doomed. (keep your eyes open)

Родная улица больше походит на воронку от водородной бомбы: магазинчик за углом, в котором они по утрам покупали молоко; площадка, на которой Сехун в двенадцать выбил себе передние зубы, и вот та лавочка под увядшей ивой, которая навсегда запомнила его робкое я тебя люблю, — все, абсолютно все похоронено под толстым слоем пепла и гари. Чунмёну, кажется, забило уши — он ничего не слышит и глохнет от этой обездвиживающей тишины. Сехун держит его за руку и очень хочет попросить зайти в пекарню, до которой всего два дома, но когда видит разбитое стекло и след крови на двери, шмыгает носом и отворачивается как можно скорее. — Мы идем в сторону крытой парковки, — говорит Чанёль, нагоняя чуть отбившегося Бэкхёна; тот остановился возле парикмахерской, где за день До получил работу: внутри темно и несет смрадом. Чанёль уводит его поскорее, пока тот не увидел тушу выстрелившего себе в рот руководителя. — Попробуем найти машину. Они не разговаривают друг с другом и стараются лишний раз не дышать; лавируют между сбитыми машинами, обломками зданий и хламом, оставленными спасающимися. Детские книжки, пряжа, собачьи поводки — Чунмён трет глаза. проснись, проснись, проснись. этого просто н е м о ж е т быть. — Хён... — шепчет на грани Сехун и впивается в руку ногтями отросшими. — Хён, остановись. Параллель искажается в это мгновение — оно там, всего в нескольких метрах. Оно в драном костюме и разбитых очках; оно замечает их. У него голодные глаза, звериный оскал и когти на обтянутых костях. Оно движется к ним. — Твою мать... — скулит Чанёль, сжимая побелевшего Бэкхёна за руку. — Бежим! Чунмёну кажется, что ему разорвет легкие; он несется последним, прикрывая со спины Сехуна, у которого уже кружится голова и подкашиваются ноги. Сехун спотыкается и едва не падает головой вперед — Чанёль тормозит, подставляя ему свою спину, позволяя забраться на нее. Сехун кладет голову ему на плечо, а Чунмён благодарит молча. На парковке пусто, холодно и очень темно; машины перевернуты, открыты и выпотрошены наизнанку: спущенные колеса, застывший бензин под пробитыми баками и стекла в алых пятнах. Бэкхён находит в самому углу нетронутую тойоту, и после минутных манипуляций они забираются внутрь. — У нас полбака бензина, — Чанёль победно орет, а Чунмён хочет попросить его быть тише, оглядывается по сторонам, глазами ищет их, приближающихся на зов, но…эта маленькая победа — капелька такого далекого теперь счастья, и он, не сдерживаясь, улыбается Сехуну, у которого глаза понемногу успокаиваются. По негласному соглашению, Чанёль едет предельно медленно, давая Чунмёну необходимые секунды, чтобы по углам и подворотням высматривать выживших, и, проезжая крупную больницу, они даже видят некоторых людей с самодельным оружием за спинами, но останавливаться просто боятся — у них на заднем сидении притаились дети, которым они не просто нужны — необходимы. Для которых они — последняя надежда вернуться в нормальную жизнь. Люди, к слову, провожают их пустыми глазами и салютуют на удачу. Чунмён одними губами шепчет единственную знакомую ему молитву. Чанёль проезжает последний шлагбаум и ободряюще кладет руку Чунмёну на колено — они миновали Сеул. Мы, возможно, кого-то очень важного предали, — толкает в глотку обратно Чунмён, пока Чанёль в зеркале ловит глазами Бэкхёна и посылает ему воздушный поцелуй. Сехун хихикает, а Чунмёна на части рвет. На горизонте мелькают очертания бензоколонки, и пока Чанёль паркует машину, Чунмён пересчитывает патроны в обоих пистолетах. — Мы скоро, — говорит он, оставляя один Бэкхёну. Сехун кусает обветренные губы, но перечить не решается. так надо, это всего лишь очередная миссия. они отыщут оружие, аптечку и подсказки к прохождению. они вернутся, мы в этой локации сохранимся и двинемся дальше — на новый уровень. Чанёль тихо-тихо отворяет пыльную дверь, душно кашляя себе в рукав; Чунмён встречает его слезящиеся глаза кивком — бензина здесь, на удивление, полно, и они не только заправятся полностью, но и возьмут с собой. Чанёль показывает ему большой палец и заходит внутрь — развороченный зал источает панику, спешку и дикий ужас ушедших: погнутая мебель, разбитые в дребезг холодильники, выпотрошенные кассы, ящики, шкафы. Чанёль спотыкается о чью-то сумку, и ему кажется, будто он видит раздирающий страх в глазах тех людей, что выронили ее здесь, спасаясь. Одежда, игрушки и даже книги. Чанёль забирает «Маленького принца» — порадовать Бэкхёна; ничего ценнее его улыбки для Чанёля просто нет. Он представляет, как тот совсем скоро будет перебирать своими пальчиками матовые страницы и, всего на одну секунду сверившись с текстом, читать наизусть любимые реплики; а Чанёль... он будет просто его слушать. Разговоры лишь для двоих; только Чанёль умеет Бэкхёна слышать. Слишком давно у них не было порой таких необходимых пауз — Чунмён не выпускал из рук градусник, заставляя их мерить температуру каждый час, а перед сном обычно рассказывал что-то из детства, юношества, из п р о ш л о й жизни. Чанёль никогда не спорил, изредка перехватывал инициативу и выдумывал всякие небылицы мелким на радость — так каждому из них было самую малость легче справляться. Чанёль прячет в рюкзак книгу, уже готовясь сделать своему мальчику сюрприз, как вдруг замечает сгорбившегося над чем-то Чунмёна. — Посмотри, — говорит тот, указывая на разодранные части карты, что он сложил словно паззлы: вся она в метках, галках и росчерках; «аномально» — красным маркером расчерчена территория, куда они собирались ехать. — Нам нужно свернуть на восток, — «здесь нет военных баз, и чудовища живут в метро». — Нельзя показываться в крупных городах. Нас там разом пристрелят. — А в пригородах нас быстро сожрут. Вряд ли наша доблестная армия стала мараться и эвакуировать бесполезных людей. «в данный момент армия уже эвакуировала первых лиц государства: политиков, ученых и врачей» «скоро начнется эвакуация простого населения, ждите» «ждите…» «ждите» — Шансов у нас в любом случае нет, — усмехается Чунмён, не спуская глаз с меток, гласящих о том, что не зараженных территорий нет. — В крупных городах мы можем попросить помощи у выживших. Мы можем остаться вместе с ним. Чунмён усмехается вновь. — И что они смогут сделать для нас, Ёль? Чанёлю ответить нечего. — Итак, ребята, — поворачивается к ним Чанёль, когда они возвращаются и находят их лежащими на заднем сидении, — согласно нашей карте, в городе, где живут родители Мёна, нет военных баз. Поэтому мы будем двигаться в его сторону, есть возражения? У