Скорость
29 ноября 2014 г., 11:36
Под песню Lana Del Rey — JFK
Блистательный гаупштурмфюрер СС Лейбштандарта Адольфа Гитлера Иоахим Пайпер спрыгнул с подножки затормозившего автомобиля, расправил немного затёкшие плечи и улыбнулся, бегло осматривая полевой лагерь, втиснутый в редкий лесок. Искренне и светозарно улыбаться Пайпера тянуло уже несколько дней кряду. Нет, не так. Улыбаться и быть счастливым ему хотелось и умелось с самого мая. С конца весны сорок первого мир сиял более насыщенными красками, небо было синее и воздух слаще, чем когда-то раньше. А сегодня, всё в том же сорок первом, но уже в октябре, настроение было отличным. Всё было прекрасно. Яркая и сахарная игольчатая русская осень радовала глаз. Немного морозила пальцы и уши, но и это было приятно. Особенно сейчас, солнечным дивным утром, когда известия со всех фронтов исключительно положительные, а план Барбаросса, хоть уже провален, но всё ещё кажется действенным. Вот пойдут дождь со снегом, развязнут дороги, застопорится наступление, тогда и будут окончены бравурные разговоры о молниеносной и решительной войне. Война станет затяжной, Россия за пару лет соберётся со своими немереными силами, ведь ей-то торопиться некуда, и в результате задавит и погубит Тысячелетний Рейх. Пайпер прекрасно это понимал. Прекрасно понимал, что нападение на Советский Союз было дальновидным самоубийством. В общем-то все, кто умел рационально мыслить, это понимали. Пайпер в том числе, но он, как и все, откладывал эту тяжёлую мысль на потом. Откладывал и не собирался в ближайшее время к ней возвращаться — себе дороже. Он собирался быть счастливым и кидаться комками своей радости и постоянства во всех подряд. И тем ярче выказывать полное довольство своей участью, чем больнее свежая война била его по ногам и чем упорнее ставила палки в колёса. Не хотел Пайпер на эту войну. Ужасно не хотел, но другого пути не было. А раз не было, то он делал вид, что идти по этому пути для него величайшая честь. Так оно и было, да? Буквально сегодня Пайпер вступал в новую должность. Из штабного офицера он переходил в поле. Его назначили командиром роты мотопехотного батальона. Пайпер был рад этому несказанно и тщательно себя в этом убеждал. Опасности он не боялся. Немного боялся грязи и лишений, но это не в счёт. Он и в крови и копоти сумел бы выглядеть идеально. Всю свою предыдущую выдающуюся карьеру Пайпер провёл в штабах, канцеляриях и официальных разъездах. Быть адъютантом самого рейхсфюрера было почётно, несложно и со всех сторон замечательно. Выглядеть строгой арийской картинкой, степенно держа спину прямо, ходить, на несколько шагов отставая от всесильного человека, и безупречно себя вести — чего сложного? При этом перед Пайпером открывались неограниченные возможности. Пользуясь своим положением в грозном СС, он мог получить всё что угодно. Мог осторожно, подобрав правильную интонацию, попросить об этом Гиммлера, и получить ещё больше, хоть все звёзды с неба. Ведь к Гиммлеру в доверие за несколько лет безукоризненной службы Пайпер успел втереться основательно и на всех правах считал рейхсфюрера своим хорошим и очень ценным знакомым. В глубине души, где-то в самой-самой мещанской и домашней полутёмной глубине Пайпер хотел бы оставаться при Гиммлере и дальше. Конечно, хотел бы. Кто не хочет как сыр в масле кататься при полном достатке и благополучии? Но началась война, и теперь благоденствие и семейное просиживание штанов в родном Берлине стало неприемлемым и в некоторой степени постыдным делом. Но на Восточном фронте Пайпер оказался не поэтому и не по своей воле. Нет, он этого назначения хотел, конечно же хотел и, собираясь на настоящую, не французскую какую-нибудь, а на русскую великую войну, гордился и был в нужной степени воодушевлён своей долей, вместе с тем получая право смотреть на постепенно оседающих в Восточной Европе солдат немного снисходительно и свысока. Ведь он шёл вперёд. Такие как он, молодые, энергичные, знающие своё дело и очень красивые, на фронте были