуродованными мертвыми телам. Внутри их ждали Бэкхён и Сехун, спавшие в обнимку на полу, а по телевизору волнами новости об окончании эвакуации и нулевых результатах исследования. «Это эпидемия, — говорит плоский голос. — Молитесь, — говорит плоский голос. — Ждите, — говорит плоский голос». Надежды нет. — Живой… — Сехун распахнул красные глаза и кинулся к Чунмёну, но у того подкошенные ноги и раздирающий глотку кашель; его несли на и отогревали чаем, а он бредил единственным я не успел; я виноват. Через пару часов, когда Чунмён более менее пришел в себя, высушил ядовитые слезы и обнял друзей, что наперебой принялись рассказывать ему, каким чудом им удалось спастись не столько от вируса — от людей. — Они в белых комбинезонах и с пушками, Мён. Он стреляют без разбора — в голову, в сердце, в печень. Они отстреливают выживших. Это настоящая зачистка. — А что с теми, кого эвакуировали? Где они? — от той неумолимо исчезающей надежды, что изрешетила голос Мёна, Сехуну хотелось зарыдать в голос. — Говорят, их группами будут переправлять на другой континент, но…никто не уверен, что вирус еще не добрался туда. Треск пластика и свирепый рев в чую-то грудь; Чунмён дернулся, оборачиваясь, не дыша: Бэкхён сопел Чанелю в грудь, а его хламом дымился на полу. « — Они голодные, — говорят с экрана. — Бегите. Прячьтесь. Молитесь» Чунмён узнает, что связи нет уже второй день. где же ты? ты не вернулся ко мне (как всегда) Чанёль дует на раненные ладони, когда снизу слышится глухой лязг и треск разбитого стекла. Они так и не научились не бледнеть; они так и не научились не покрываться мелким ледяным потом; они всегда привыкли думать, что у них больше времени. — Где остальные? — шепчет Чунмён и, подобрав с пола рюкзак с первым необходимым, убирает в него календарные листы. — На три этажа выше, — Чанёль надевает шапку и вынимает пистолет. — Валить отсюда нужно, Мён. Мы приближаемся к границе, возможно, нам удастся… — Мы не можем уйти, — твердит Чунмён, выходя за ним в коридор. — Чон может быть в городе. — Мён… — Чанёль устало трет виски, мгновенно отворачиваясь от него — ему стыдно, больно и до тошноты паршиво; Чанёль видел многое за эти недели, Чанёль слишком хорошо знал Чонина — он ему едва ли не братом был, и поэтому Чанёль был уверен, что такой не приспособленный к внешнему миру мальчик давно уже мертвый где-то лежит: на дне подворотни, или у одной из этих тварей внутри. — Прошла уже ни одна неделя…я думаю, что его эвакуировали. Ты же сам говорил, что видел военных в том автобусе. — Я не уверен в том, что видел, — резко отрезал он, перезаряжая обойму. — Если хочешь, забирай своего и уходи. Я останусь в городе. И, отрезав последнюю возможность возразить, он выходит вон на пустую пыльную лестницу. Чунмён знал этот дом, помнил, что косые руины и пыльные стены раньше были усыпаны разноцветными рисунками-радостями, посланиями о счастье, оставленными детьми, что ходили в школу за углом когда-то; Чунмён несется по разбитым ступеням, наскоро читая с детства знакомый стишок, что на ступенях пухлыми пальчиками когда-то был написан. Сзади бежит, что есть мочи Чанёль, оступается неожиданно и валится на «отпечатки наших пальцев на жизнях, которых мы касаемся, не тускнеют». Чанёль горит искрами в собственных мокрых глазах — на раскрытых ладонях все его тело; бинты алеют. Чунмён давится собственным бессилием и буквально взваливает его на себя, умоляя быть тише. Чунмён — ебаный лицемер. не надо, Чанёль. будь сильным. В квартире предельно тихо; они находят ребят в самой дальней комнате под одеялом. Эта квартира сохранилась более менее неплохо: работает телевизор, и на единственном действующем канале Чунмён видит одну из переполненных улиц Каннама; переполненную когда-то ж и в ы м и полутелами, а среди них…женщина в платье в пол; ее волосы уложены в аккуратный хвост, а на руках облупленный маникюр; женщина плавно движется вперед, и каждое ее движение, словно змеиное — Чунмёну нужна опора покрепче Чанёля. Он опускает его на к парнями и садиться рядом, не спуская глаз с экрана. Он вглядывается в каждый сантиметр улицы, надеясь разглядеть хотя бы одну живую душу, но…женщина настигает свою цель; у нее в руках лоскут кожи бледной. Она облизыватся, а Чунмён отворачивается во время. Бэкхён разматывает его бинты, а под ними фарш. Сехун не выпускает из руки крест. — Нам нельзя здесь больше находиться, — говорит Чанёль, провожая затуманенным взглядом алое солнце за тучи. Болевой шок отпускает его нехотя, словно вязкой гуашью смешивая все краски перед ним. И только жесткий взгляд Чунмёна непоколебим; Бэкхён молча забирает дробь его мурашек на себя, замком из рук удерживая на кровати. — Мы должны уехать. — И куда ты собираешься идти? — Сехун вздрагивает следом и шмыгает носом, а Чунмён укрывает его сильнее и очень просит кого-то свыше: если ты сейчас там еще, даже если со смаком следишь за нашими играми в выживание, пожалуйста, я прошу тебя, подари Сехуну хотя бы призрачную