Чунмёна их бесконечный список, но он молчит; ему горько, ему невыносимо страшно от одной мысли, что они могут обнаружить его семью мертвой. А что страшнее: душой или телом? Или же не обнаружить вообще. — Мён? Дорога напоминает заброшенное кладбище — повсюду пустые машины: перевернутые, разбитые, дымящиеся; в некоторых они видят мертвых людей за рулем, на капоте, на переднем стекле. Чанёль вздрагивает на каждой кочке, умоляя, что она не оказался чьим-то телом, прося прощения у неба. — Мён, пожалуйста, верь. — Не сейчас. — Твои родители…не обязательно же они… — Я же сказал — не надо. Чанёль кивает и держит его за ледяную руку до самой остановки. Они в пути уже больше двух дней; Чанёль садится за руль с рассветом, а на закате его сменяет Чунмён; Чанёль всегда засыпает под колыбельную, что ему нашептывает Бэкхён горячим дыханием на ушко. Чанёль засыпает на пару с запрещенными мечтами, навеянными медовыми нотками, а Бэкхён все понимает и не думает ругаться, потому что в такие минуты вбившиеся под кожу морщинки на мгновение разглаживаются, а на высушенных губах вырисовывается мягкая улыбка. Бэкхён обводит ее по контуру, каждый изгиб запоминая. На всякий случай. Сехун же все чаще будит Чунмёна ночами, когда у того голова опадает и глаза закрываются плотно, а руки за рулем — две нити неумелого кукловода. Сехун толкает его в плечо отчаянно и щиплет за впалые бледные щеки; Сехун закрывает себе рот рукой, глухо вопя ему в ухо, но в последний раз и это не спасает вовсе — Чунмён повержен давно забытым сном. Но оглушительные крики будят Чанёля, и тот, не жалея силы и брани, расталкивает Чунмёна и заставляет его остановиться прямо на обочине. — Сехун своими воплями и мертвого разбудит, — гогочет тот, укладывая уставшего протестовать Чунмёна на заднее сидение; он откидывает багажник, позволяя пунцовому Сехуну уткнуться старшему в плечо. Чунмён желает ему самых крепких и добрых снов. Чунмён думает, что это не самое худшее — если Сехун не проснется от скрежета чьих-то зубов. Оно стремительно и молниеносно; оно выпрыгивает из-за угла прямиком на сутулую спину Чунмёна, когда он выбирает Сехуну йогрут. У него бешеные глаза и черные зубы, которыми оно клацает у самой мочки уха, и Чунмён кричит сипло. Мечется на подкошенных ногах с этим грузом, который столкнуть ему, измученному, изрешеченному не удается никак. Чунмён чувствует липкую гниль на собственной шее и закатывает глаза, абсолютно готовый отправится к праотцам, как вдруг словно сквозь белесую пленку чувствует чьи-то сильные руки. А в следующую секунду он уже сжимает в пальцах рукоятку биты и выжимает из себя последние капли соли — слышит сквозь вату тошнотворный треск. Из пробитого черепа течет мутная жижа, а Чунмён продолжает бить, бить, бить, переставая ощущать под собой поверхность, осязать — д ы ш а т ь. Словно он рекошетит эти немыслимые удары на себя. Это наказание. Или же расплата. Раз. Второй. — Мён, хватит! Господи, перестань! — все те же сильные руки дергают его на себя. — Оно мертвое, ну же, открой глаза! — удар, третий, десятый. Чунмён заставляет себя посмотреть — когда-то человеческое месиво. Стук дерева о измазанный кафель. Баночка клубничного йогурта взрывается. И Чунмёна снова дерет. Он понемногу успокаивается на заднем сидении джипа, который они нашли возле этого злополучного магазина. Каждый понимает, что не в праве с ним сейчас говорить, и только Сехун жмется как обычно чуть ближе, благодарит; у него усы над верхней губой шоколадные, и Чунмён теплым пальцем вытирает их. А Чанёль в зеркале отчетливо видит, как дрожат его руки, и с какой силой поджаты обкусанные губы; Чунмён на части разваливается. И самое страшное, что здесь нет ни чьей вины. От нее невозможно избавиться. Ее нельзя умалить. Они въезжают в Чхонджу за полночь и останавливаются около первой же высотки — без единого света в глухо заколоченных окнах. Чунмён вылезает последним и вызывается первым проверить подъезд. — Ты уверен? — протягивая ему тщательно отчищенную биту, шепчет Чанёль. Рядом Сехун отрицательно мотает головой и умоляет глазами; Чунмён лишь подмигивает ему и принимает биту. — Может, все же мне пойти? — Забудь, следи за мелкими, — Чунмён отворяет дверь; странное чувство рождается в его груди, словно он хочет обнаружить там что-то. (что-то — одна из этих дряней, безусловно) Но там пусто. В квартире чертовски холодно; в перевернутом шкафу они нашли зимние вещи и укутали ими Сехуна и Бэкхёна, а затем напоили их обжигающим зеленым чаем, и когда те начали клевать носами, закрыли в спальне. В гостиной нашелся искусственный камин, который они быстро разобрали, превратив в подобие мангала. Вот только разжечь его было нечем. Чанёль выглянул в окно и на параллельной улице приметил несколько высохших вишневых кустов. Чунмён не спускал с него глаз ни на минуту и дрогнул, когда тот от чего-то на последних метрах сорвался на дикий бег. Бледнее снега, он врывается обратно и наглухо захлопывает дверь. — Помоги, ну же! — он вжимает ладони в комод, пытаясь сдвинуть с места железную громадину. Они придавливают им дверь и мгновенно гасят свет. — Они там, — шепчет себе в ладони Чанёль, а Чунмён видит чуть затянувшиеся шрамы. — Их целая стая. Они перекрыли проезд. И этот запах... Боже. — Может, нам удастся их обойти как-нибудь? Объехать? — Вряд ли, — качает головой Чанёль. — Из-за ливня все обочины размылись. У нас не настолько мощная машина. Мы попросту увязнем в этой трясине. — Ты прав, — Чунмён вжимается лопатками в резную поверхность комода и шипит от колкой боли. — И возвращаться обратно смысла тоже нет. — Значить, будем ждать. Спустя несколько минут они перебираются в гостиную и принимаются ломать ветки, мастеря из них костер. — Рано или поздно они уйдут оттуда, правда ведь? Чунмён, чуть погодя, кротким кивком головы отвечает и чиркает спичкой. Только теплее не становится. Несколько дней проходят в мнимом забытие: пока Чанёль отсыпается в вакууме из пуховых подушек, пока мелкие, отыскав какие-то старые энциклопедии, листают страницы о великих мореплавателях и самых невероятных путешествиях, обмениваются мечтами однажды повторить их маршруты по этим самым клеточкам, Чунмён, в углу сгробившись, письмо пишет, начиная со слов «милому Чонину» и заканчивая «ты и я — до самого конца. Я тебе обещал». А на пятое утро молча натягивает куртку. Нечем дышать. Чанёль понимает, что останавливать его бесполезно — он бы и сам бросился, куда глаза глядят, лишь бы избавиться от этих сводящих с ума тисков, что по вискам проезжаются каждую секунду. бам. бам. бам. — Береги