необходимы. Всё это так, да. Но Пайпер к этому пришёл через небольшую, но горьковатую ошибку, едкую, вязкую и сладкую, как испорченный падевый мёд. Он оступился. Совсем немного — это не считается. Тем более не считается, что это маленькое падение в итоге сыграло ему на руку. Ведь оказаться здесь, посреди затухающего, но пока ещё работающего и молотящего победоносного вторжения и было лучшей участью для истинного солдата Вермахта... Это случилось в мае. Чуть меньше, чем полгода назад, в прошлой жизни, когда о войне с Россией ещё никто не слышал, а новая Германия сияла в алмазном зените своего беспощадного гранатового цветения. Пайпер в качестве адъютанта сопровождал своего драгоценного рейхсфюрера в его поездке в Грецию. После окончания там боевых действий, Гиммлер посетил войска в Тирнавосе, в десяти километрах к северу от Лариссы. Пайперу Греция очень понравилась. Вернее, он её почти не заметил. Почти не успел взглянуть на неё, слегка порванную военными действиями, но такую красивую, насыщенно-синюю, базальтово-белую, изумрудно-зелёную, гористую и нежную. С реками с тёмной водой, с витыми по уклонам серпантина грунтовыми колейными дорогами, с небольшим каменным и зефирным портовым городом, припавшим к лазурной воде у романтичной бухты в форме полумесяца. Греция была именно такой, какой её представляет себе человек, никогда её не видевший. Нарядная красавица, прячущая павлиний хвост в листве кипарисов. Кипарисы понравились Пайперу больше всего. Именно улетающими в небо кипарисами была по линейке обсажена та небольшая площадка на культурном отшибе города, где Гиммлер, скромно улыбаясь, на полуофициальном параде раздавал Рыцарские кресты доблестным немецким героям, отважным завоевателям здешних мест. Как раз с одним таким славным героем через плечо Гиммлера Пайпер переглядывался, пока тому вручали награду. Это был Герхард Плайс. Они с Пайпером были погодками и старыми знакомыми. Когда-то в Берлине они вместе учились служить в СС, деля казармы Лейбштандарта и маршируя по одному плацу. Учились они не совсем вместе. Знакомство их ограничивалось именами и ускользающими из памяти лицами. В середине тридцатых они пару раз сходили погулять и напиться в одной компании. Даже, вроде бы, перекинулись несколькими пустыми разговорами... Ах да, кажется, одну весну и одно лето они, повинуясь своим расписаниям, в одно время ходили в бассейн. Пайпер с уверенностью сказать не мог, чем ограничилось их общение, но после стольких лет узнал Герхарда сразу. Узнал, а вечная память ловко, будто ликуя хорошей карте, подсунула Пайперу несколько вырезанных на подложке сердца картин. Помнится, это самое изрытое сном сердце отчего-то тогда трепыхнулось, совсем слабо, но ощутимо. Трепыхнулось и обронило на дно желудка что-то железное и бренчащее, наверное это были ключи, выпавшие из скважины. Эти выроненные ключи вдруг встревожено забили металлическими крыльями и шумно взлетели. И произошло всё это в тот момент, когда в раздевалке душевой Пайпер узнал Герхарда Плайса. Впервые неосознанно соединил его бледную в родинках спину с его услышанным где-то в коридорах именем. И произнёс это имя про себя и сам испугался, ведь выяснилось, что произнёс вслух. А Герхард, ушастый негодяй, тут же обернулся, отчего Пайпер смутился и спрятал глаза в своём полотенце. Вечно он смущался, а то и вовсе краснел в этих проклятых общих раздевалках и ничего не мог с собой поделать. Герхард привязался и всё спрашивал, что Пайперу было нужно... Чем односторонняя перепалка закончилась, Пайпер не помнил, но помнил, что с тех пор они стали важно кивать друг другу при встрече. А ещё помнил, что, завидев Герхарда издалека, нарочно стремился подойти к нему поближе. И ещё помнил о себе, что волосы тогда были пепельно-светлые, а глаза ярко-голубые, а потому наверняка мог сойти за ангела. С тех пор воды утекло не очень много, но достаточно, чтобы Пайпер сильно потемнел мастью и разобрался в себе. И теперь он смотрел на повзрослевшего товарища другим взглядом. Взглядом