надежду на новую жизнь. Он ведь ни в чем не виноват; как и Чонин — его старший брат, который…где-то в мире сейчас. — Куда, твою мать? В лапы к этим… — Чунмён осекается, потому что так не придумал название этим тварям, — …я уже говорил тебе. — Чунмён… — Чанёль говорит тихо, но сотая попытка достучаться раскалывается вдребезги. — Нет. я не уйду без тебя, чон. я чувствую тебя. здесь. — Если мы решим уйти, клянусь Богом, ты уйдешь с нами. Даже, если мне придется тащить тебя на себе, даже, если мне придется ударить тебя, — Бэкхён умоляет взглядом молчать обоих, Бэкхёну безумно страшно: какого черта происходит с вами, ребята? когда вы решили вцепиться друг другу в глотки? На экране камера дальнего виденья показывает, как изломанное тело танцует на дороге, которая когда-то задыхалась в пробках и брани разгневанных водителей, а теперь едва ли выдерживает груз их мертвых тел. Чунмёну кажется, он видит трещину прямо посередине, но этой твари умелым движением удается ее обогнуть. Чунмёну хочется заорать и содрать себе глотку в кровь; он никуда без Чонина н е п о й д е т. А еще он слишком давно знает Чанёля, чтобы понять — тот не играет с ним. Тот собирается бежать. Тот спасает своего. Мозгом Чунмён понимает всё — не сердцем. Оно с другим. — Ты не сможешь вечно их убивать, Ёль, — Сехун снова вздрагивает, поверженный тревожным сном, а Чунмён гладит его неустанно. — Нам не хватит патронов. Нам нужно беречь лекарства и силы — еда и вода могут закончиться в любой момент. — А, что, если нам не убивать их? — подает голос Бэкхён, но как здесь сгладишь углы. — Ведь для этого есть наша армия? Военные? Ученые…ведь кто-то же, черт возьми, остался жив! Я уверен, они уже думают, как нас спасти. А нам нужно…оставаться живыми. И просто ждать. Чунмён не отвечает; Чунмён сворачивается клубочком возле спящего Сехуна, и в собственную грудь будто обойму выпускает, едва касаясь его воспаленной спины: ничего, маленький, ничего. мы его обязательно найдем. — Ладно. Они проспали до самого рассвета, вернее Чунмён думал, что все они. На самом же деле большую часть времени спал лишь он один, если его агонию внутреннюю вообще можно назвать сном. Он бился в ледяном поту, метался по постели словно от града пуль, и утыкался носом в подушку, будто нарочно отрезая себе путь к кислороду. И только когда Сехун, которого он столкнул на пол, положил ему мокрую тряпку на подожженный лоб, слегка успокоился, доверяясь детским рукам и едва ощутимому пению. Сехун в последнее время часто пел ему о самых простых ценностях: о бликах солнца, о журчании воды — о той жизни, которую они любили когда-то. Чунмён глаз не открывает, но чувствует пытливый взгляд Чанёля на себе и повторяет немного увереннее. — Ладно. За ними никто не вернется. Их либо сожрут, либо пустят пулю в висок — одно из двух; и если Чанёль что-то решил, то его ни чем не остановить. А Чунмён должен держаться не ради себя — ради совсем маленького еще Сехуна, ради своего Чонина. я за вас в ответе; я обещал вашим родителям. Он выходит в ванную комнату и выкручивает краны — ледяная вода заливается в глаза, в ноздри, в рот. Он закрывает уши ладонями — обратный отсчет, и ему кажется, что барабанные перепонки вот-вот лопнут; красные круги сверкают перед глазами и свист оглушает. Чунмён медленно связь с реальностью теряет. Сехун находит его в полуобморочном полусостоянии головой в раковине; Сехун смотрит, как жадно он глотает проточную воду и не смеет его останавливать. Перочинный нож падает на кафель с грохотом, вытягивая Чунмёна из спасительной нирваны. — Серьезно? — улыбается он, мокрые волосы взлохмачивая; чувствуя себя немного живее. — Собрался их этой иголкой кромсать? — Ага, — горделиво краснеет Сехун, поднимая упавший нож. — Помнишь, мы с Чоном играли на приставке. А теперь я сам оказался героем нашей игры… — Вот такая ирония судьбы, — улыбается Чунмён уголками губ вниз и помогает ему этот ножик сложить. Лезвие полосует по пальцам. — Где здесь функция “перезапустить сохранение?” Алая струя стекает вниз. кап. кап. кап. Глушит. Чунмён аккуратно выводит хангылем координаты, я люблю тебя, мы живы. мы ждем тебя. Очередная записка в очередном доме. Чунмёну важно оставаться отмеченным; Чунмёну важно верить, что его записки когда-нибудь будут прочитаны. — Ты ведь понимаешь, что мы должны… — Чанёль вытряхивает остатки из опустошенных ящиков в чьем-то (дай бог не тщетном) побеге и протягивает ему безразмерный свитер. — Они ведь совсем беззащитные… — он кивнул в сторону ребят, которые перепроверяли пластыри, бинты и оставшиеся у них лекарства. — Я думаю, Чонин бы понял…он бы сказал спасибо тебе. За Сэ. — Прекрати говорить о нем как о мертвом, — высушивает своим голосом Чунмён и греется шерстью. — И хватит высокопарных речей. Мы либо уходим, либо остаемся. Чанёль, поджав губы, молча кивает и оставляет Чунмёна одного. — я всегда возвращаюсь к тебе, — дописывает он и прикрывает за всеми дверь, выключая свет. Дождь закончился.