себя, — открывает ему дверь Чанёль, — и возвращайся скорее. Сехун прикидывается, что спит. Он не знает, что привело его на эту дорогу. Отчаянье? Или желание? Он чувствует запах; он видит запах — гнилое облако витает над ним. Облако из костей, мяса, крови. Чунмёну кажется, что если вновь пойдет дождь, то он непременно окрасит алым его лицо. Его вновь тошнит, и он давится желчью — все смешалось в дикий коктейль, что мгновенно забил нос. Он видит их. Они совсем близко, лезут друг на другу, и ошметки их внутренностей сами собой расстилаются словно красным ковром, приглашая нагнать и взять его. Их разделяет всего одна призрачная стена — железный забор; и Чунмён уверен, что видит шурупы, что слетают под натиском жаждущих трупов. Он понимает, что начинает медленно отступать, молясь всем существующим богам, чтобы они его не заметили. Он бежит не спеша — его тормозит всего одна чертова мысль, что кирпич за кирпичом рушит единственное, за что он держался все это время. а если сейчас в каком-нибудь городе, на какой-нибудь улице, в какой-нибудь стае рвет зубами чью-нибудь плоть Чонин. Он оглядывается в последний раз — их спины ритмичны; они идут в ногу. Они у х о д я т. Чунмён ловит себя на мысли, что ему немного...все равно, что ли. Чунмён вливает в себя полбутылки соджу. Глотает, глотает, глотает. А затем на пол оседает и нежится в непозволительной близости от огня. Приятная нега окутывает готовый взорваться мозг; Чунмёну становится, на удивление, хорошо. «— Они голодные. — Молитесь». Чанёль смотрит на него неверяще и одновременно понимающе. Надо бы отобрать у него бутылку и умыть ледяной водой, но сколько еще времени ему потребуется кичиться сильным? Когда цифры обнулятся, и начнется новый отчет? И какое они вообще право имели выставлять ему столь высокую планку? Чанёль молча протягивает ему шоколадку на закуску и прикрывает за собой дверь. — Правда? Уходят? — Сехун жует свой последний ореховый батончик, сидя на подоконнике и дыша в чуть приоткрытую форточку. Чанёль обжаривает на остатке от веток колбасу, которую стащил вчера из магазинчика напротив, и уже прикидывает в голове, чего им еще взять с собой в дорогу. Чунмён же безразлично пожимает плечами и доедает квадратик молочного шоколада, но подпаленная спиртом кожа отторгает необходимые эндорфины, застилая мозг матовым полотном. Чунмёну очень тяжело, вязко, душно. И горло словно колючей проволокой обмотано. — Завтра пойдем на разведку, — подмигивает оживившемуся Бэкхёну Чанёль. — Заодно притащим чего-нибудь вкусного в дорогу. — Если вас самих не утащат, — посасывая палец, бормочет Чунмён. — Что, прости? — разом становится серьезным Чанёль. — Сам подумай, почему они уходят? Что, а точнее кто их привлек? От него разит пойлом; капля спирта — пожар внутри, что вышел из-под контроля. Он очень пьян, очень зол, и ему невыносимо больно. До сегодняшнего дня где-то на задворках сознания он еще надеялся, что происходящее повсюду — кого-то черта затянувшийся кошмар, помешательство, потеря рассудка, что его совсем скоро накачают необходимыми таблетками; что его обязательно отпустит, но. Но. Перед глазами размытый Чонин. Клацает гнилыми зубами, сверкает безумными глазами и идет на него. И спирту не под силу разбавить душу. — Молчишь? Так я скажу. Они же голодны. Значит, почувствовали кого-то живого. Других людей, смекаешь? — Не надо, Мён... — Чанёль стреляет глазами поочередно в Бэкхёна и Сехуна, которые вновь поникли и непроизвольно придвинулись друг к другу. — Представляешь, настоящий шведский стол с деликатесами. Ням-ням, — смеется он, сплевывая горечь в огонь. — Чунмён-хён, пожалуйста, прекрати, — шепчет Бэкхён, прижимая к себе Сехуна; того мокро, крупно трясет. У того брат в голове разлагается где-то на части. Но Чунмён лишь хрипло хохочет, толкая в смехе скрытый ужас от собственной слабости. — А вдруг кого-нибудь из наших друзей уже сожрали? Или наоборот, кто-нибудь из наших сейчас жрет среди этой стаи? Помнишь, Чондэ одевался на прошлый Хеллоуин зомби. Кто знает, где он сейчас... — Закрой рот! — Чанёль в два шага оказывается возле него: одной рукой хватает за колкий свитер, второй пытается вырвать бутылку, но тщетно. Чунмён делает хороший глоток и утирает тыльной стороной ладони воспаленный рот. — Клянусь Богом, если ты не заткнешься, то я... — То что «ты»? Изобьешь меня? Вперед! Только не говори мне, что за все эти недели ты ни разу не задумывался о том же. О всех своих близких, разбросанных черти где. Может быть, мертвые, может, живые... только какая, к черту, теперь разница? Мы все рано или поздно сдохнем здесь, так чего бы не повеселиться напоследок? У Чанёля пунцовое, залитое неприкрытой яростью лицо, и он до скрежета сжимает кулак, замахиваясь в отчаяние, но чья-то рука его сзади перехватывает. — Хён, прошу тебя, не надо... — Сехун кусает дрожащую нижнюю губу, но плакать себе не позволяет. — Просто отнеси его в кровать. Посмотри на него, ему же так страшно сейчас. Не вини в том, чего он не совершал. И не суди за то, что он видел. Неси его, вот так, аккуратнее... Чунмён не сопротивляется сильным рукам. Чунмён роняет бутылку и не тянется за своей самодельной соской; он ложится на мягкую взбитую подушку и засыпает под детские колыбельные. А во сне впервые за эти недели не видит Чонина. На следующее утро он находит прислонившегося к двери Сехуна, а рядом с ним тарелку бутербродов и стакан яблочного сока. — Я приготовил их для тебя. Подумал, ты обрадуешься. — Оставь мясо себе, — хрипит он, стыдясь в глаза смотреть. — Тебе тоже нужны силы, хён, — протестует мелкий, протягивая ему бутерброд с ветчиной. — Съешь, пожалуйста. Ради меня. — Шантажист, — улыбается Чунмён, принимая из его рук завтрак. На мгновение ему кажется, словно он снова дома и снова опаздывает на работу, а Сехун перед школой колдует им с Чонином завтрак, и неважно, что до первого урока всего пятнадцать минут; любимые хёны ведь. Но когда ярая пыль врезается в нос, а по мозгам неустанно дождевая дробь бьет, он часто смаргивает наваждение. кап. кап. кап. — Снова дождь пошел... Он благодарит Сехуна, пальцем мажа по щеке поцелуй, и просит оставить его одного. А затем достает календарь и добавляет еще несколько страниц. — Мы проверили выезд — чисто, — говорит Чанёль, складывая продукты в пакеты. — А еще принесли тебе кальмаров, будешь? — Буду, — кивает Чунмён, помогая ему уложить бутылки воды. — Спасибо. прости меня, брат, прости. я сорвался. я кретин. — И что бы ты без меня делал? все в порядке, чувак. обещай быть рядом, когда накроет и меня.