ласковым и оценивающим, невольно сравнивающим его и себя и невольно тоскующим. Да, Герхард был высокий как дьявол, статный и видный, не то что бы очень красивый, но потрёпанная форма сидела на нём шикарно, целиком оправдывая грубовато крестьянскую безвольную и понурую мягкость черт, да и вообще было в его смутно знакомом солдатском лице что-то милое, сильное и притягательное. Кроме того, нашедший своё почётное место на его загорелой шее Рыцарский крест, до которого Пайперу было пока ещё далековато, делал Герхарда несравненно особенным. Всё это: как у Аполлона, сына Зевса, выцветшая под греческим солнцем фуражка, благородный ошейник из алой ленты, мягкая улыбка настоящего героя, несколько полосок шрамов на покатом каменном подбородке и смешливый взгляд из-под низких бровей, привыкших защищать до черноты тёмно-серые как у серны глаза не просто так — всё это цепляло Пайпера изнутри и страшно веселило. Он привык себя контролировать, но сейчас стоять на месте и не улыбаться было ужасно трудно. Как только официальная честь награждения закончилась и Гиммлер занялся любезной трепотнёй с героями, Пайпер ринулся к своему герою, безуспешно стараясь не уронить своего высокого достоинства. Они пожали друг другу руки, посмеялись, искренне поулыбались, совместно выяснили, что прекрасно друг друга помнят, и вкратце перебрали ступени карьеры, которые с разных сторон привели их на эту холмистую пустошь среди изумрудных скалистых холмов, поросших кустами диких роз. Совсем недалеко, под скалистым, но давно приручённым каменщиками и лестницами обрывом, шумело до рези в глазах ультрамариновое море. С него дул нежный ветер, иногда подхватывая белые лепестки с неизвестных цветущих деревьев. Пайпер с каждой минутой переполнялся едва знакомой счастливой слабостью. Той слабостью, которая заставляла его восторженно выдыхать при каждом сказанном слове и как будто не нарочно жаться к чужому плечу. Пайпер не боялся давать себе волю. Это первые годы службы у рейхсфюрера он держал себя в стальных тисках и даже перед тем как просто повернуть голову, успевал стребовать с себя отчёта, как именно он это сделает. Подобный самоконтроль дошёл до автоматизма. И потому его самовольный выход из строя остался совсем незамеченным. Он смотрел на Герхарда слегка закинув голову. Он слышал его хриплый голос. Он касался его руки локтем, он с внимательным почтением, но излишне лукавой улыбкой выслушивал истории о гремевших на этой дивной земле боевых действиях. Внутренне Пайпер ликовал, потому что прекрасно видел в поблёскивающих зеркалом глазах Герхарда, что нравится ему. Видел даже то, что и раньше, много лет назад, тоже, оказывается, нравился. Впрочем, это не было откровением. Пайпер видел, только теперь видел, что Герхард тогда, в казармах Лейбштандарта на окраине Берлина, специально искал с ним мимолётной встречи. И в бассейн всегда шёл в приподнятом настроении, неся в себе волнение и смущённую гордость. А в тех нескольких гулянках в одной компании Герхард был где-то рядом. Может быть, ближе, чем все остальные. Может быть, даже клал свою руку на его плечо, приобнимая и по-дружески притягивая к себе, а сам меж тем украдкой вдыхал запах его волос и любовался королевской улыбкой, любовался горлом как у ангела и голосом из золота... Да, Пайпер тогда носил корону, которая никогда не падала. Он и сейчас её нёс. Один на миллион, неподражаемая песня... Услышав столько не произнесённых, не имеющих слов, но растворённых в вишнёвом воздухе комплиментов, Пайпер совсем растаял. Скорей всего, он всё это сам себе придумал, но ошибиться было трудно и очень приятно. Пайпер ошибался весь вечер и всю ночь. Голова наполнилась туманом, и он на всё махнул рукой. Они пошли к морю. Через пару часов Герхард заволновался и стал говорить, что надо бы вернуться, не столько ему, сколько Пайперу, ведь так просто брать и исчезать нельзя... Пайпер абсолютно рационально соглашался с его словами, но назад не шёл. Произошёл какой-то чудесный сбой в настройках. Ум ещё что-то понимал, но