За месяц До.

— Он такой беленький, — прошептал Чонин, постукивая своими тонкими пальцами по стеклу. — Посмотри же! Какой же дурно-о-ой... — Совсем как ты, — улыбнулся Чунмён, обнимая его со спины и поглядывая на барахтающийся в одеяльце снежный комочек. — Такая же непоседливая юла. В стекольном отражении Чунмён поймал его счастливую улыбку; глаза Чонина топило, топило, топило вот уже больше часа, пока они не спеша брели до зоомагазина. Чонин ни на секунду не умолкал, улыбался от уха до уха и от нетерпения прямо на кишащей толпой улице утягивал Чунмёна в импровизированный танец, а на все проклятия отвечал лучами своей маленькой личной радости. А для Чунмёна никогда не было ничего важнее, чем делать своего мальчика самым счастливым. — У нас будет ребенок, — прошептал он, подмигивая пристально глядевшему на них щенку. — У нас будешь ты, малыш. Чунмён накрыл его свободную руку своей ладонью — Чунмёна кольнуло; Чонин светился изнутри, олицетворяя собой эти семь жизненно важных букв — с ч а с т ь е. Он никогда не видел его таким всецелым раньше: ни на их, кажется, пятом свидании, когда Чунмён, целовать его не уставая, прошептал давай будем вместе; ни во время поклона на том головокружительном аншлаге, что собрал он своим неподражаемым спектаклем; и даже не в тот день, когда они оформили над Сехуном полную опеку и ушли из зала суда втроем (правда, в тот было очень много слёз — весомое оправдание). — Ну что, вы определились? — окликнула их девушка неожиданно, и Чонин, прочитав в глазах напротив утвердительное «он твой», кротко кивнул ей, указывая на увлеченный собственной лапой комок. Она открыла вольер и, подцепив щенка под живот, передала Чонину в ладоши, которые напоминали маленькую лодочку. Щенок плюхнулся в живое тепло и одобрительно тявкнул, а Чонин поднес его к глазам и, встретившись с двумя блестящими озорными бусинками, чмокнул в мокрый нос. — Привет дружок, — прошептал он, поворачиваясь к Чунмёну. — Ты теперь наш... — Какое имя записать в его паспорт? — спросила Чунмёна консультант, не решаясь разрушить эту идиллию между, вроде бы, взрослым молодым человеком и недельным существом. — Мёнгу, — без задержки отвечает Чонин, пряча раззадорившегося щекоткой щенка за пазуху. — Я теперь папочка, да, Мён? — краснея, рассмеялся он. Чунмён кивнул, доставая смартфон. Щелчок. Они ни разу не выносили это фото из гостиной. И сейчас, дремля на заднем сидении джипа, Чунмён надеется, что оно все еще там. Пусть и Мёнгу уже на небесах. (встретил ли ты там Чонина, дружок?) Чунмён мокрый; ему невыносимо жарко, он липнет к простыням и задыхается в собственной горечи, что матовой пленкой застилает ему глаза. Он тонет, барахтается, что есть мочи, но выбраться — по нулям, нулям, нулям. Он комкает в сжатых спазмом пальцах ворот пропитанной насквозь собственным ужасом футболки и тихо стонет в подушку — хоть выжимай. Лодыжки простреливает болезненной судорогой, он до скрежета жмурится и просыпается, но глаз открыть не может — не решается; страшно, тошнит, болит. Родительский дом оказался выпотрошенным — пустым, холодным. В Чунмёне умерло что-то с первым вздохом внутри; оборвалось и разбилось вдребезги, когда зайдя в свою бывшую комнату, он поскользнулся на разбросанных дисках, что когда-то в алфавитном порядке им были расставлены на полках; и повсюду перевернутое, развороченное, оставленное в панике прошлое; Чумнён, пряча безысходные слезы, захлопнул дверь перед самым Чанёлевым носом и весь остаток дня, лежа на сырой кровати, перебирал пальцами по нарисованным лесенкам на его детских обоях, а в голове одно и то же: не успел, не спас, не уберег. мам, что же ты... почему так? за что? Он натягивает на голову одеяло, тщетно стараясь укрыть себя от ненужных, лишних, распарывающих мыслей и подсчетов тех, кого он потерял за этот бесконечный месяц; и слезы, колкие, горючие поджигает кожу, пока он пытается подмять под себя подушку и подальше запрятаться; и вроде он чувствует скрежет когтистых лап, что снова утягивают его в никогда не заканчивающийся кошмар, но… Он резко распахивает глаза — коридор разражается рокотом оконного стекла; ставни оглушительно гремят. — СЕХУН! — орёт Чунмён и, подхватив оставленную возле кровати кочергу, выбегает из комнаты вон. Не дыша, сквозь ломающую воспаленные глаза темноту он несется к месту, вибрация движений которого бьет по ногам; краем уха он слышит топот со второго этажа и сонного Чанёля с пистолетом в руке, и за ним семенящего Бэкхёна. Он подбегает к окну — закрыто; за ним никого. Ни единого признака живого тепла. — Что случилось? — трет заспанные глаза Сехун, выглядывая из-за Чанёля, который красными глазами рыщет по комнате. — Вы ничего не слышали? — пораженно выдыхает Чунмён и уже собирается взглянуть на ребят, как вдруг что-то привлекает его взгляд. Едва ощутимая тень льдом скользит по пальцам, что добела впиваются в подоконник. — Чонин... — голос Чунмён надломленный, сиплый; кончики пальцев холодит, когда он ведет ими по очертаниям родного тела. Господи. Чунмён впитал Чонина до последней клеточки себе под кожу; он знает каждый сантиметр его кожи...пальцы повторяют идеально точный контур, и Чунмён, не отрываясь, смотрит. — Чонин... — ЧОНИН! — снова кричит он и несется напролом к входной двери и едва не дергает за ручку, но…Чанёль вовремя перехватывает его поперек, разворачивая обезумевшими глазами к себе. — Что, черт подери, с тобой?! — до хруста сжимая его хрупкие плечи, вторит он. — Там Чонин! — вопит он, толкаясь отчаянно. — Пусти меня! ПУСТИ! Он пытается ударить его под колено, но тот сам в последнюю секунду выпускает его из рук и позволяет открыть дверь. — Чонин! Где ты, ЧОНИН? Но там пусто. В глазах Сехуна в слезы подмешан животный ужас, а Чунмён не понимает его ли они заражены безумием. — Тише, Мён, тише... — Чанёль стоит и близко, и далеко — не решается коснуться. — Но он был... — Чунмён смахивает застывшие слезы. — Я же видел... — Тебе, наверное, приснилось, хён... — осторожно касается его локтя Сехун, и Чанёль мгновенно запирает дверь на все замки, пока того уводят вглубь; пока тот ищет необходимый кислород. Чунмён хочет возразить, заорать, убедить; горло уже стягивает спазматическим криком, и он почти набрался новых сил, но…все, что получается — протяжный стон. И новые рыдания. Он видит его в зеркальном отражении в душе; чувствует его теплые ладони на плечах, когда во дворе набирает из колодца воду; засыпает под навеянную колыбельную его голосом. Он видит Чонина каждый день. Но всякий раз, когда Чунмён зовет его, пытается догнать, заключить в дрожащих рук, Чонин выбивается, убегает прочь. Он исчезает. А Чанёль все чаще ночами повторяет Бэкхёну и Сехуну, что волнуется за него очень, что переживает, не знает, что и думать. А одной ночью Чунмён останавливается возле двери с какой-то небольшой просьбой, но слышит предсказуемое страшное «все эти потрясения: смерть Чонина, его родителей, мир верх тормашками…кто не тронется в такой ситуации?» Чунмён заходит к Сехуну; тот откладывает пожелтевшие страницы Гарри Поттера и без лишних слов укутывает его одеялом. А затем тихо поет. Голосом Чонина. И Чунмён впервые по-настоящему плачет за все это время. На его часах около пяти утра; желание бежать назревает самой собой. я иду за тобой, Чон. я твой герой. Он выбирается из мягких рук Сехуна и прикрывает за собой дверь. Гребаный Пак Чанёль, — думает он, закрываясь в своей комнате и поднимая ставни, — Из-за тебя я бросил его в городе. Ты заставил меня его бросить. Он смотрит в размытую утренним рассветом даль и вспоминает, как в юношестве под окном его ждал Чондэ, с которым они сбегали на тусовки, дуря своих родителей, которые прикидывались спящими, даже если в саду горшки с цветами на мелких черепки разбивались, потому что их сыновья те еще недотепы неуклюжие. я твой герой. Чонин — центр компаса. Чунмён выпрыгивает из окна; у него в кармане ничего, кроме ножа. Он не знает, куда идет. Чонин — центр компаса. Он чувствует его; он знает, что его мальчик прячется где-то неподалеку. И ему требуется помощь. я твой герой. Чунмён идет, идет, идет. Ему кажется, что за спиной остается и город, и планета, и целая вселенная. Не выпуская из рук нож, он обходит каждую знакомую улочку — не смотрит на разрушенные дома, что словно петля на его ослабленной шее: эта душная пустота утягивает за собой, предлагая перестать биться и наконец опустить саднящие руки, но — я твой герой. Он останавливается возле открытой калитки; на пыльной плитке свежие следы. — Чонин... — плечи холодит; знакомая тень меж деревьев скользит, притягивая Чунмёна к себе, и он пробирается меж стволов двух заросших ив. — Чонин, малыш, не надо прятаться... Но тень витиеватой дымкой за углом скрывается, заставляя Чунмёна сорваться на бег, в тщетной попытке догнать ее, ведь — я твой герой. За заросшим садом небольшой дом, и последний след обрывается перед щелью чуть приоткрытой двери. — Чонин... Внутри темно, холодно, и ни одной открытой двери. Чунмёна знобит — нож сжат в напряженной руке. Чонин теребит его кости, ворошит нутро леденящим свистом — подзывает к себе. И Чунмён вслепую идет, не разбирая дороги. — Маленький, не сбегай от меня…я же чувствую тебя… Он замечает следы на последней ступени крутой лестницы, что ведет на чердак. Ему нечем дышать и уши кровью дерет — он толкает бесшумно дверь; тощая лодыжка в самом углу вздрагивает и исчезает за крепостью из занавешенных тряпками досок. Не ощущая под собственными ногами поверхности, Чунмён мысленно накрывает призрачные ладони на плечах своими и улыбается. Он заглядывает в чье-то логово. — Ох, Чон… Чонин жмурится и отползает в самый угол. — Господи, Чонин-а! — Чунмёна срывает; он падает перед ним на колени и дрожащими руками притягивает к себе, к самому сердцу; он его обнимает. Гладит острые лопатки, не боясь порезов, прижимает к себе неподвижное детское и совсем ледяное тельце, и неустанно, неустанно шепчет, — Котенок, прости меня, прости маленький, прости. Я должен был спасти тебя, должен! Как же ты сюда попал? Как тебе удалось сбежать? Я искал тебя, слышишь? Каждую секунду! Я знал, знал, что ты жив…чувствовал…Чонин...мой маленький Чонин... — Чунмён… — наконец выдыхает Чонин не своим голосом; Чунмён замечает грязные дорожки на его впалых щеках — сердце заходится; Чунмёна колотит, внутри все ноет. — Ким…Чунмён… Чунмён целует его сухие ободранные губы; втягивает и страх, и ужас, и болезненный трепет, в котором его мальчик тонет, тонет, тонет. Словно он забыл, что такое нежность. — Я ебаный идиот, Чонин, — держа его лицо в ладонях, шепчет в глаза он, — Иногда я думал, что ты погиб. Думал, что не сберег, но…никогда, слышишь, я больше никогда не отпущу тебя! Ты меня понял? Понял?! — Чунмённи… — любимые руки, наконец, осязаемы. Чунмёну кажется, что они гладят его по талии, но…Чонин пытается оттолкнуть его. — Что случилось? Что случилось с тобой? — Чунмён поддается рукам и чуть отстраняется, он не отпускает от себя. Солнце встало, и в легких лучах, что в окнах отражаются чистым светом, Чунмён теперь может разглядеть любимое лицо; Чунмёна словно кто-то по хребту бьет. Чонин другой: он бледный, словно измазанный грязным светом; он погашен, словно обезглавлен, пуст. Пусть и прекрасен как раньше, но — я просто видел слишком многое. нет. я просто не могу поверить. нет. мой чонин. дышит. остальное — пустое. ты вернулся ко мне. как всегда. — Не знаю, не помню? Я пытался заставить их остановиться, чтобы…забрать тебя, но они начали бить нас. Военные. А потом…девушка…ей стало плохо…она заболела. Началась паника, они стреляли…но мне удалось вырваться. Я бежал. В сторону города. К тебе. Всегда к тебе… — Один? Все это время совсем один? — пораженно прошептал Чунмён, принимаясь осматривать его изломанное тощее тело; ссадины, синяки, запекшаяся кровь. — Они ранили тебя? Они били тебя?! — Нет, нет…мне повезло. Я прятался под колесами…кажется. Меня подобрала компания, и когда мы проезжали мимо этого…города, место показалось мне очень знакомым…я вспомнил о тебе...