сердце полностью уверилось, что этот день последний на земле, а потому провести его надо так, как хочется. Это было так странно и необъяснимо. И неповторимо. Пайпер понимал, что потом проблем не оберётся, но так же понимал, что если он не уйдёт, а останется с Герхардом, то получит что-то более дорогое и важное, чем все сокровища сторожевых отрядов. Никогда ни до, ни после Пайпер себе таких безумных вольностей не позволял. И тем легче было позволить всё это тогда. Вздумавшего отнекиваться Герхарда Пайпер притянул к себе и поцеловал. Они целовались долго, пока не отдавили друг другу все ноги и не оказались на песке. Пайпер вбил себе в голову, что это — единственное, что ему на свете необходимо. Убедить в этом Герхарда было несложно. Он на всё ошарашенно согласился, стоило Пайперу несколько раз произнести его имя, при этом безнадёжно смотря ему в глаза, называя лучшим героем и кусая губы. Пайперу до этого приходилось иметь дело с мужчинами, но сколько раз это было, это всегда было стратегически верным, обдуманным шагом. Разумным и взвешенным способом чего-то добиться, безотказным и тайным способом кого-то к себе расположить. Какая разница, каким способом? Это не так уж неприятно и тяжело, главное вести себя идеально и безупречно выглядеть. Только это людям и нужно. А что внутри, это не важно. Со своей душой, какой нет ни у кого другого, разбирайся сам. Вот Пайпер и разобрался. Он впервые хотел этого сам. Впервые делал это по любви, ведь в тот момент был совершенно уверен, что Герхарда любит. Любит и видит в его затемнённых глазах необыкновенный свет, а в его бережных и спутанных движениях высшую нежность, какой никогда ещё не удостаивался. Раньше ведь он был только очень красивой игрушкой во властных богатых руках. Такие руки не умеют, вернее, им не нужно быть осторожными и им не нужно никому ничего доказывать. Они просто берут, что хотят, а после равнодушно велят уходить и забирать с собой свою загрязнившееся сердце, саднящее тело и заглушаемое только выпивкой чувство гадливости и отчаяния. С Герхардом было совсем не так, а в тысячу раз лучше. По-прежнему действующим отсеком скептического и рационального разума Пайпер осознавал, что Герхарда мог встретить и раньше. Мог встретить его и во Франции, и в Италии, и в Польше, и звали бы его по-другому и выглядел бы он иначе, но Пайпер любил бы его во всех случаях одинаково и с одинаковым восхищением смотрел бы на него и говорил бы ему, скорей всего, всё те же слова, придумать и произнести которые слетевшее с петель сердце способно было только однажды. В этом всё и дело, что только однажды. Один раз в жизни, не поздно и не рано, в самый раз, в мае сорок первого, когда они оба проживают свой самый лучший двадцать шестой год и когда они так идеально друг другу подходят. Пользуясь случаем, Пайпер откидывал от себя рациональность и искренне верил своим глазам, когда видел, что Герхард владелец вселенной, король мира и тоже носит корону и мантию, которые так прекрасны на фоне ночных сияющих звёзд на развёрзнутом агатовом небосклоне. Пайпер упорно не хотел ощущать боли, неудобства и тяжести, а потому и правда не замечал их, замечая только его дыхание на своей шее и попеременно его губы на своих губах. Эта ночь была для него лучшей историей любви из когда-либо рассказанных. И ничто, ни утро, ни песок, забившийся во все швы, ни неловкость, ни холод не могли омрачить очарование, которое Пайпер ревниво пообещал хранить в своём сердце вечно. Они торопливо и неясно расстались, и прощание было недостаточным. Пайпер болезненно почувствовал это, как только потерял Герхарда из виду. Но всё-таки преодолел себя, вернулся во временную ставку штаба и к своему величайшему удивлению и облегчению обнаружил, что его исчезновения почти не заметили. Нет, когда он попался на глаза рейхсфюреру, Гиммлер с поверхностной улыбкой глянул из-под очков как-то одновременно понимающе и осуждающе... Но он всегда и на всех так смотрел. Ведь так? Уже к следующему вечеру Пайпер снова разыскал Герхарда