о твоих родителях. И я отказался ехать с ними дальше. Я хотел найти тебя…всегда к тебе… Его словно закоротило; он мелко трясся, вдавливая почерневшие колени в прогнившие доски, раскачивая себя по стертым ломаным линиям, он беззвучно бредил, качал головой, отрицая, и мгновенно кивал сам себе — отчаянно спорил. А в Чунмёне велась борьба меж разумом и сердцем; Чунмён разрывался меж страхом и радостью — это похоже на потерю памяти…или рассудка? — Чунмённи, а ты заметил, что солнце погасло? — внезапно улыбается Чонин, по стеклу перебирая пальцами. Чунмён снова смотрит в окно: рассветная дымка смешалась с клубами серых туч, утопая в густой копоти, словно ночь так и не закончилась, а первый солнечный день — очередное видение Чунмёна, пусть он и отказывается верить, что начал видеть невидимое. — Тебя нужно отогреть и накормить, — Чунмён заставляет себя встать с колен и протягивает Чонину руку. — Мы прячемся в доме моих родителей. Мы все живы и здоровы. Пойдем. Но Чонин резко отталкивает его руку и прячет лицо в коленях. — Нет, нет, нет, — неустанно шепчет он, а Чунмён мгновенно холодеет; в его голосе что-то не так, неправильно, не е г о — он не живой, не дышит, не чувствуется больше. — Котенок, тебе нечего бояться. Никто из нас не заражен, — ловя каждый его полувздох, Чунмён вновь опускается на колени перед ним. — Я не пойду, — отрезает Чонин и смотрит в упор; и в глазах его ослепительно пусто и очень темно; и нет ничего страшнее. — В компании, которая привезла меня сюда…двое были заражены. А если я… — Не говори ерунды… — этот слабый протест жалок до спазмов, что стягивают горло. — Я не пойду, — упрямится Чонин, и на секунду Чунмёну кажется, будто он становится самим собой, прежним, отголоском прошлой жизни. — Сначала я должен убедиться, что не болен. Поэтому я останусь здесь. — Послушай, ты, — Чунмён берет его ладоши в свои руки и принимается согревать дыханием, которое прежде казалось ему льдом, но по сравнению с Чонином он источает настоящее живое тепло. — Я слишком долго тебя искал, слишком долго мечтал снова увидеть тебя, чтобы вот так запросто оставить. Хочешь ты того или нет, но я останусь с тобой. — Чунмённи… — Чонин обессилено скатывается на пол, опуская голову ему на колени; и вот это ощущение всегда было самым правильным — держать его в своих руках, делить на двоих припрятанное тепло с единственным осознанием того, что я з д е с ь и в с е г д а д л я н е г о. — Тебя не должно быть здесь, не должно… Чунмён улыбается, и грязное отражение в окне мутнеет сильнее. Его отчаяньем. Чунмён открывает глаза с первыми сумерками; Чунмёну снова холодно, когда он оглядывается по сторонам; морозит кожу — он один. Чонина нигде нет, а его простыни и одеяла кучей лежат под ногами. Чунмён безумно вскакивает на слабые ноги и рыщет, кажется, целую вечность по всему дому и старому заросшему участку: абсурдно поднимает все ветки, раздвигает утопающую траву и делает попытку заглянуть в дупло. А Чонина все нет; будто и не было во все. ты — мой сон? Сгущаются тучи. ты — мой каприз? Первые капли падают на тяжелую голову; скатываются по лбу в глаза — горячо. ты — мой рай. Утром дом начинает нагреваться; так кажется Чунмёну, когда тот просыпается на пыльном диване с пятном от молока; а затем он замечает руку, что сжимает его посиневшие пальцы. А затем он чувствует покрытые жесткой коркой губы, что целуют его расслабленные костяшки. — Чон… — не дыша, шепчет Чунмён, все смотрит и не может оторвать глаз от своего мальчика с бумажной кожей, что решетка широкая (или это шрамы), а через нее проглядывается яркое едва ли не летнее солнце; теплое-теплое — отражение от его снежных сухих рук. — Ты зажег наше солнце? Слепит. Чонин никогда не просыпается вместе с ним; он приходит, когда солнце застилают черные тучи и убаюкивает его под звон стеклянного дождя; Чунмён рассказывает ему, что Сехун с ним и он в полном порядке ( — я обещание сдержал), что он научился управляться с ножом, но так и не перестал читать на ночь сказки, а Чонин не отвечает, только кивает и улыбается, едва шевеля губами. И от этого Чунмёну только больнее. А затем всегда наступает ночь, и в Чунмёне на несколько частей пустеет. Он зовет его остаться с и разделить один сон на двоих, но Чонин не слышит, уходя спиной, вспарывая взглядом. И со временем Чунмён перестает видеть его лицо. Чунмён ищет по карманам свои календарные листы — ему важно отсчитывать начало от конца; важно знать, сколько прошло; необходимо прикинуть, сколько осталось, но…он вспоминает, что они в доме остались. Он пытается вспомнить, сколько прошло после возвращения Чонина, но сбивается почти сразу же, порываясь позвать его самого и спросить у него, но…едва он шевелит спиной, как резкая изматывающая боль пронзнает его застуженное плечо. Он горит не только изнутри; у него мокрые ладони и он блюет, едва не захлебываясь собственным дерьмом. кап. кап. кап. По мозгам. — Чунмён! Обернувшись, Чанёль застывает с топором в руке — бесшумно тело ползет к нему. Чунмён порвал свои брюки, и колени в мясо содрал; Чунмён не знал, почему он ушел домой, как посмел он оставить Чонина одного. По правому виску течет запекшаяся кровь; Чанёль срывается с места и подхватывает его под спину, спасая от падения на открытую рану. — Господи, где ты был? ГДЕ ТЫ БЫЛ? Дождевая вода под их ногами алеет, пока Чанёль несет его в дом; лавируя где-то на гранях между бредом и явью, Чунмён чувствует живые языки тепла вдоль по коже. Саднящими лопатками его кладут на подушки, и он дышит, дышит, дышит, а все мало, не хватает, пусто. Слишком. Легкой вуалью на глаза ложится едва осязаемая светлая темнота — маленькая ладошка, от которой пахнет молоком. Сехун трет красные глаза, не позволяя увидеть свою слабость взрослым. Он вытирает раненную голову и обматывает ее бинтом, а затем смачивает ему губы крепким чаем и крепко держит, пока тот душно кашляет ему в плечо. Чанёль терпеливо ждет, а в глазах его столько грусти, отчаянья и зла, что на кулаке, что он зажимает меж зубов — отметины огнем горят. — Хён, хён…где же ты был? — шепчет Сехун, едва заметив, что Мён пришел в себя. Чанёль поднимает на него взгляд и тонет в матовой черноте — он поднимается с дивана и, не обращая внимания на пытающегося оттолкнуть его Сехуна, хватает Чунмёна за грудки. — Где, сука, где ты был? Ты понимаешь, что значит с утра тебя не найти? Каждую ночь ждать и молиться? Отгонять саму мысль, что ты сдох или стал одним из них? Ты блять понимаешь, какого это? ПОНИМАТЬ, ЧТО ТЫ БРОСИЛ НАС? Чунмён сплевывает на пол на последних словах и держит голову прямо; видит мурашки на шее Чанёля, видит как тот вздрагивает кротко и дышит громко, словно толкая слово за словом обратно в глотку. — Так же, как мы бросили Чонина? — он высоко хрипит, словно не в силах управлять своим голосом; словно он давно его не использовал. — Как мы бросили его одного в огромном городе? Как оставили его умирать, спасая собственные задницы?! Так же? ТАК ЖЕ? Чанёль закусывает нижнюю губу, тщетно пытаясь сморгнуть злые слезы; но хватка не лишилась стали. — Если ты думаешь, что я сейчас рассыплюсь в извинениях и упаду к твоим ногам с мольбами о прощении, то нет, Чунмён, ты не дождешься от меня этого. Ты знаешь, что я был прав. У меня так же, как и у тебя есть обязательства, черт возьми. И я не собираюсь жертвовать ни в чем неповинными детьми ради твоих призрачных надежд. И с последним словом он разжимает кулак, с силой толкая Чунмёна обратно на подушки; у того запрокинута голова и закрыты глаза, зажмурены. — Не делай из меня бесчувственную сволочь, Чунмён. Мне его тоже не хватает. Я тоже по нему скучаю. И я тоже хочу, чтобы он был с нами. — Но он здесь! — тяжело выдыхает Чунмён, мгновенно жалея о сказанном. Сехун пораженно замирает, вытаращив свои светлые глазищи; и там на дне столько неприкрытой тоски, что ядом оседает на проклятых губах Чунмёна, которого будто поджигает изнутри надеждой-обманкой; которого уже не остановить. — О чем ты говоришь? — как можно мягче спрашивает Чанёль, незаметно опуская ладонь на плечо Сехуну. — Ты спрашивал, где я пропадал? Я был с ним! Был с Чонином в заброшенном доме недалеко отсюда! Он думает, что он болен, поэтому не приходит к нам! Но скоро он поймет, что здоров, и вы увидите его, ясно? — Чунмён звучит высоко — безумно; Чунмён стискивает ладони на больное голове и улыбается счастливо; бинты мутнеют. А Чанёль крошится. — Его здесь нет, Мён. И не будет. Чунмён остается совсем один. Наедине со своим крохотным счастьем. Ночь походит на тлеющую свечу — вязкая горячка, в которой бьется Чанёль, украдкой глядя на мечущегося по содрогающемуся дому Чунмёна в поиске кого-то? У Чунмёна глаза ястреба; он рыщет безумно по углам, по закрытым дверям и створам, словно выманивая прячущегося. Нашептывая ласково. — Прости меня, Чон, прости… — ломая истонченные ногти о подоконник, шепчет он, вглядываясь в ветреную ночь. — Я снова обманул тебя. Но я вернусь за тобой, ты только меня дождись. Обязательно дождись. Он уверен, что видит тот самый заветный дом и изломанное тело на пыльном шатком полу — сломленное болью, предательством, непониманием. Ты обещал, что больше не оставишь меня одного. я предатель? ты хуже. — Чунмён, пожалуйста, поспи, — Чанёль не выдерживает, выходит в броне из пухового одеяла и пытается настичь его возле окна, но тот отпрыгивает в сторону, толкая пустоту перед собой — Чунмёну же кажется, что он ее обнимает. — Послушай, если Чонин и правда сейчас здесь, если он и правда болеет, то стал бы он удерживать тебя возле себя так долго? Разве он бы не побоялся тебя заразить? — Чанёль делает пару шагов назад, предоставляя Чунмёну необходимое пространство для самоконтроля. Чунмён замирает на месте и хрипит чуть слышно; он думает, что Чонин никогда бы так не поступил с ним. Но ведь он целовал его, он обнимал его своими сухими ладонями и ласкал в исступлении с каждым приходом ночи. Чунмён задирает рукав колкого свитер, злобно косясь на Чанёля, тыча ему еще не выцветшими отметинами. — Чунмён… — Ну чего еще? ЧЕГО? — срывается он, буравя взглядом его непонимающие глаза. — Я молчал… — осторожно произносит тот, разглядывая его чистую душистую после душа кожу. — Ты только что произнес мое имя, — настаивает Чунмён, горделиво отнимая руку и пряча ее в рукав, мол, ясно тебе, ясно, ясно? Чанёль молчит; он больше не может ни смеяться, ни плакать. — Чунмён, Чунмённи…где же ты? Почему ты ушел? Выходи, Чунмённи, выходи…— Чунмён вновь бросается на поиски голоса, начиная с чанёлевых губ, но те сжаты в плотную сухую линию. — Выходи, Чунмённи, я жду тебя. Я совсем рядом, Чунмённи, гораздо ближе, чем ты думаешь… Чунмёну кажется, что кто-то стучит по его ушам; кровь приливает к щекам. — В чем дело? Тебе плохо? Чунмён срывается к двери, впиваясь в ручку — стук щеколды разносится громом по сонному дому. — Это он…он здесь, я же говорил! — задыхаясь, Чунмён силится отворить дверь, но пальцы дрожащие и непослушные, скрежещут по дереву — в мясо ногти, но сердце просит, просит, просит. — Чонин зовет меня, зовет! Я слышу его голос… Чанёль думает, что было бы неплохо сжечь этот дом перед уходом. Чанёль думает, смог бы Чунмён не захлебнуться в этом дыме. — Тише, тише… — Чунмён быстро выдыхается, жмурясь пене перед ноющими глазами, и не сопротивляется, когда Чанёль подхватывает его на руки и несет как можно дальше; укрывает одеялом и до рассвета караулит, прислушивается, сжимается: Чунмён тихонько поскуливает в подушку, неустанно твердя лишь «прости» и «пожалуйста». И последнее, что он слышит, прежде чем провалиться в сон, обозленное и нетерпеливое «скорее». Чонин, кажется, засыпает вместе с ними. Чанёль пропадает весь день на улице; Бэкхён осторожно интересуется, что битый час заставляет его мокнуть под этим диким дождем, но Чанёль лишь отмахивается молча и просит идти обратно в дом. Сехун мешает для Чунмёна кофе и деланно улыбается на секунде, когда должна звучать благодарность. Но Чунмёну некогда размениваться на любезности; Чунмён ждет окончания поисков. — Я думаю, нам пора двигаться дальше. Чанёль горит, смахивая со лба кипящие капли, что затесались меж морщин пузырящимися ожогами. Чанёль не ждет одобрения — готов к гневу и даже ярости, но Чунмён молчит, выдувая в чашке с кофе кривые круги — полнолуния. Такие же яркие, как и тот сон (или сны?), что терзал и ублажал его всю эту бесконечную ночь. — Я все рассчитал. У нас остался бензин ровно до следующего города. Попробуем отыскать там помощь. А сюда мы всегда сможем вернуться. Что скажете? Он смотрит лишь на Чунмёна, который тонет в своей чашке с подстывшей жижей, на дне пытаясь увидеть или прочитать что-то чрезмерное важное, необходимое. Чунмён в свое время пожимает плечами, и соглашаясь и не соглашаясь одновременно, а затем одним глотком опустошает остатки и уходит к себе. Он обнимает себя за плечи, вжимаясь всем телом в едва осязаемую родную грудь, и спокойнее дышит, потому что чувствует невесомые (бух — бух) ладони на своих окаменевших плечах. Ночь сжирает западную половину дома ему на радость; осознание — пуля в висок. Он просто отвинчивает болты на заранее забитых ставнях, а следом минует уже знакомый поворот. В логово к своему любимому мальчику. — Я же тебе обещал. — Знаешь, почему-то на этот раз я усомнился в твоих словах, — хмурится