и, сам понемножку приходя в ужас от своей влюблённой дурости, не мог отойти от него дальше чем на шаг и перестать хотеть поцеловать его. Поэтому Пайпер и не заметил Греции. Нет, конечно, он всё заметил. Неусыпным боковым зрением он заметил то, как люди вокруг на него посматривают, сначала с непониманием, потом с пониманием и со злым возмущением, потом и с ненавистью. В каком-то горделивом забвении самоуничтожения Пайпер специально не старался скрываться. Он понимал, что губит и топит и себя, и Герхарда, но остановиться был не силах. Потому что в глубине души ждал, что его остановят обстоятельства. Ведь дольше нескольких дней такое безобразие твориться не может, будь он хоть сотню раз оберштурмфюрером, это пресекут и со всей строгостью, и Пайпер, сам в себе всё больше запутываясь, ждал и торопил момент фатального разоблачения и наступление дальнейших неразрешимых проблем. Наверное, делал он это потому, что понимал, что ещё пара-тройка безумных дней, и он Герхардом наиграется. Герхард по-прежнему будет самым лучшим на свете, но душевное полыхание поугаснет, станет тише, спокойнее, привычнее, скучнее и стабильнее. И тогда Пайпер, придя в себя и вспомнив о своём положении, скорее всего, увидит, что в Герхарде нет и никогда не было ничего настолько особенного, чтобы форменно сходить по нему с ума и любить его. А Пайпер хотел любить его. Ему нравился не столько Герхард, сколько собственное отчаянно мурлыкающее внутри тепло и безраздельное, глупое, несказанное и нежное счастье, заливающее его с головой. Пайпер не испытывал такого раньше, а поэтому теперь, даже здесь прибегая к некой рациональности, не хотел переходить рубеж привыкания. Хотел сохранить свою нежность новой и незатёршейся среди будней и встреч урывками, ведь именно такая, свежая и не признающая границ любовь и была ему нужна. А такая любовь никак не может быть долгой. Время её осквернит суетой и испортит. Герхард вёл себя более осторожно, но он был слаб и ничего не мог противопоставить безотказному оружию Пайпера. Его красоте и умению вести себя. И самому сильному оружию — его неприкрытой и полновесной, забывшей об всём на свете любви, которая сквозь него прямо просвечивала. Пайпер светился и горел, и, прикасаясь к нему, не заразиться этим горением было невозможно. Кроме того, Герхард был брошен на растерзание тому необъяснимому и волшебному факту, что именно он является объектом этих чувств. Это было не просто лестно. Это было невероятно. Это было не столько взаимно со стороны Герхарда, сколько испугано, благодарно и восхищенно шалым подвигом чужой души. Так прошло несколько дней. Закончилось всё быстро нарастающим и потом разразившимся скандалом, который громыхнул на всю округу, однако его без проблем удалось замять. Для Герхарда, что вполне предсказуемо, всё обернулось серьёзнее, чем для Пайпера, но ни тому, ни другому крупные проблемы не грозили. Адъютанту рейхсфюрера никто слова не сказал, кроме самого рейхсфюрера. Да и тот не бушевал, а только усталым жестом протёр очки, пробормотал что-то про позор, разочарование и осквернение крови. И он, и Пайпер сообщнически промолчали о том эпизоде, который имел место осенью тридцать восьмого года, когда Пайпер только начал работать в штабе рейхсфюрера. Потом этот эпизод повторился несколько раз во Франции. Но ещё до того, как это произошло, Генрих (а на протяжении этих эпизодов он был Генрихом, Генрихом на выдохе сквозь плотно закрытые веки, сквозь несколько царапин на бёдрах, сквозь побелевшие от напряжения пальцы и покрасневшие от отчаяния глаза) строго и мягко произнёс, что ничего не было. Ничего действительно не было ни во Франции, ни где бы то ни было, Пайпер усвоил это очень чётко. Но то, чего не было, давало ему универсальную защиту от укоров и обвинений в осквернении крови. Гиммлер любил его, и Пайпер это знал. Уважал это как ещё один подарок судьбы и, эксплуатируя эту расположенность рейхсфюрера себе во благо, всегда был очень деликатен и осторожен, точно зная, что ему позволено, а что будет