Чонин, прижимая колени к груди. Чунмён на минуту замирает не в силах оторвать взгляда от его сверкающих немигающих глаз. Глаза похоже на их. — Давай вместе вернемся домой? — Чунмён делает пару шагов вперед, и дрожит, когда Чонин двигается прочь от него. — Мы уже обсуждали это, — его голос звонкий и резкий; пересоленный будто. Чунмёна бьет судорогой под колени; Чонин никогда не повышал на него голос. Их отношения всегда были олицетворением уважения. — Я не вернусь во благо тебе. — Они собираются уезжать. — Так пусть уезжают. Ты оставайся, — Чонин извивается змеей, поднимая на него свои печальные глаза, а затем льнет к ноге, обдавая сухим холодом. — Только я и ты, Чунмённи. Как мы и мечтали всегда. — Постой, постой, но ведь это неправильно… — сглатывает Чунмён, опуская пробитую судорогой руку на ледяную шею. — Я не могу их бросить…они ведь наше всё. Все, что осталось у нас. — Ты — единственное, что всегда у меня было, — Чонин лижет по контору губы, и Чунмён чувствует застывающую влагу на своей лодыжке. — Подумай о Сехуне. Он же еще маленький…он так ждет тебя, Чон…нужно выбираться отсюда, — Чунмён сжимает пальцы на тоненьком свитерке — хватается за пустоту. — Хотя бы ради Сехуна…ради нашего брата. — Он уже труп, — сипит Чонин, ластясь щекой к немеющей ноги. — Рано или поздно его сожрут. Как и остальных. А мы спрячемся здесь. И никто, ни одна чертова душа не найдет нас. Только представь, как счастливы мы будем…друг для друга. — Что? Что же ты несешь, Боже… — Чунмён смаргивает наваждение и отталкивает Чонина коленом. — Не смей так говорить о них, не смей! Мы боремся, каждый день боремся друг за друга! Мы не сдаемся! Сехун не сдается! Ради тебя! И он верит, верит в тебя, понимаешь?! И как ты смеешь ставить на нем крест? — Ну ладно, ладно…прости меня, Чунмённи, — тянет в склизкой улыбке губы Чонин — звериный оскал лезвием под кожу. — Мне так жаль…— он тянется рукой к его ширинке, пробегаясь пальцами по ребристой ткани, — Я хочу показать тебе, как сильно я сожалею. Чунмёну невыносимо; кровь густеет в скукожившихся жилах. Он бы рад вырваться из этих плетей-рук, каждое прикосновение — ожог от хлыста; он бы рад…смотреть на него как на пустое место, рад бы не чувствовать тянущей боли меж ребер, рад свободно передвигать ногами, но… Он позволяет спустить с себя штаны. И смотрит на округлившуюся спину, из которой лезвиями торчат те самые травмированные позвонки. — Собирайся, — единственное, что говорит Чанёль, когда Чунмён появляется на пороге. Он прикрывает за собой дверь и видит, что из окна выдернуты все засовы. Чунмён усмехается — в нем разочарованы даже как в беглеце. Поделом. Он смотрит на паровозики на постельном белье. ту-ту; ту-ту. Он вспоминает, как впервые привел сюда Чонина, и они всю ночь делили на двоих узкую кровать, то и дело скатываясь на ворс мягкого ковра. Чунмён ведет по нему ладонью — царапает кожу. Чунмён в ту ночь долго-долго целовал Чонина, вышептывая самые сумасшедшие обещания. А Чонин кивал и слизывал их с опухших алых губ. и где все они, гребаный ты идиот? где ты оставил их? Чунмён собирается застегнуть рюкзак, как вдруг на самом дне шкафа замечает скомканную футболку. На ней разноцветные отпечатки рук, чей контур ему известен н а и з у с т ь. Чунмён складывает ее аккуратно и забирает с собой. Чунмён не плачет; он медленно запирает дверь на ключ, а следом проталкивает его под порог. Он садится на крыльцо, глядя, как Сехун тяжело пыхтит, но продолжает упрямо тащить на себе рюкзаки и сумки, как аккуратно укладывает их в багажник и каждую секунду мимолетным взглядом проверяет бензобак. А еще он видит, как в заднем кармане его джинсов сверкает тот самый маленький ножичек. Бэкхён ставит сверху переносной холодильник и прикатывает баллоны с водой; Чунмён поднимает глаза к небу — в облаках ведется борьба с сопротивляющимся солнцем, и кажется, немого тепла опускается на его слезящиеся глаза. Но слез он не смахивает. — Мы еще вернемся сюда, вот увидишь, — Чанёль приземляется рядом и надевает солнечные очки; а Чунмён заочно знает, что больше никогда не переступит порог когда-то родного дома. Слишком много предательства впитало в себя это место. Чанёль опускает ему на плечо голову и вдыхает полной грудью. — Пора? — Хочешь попрощаться? — Хочу. Чанёль кивает без сомнения и уходит в машину, завершая последние приготовления к отъезду. Чунмён заходит внутрь и прикрывает за собой дверь; прижимается к деревянной стене — от нее все еще пахнет сосновой смолой. Здесь все выточено и построено руками его отца; здесь все облагорожено и окутано теплотой его мамы. И пусть их души так и останутся здесь навсегда. И ничто больше никогда не потревожит их покой. — До свидания? Он выходит из дома спиной и опускается на колени в низком поклоне . — Прощайте. — Заводи. Мотор шумит, и Чанёль выруливает на дорогу; Чунмён заставляет себя не смотреть через плечо. Его хватает ровно на три минуты. Очертания заветной пожелтевшей калитки сжимают легкие; Чунмён толкает из себя хрипы, а ветер неумолимо поднимает на смех мокрые листья. Ветер воет. Чунмён ему вторит. — Чунмённи… — Чунмён бледнеет, ища руку Сехуна. — Опять, хён? — Сехун вздрагивает и двигается ближе, протягивая ему ладонь. — Не останавливайся. — Чунмён, — голос усиливается с каждым порывом ветра. — Ты обещал! Ты обещал, что больше никогда не оставишь меня! Не уезжай, не надо… — Держись, — шепчет Сехун, обвивая теплом его пальцы; гладя голосом — словно из другой вселенной, что вот-вот его снова затянет. — Чунмённи! Прошу…не оставляй меня. Я погибну без тебя…я умру, умру совсем один…не уезжай, пожалуйста… Чунмён не оглядывается через плечо на то, что умерло до него. — Что ты читаешь, Бэк? — спрашивает осторожно Сехун, гладя сухую кожу. — Почитай нам вслух, — просит Чанёль.

«— Люди забыли эту истину, — сказал Лис. — Но ты не должен ее забывать. Мы всегда будем в ответе за тех, кого приручили. И ты отвечаешь за свою розу... — Я отвечаю за свою розу... — повторил Маленький принц, чтобы хорошенько это запомнить».

Чунмён сжимает тоненькие пальчики и с улыбкой подмигивает Сехуну, открывая окно. А затем отворачивается резко, секундно. (календарные листы взлетают — мокрый кипящий асфальт пожирает их; оставляет п о з а д и) А Чунмён уже встречает их новую дорогу. в н и к у д а. Как и все его обещания.