лишним. И всё-таки Пайпер считал, что легко отделался, когда вскоре покинул штаб рейхсфюрера и заступил на действительную воинскую должность. Туда же, на Восточный фронт, которым пугали нерадивых дневальных, услали, понизив в звании, и Герхарда. Поэтому Пайпер был до сих пор счастлив. Он точно знал, что военные пути однажды снова позволят им встретиться. Поэтому Пайпер послушно и покладисто ждал этого. Ждал этого и писем. Переписываться им с Герхардом никто не мог помешать, и ему Пайпер писал даже чаще, чем домой. В письмах этих раскрывалась бездна бесконечной темы для обсуждения — как им обоим воюется. Герхард воевал севернее, а Пайпер немного южнее, но встретиться они должны, просто обязаны были. Они в каждом письме в сухих выражениях высказывали эту надежду и желали друг другу удачи. Остыв и придя в себя, Пайпер в полной мере осознал, какую глупость затеял и как это всё плохо, неуместно и неправильно. И как хорошо, что это закончилось бескровно и тихо... И он всё равно хотел Герхарда снова. И понимал, что так нельзя. Но и корить себя и быть с собой в разладе Иоахим не умел. Зато он умел пускать всё на самотёк, умел хорошо улыбаться и хорошо делать своё военное дело. Этим он и собирался заниматься, в октябре выпутавшись из штабов и заступив на полевую должность. Так или иначе эти леса и степи были ближе к Герхарду. ...Не торопясь зайти в здание, в котором помещался временный штаб, Пайпер закурил у крыльца. Он покровительственно кивал отдающим ему честь солдатам, грел пальцы о сигарету, прищурившись подставлял лицо выбеленным тонкими облаками редким солнечным лучам и дышал этой украденной у чужих морозной осенью, в которой пахло рябинами и черноплодкой. Вскоре его внимание привлекла возня в домишке напротив. Оттуда несколько солдат вывели пленного, судя по форме, русского и повели его в ту сторону, где стоял Пайпер. Поначалу Иоахим даже немного удивился, решив, что это и правда к нему ведут. Пайпер торопливо отбросил сигарету и стал на выправку. Но понурого пленного провели по ступенькам в здание. Провели русского совсем близко, все трое солдат откозыряли Пайперу, а одного из них он деловито подозвал к себе. Но перед этим посмотрел на русского. На русского... Так близко этих русских Пайпер видел впервые. Сотканное из обрывков пропаганды и собственных ассоциаций лицо потенциального врага и недочеловека было не похоже на лицо этого солдата. У этого парня лицо было правильным, даже красивым, но, наверное, излишне простым и не запоминающимся. Всё в нём было покатым и ровным, даже зацепиться не обо что. Глаза были узковатыми, прикрытыми тонкими, идущими прямо вниз и вбок ресницами. Волосы были светлые, но не светлее мраморно-бледной кожи. А ещё нос. Небольшой и прямой, но каким-то поразительным образом совершенно не арийский. И губы не арийские, хоть тонкие, элегантные, такие по-мужски печальные... Суматошно поперхнувшись остатком дыма, Пайпер понял вдруг, что рассматривает русского оценивающе. А как иначе? За те секунды, что он невесело поднимался по четырём ступеням, Пайпер успел заметить его плотную стройность сильного животного, которую никак не назовёшь худобой. Успел заметить крепко спящую свирепость в воловых глазах. Успел заметить пружинистую мощность в его походке и во всей его внушительной фигуре... Был бы он повыше, со спины сошёл бы за Герхарда... От этой мысли, уже не удивляясь, Пайпер просто отмахнулся и спросил у подошедшего солдата о пленном русском. Солдат охотно объяснил, что это сбитый вечера советский лётчик. И что этот самый лётчик, перед тем как упасть, подбил со своим тоже разбившимся приятелем немецкий самолёт. На счёт этого Мессершмитта уже приезжали вчера из штаба базирующейся неподалеку эскадры. Немецкий разбившийся лётчик, оказывается, был очень славным парнем, которого все страшно любили и у которого совсем недавно в Штутгарте родился сын. А посему кому-то в голову пришла идея, что русского негодяя нужно казнить, и идею эту мигом поддержали товарищи погибшего. Эти из Люфтваффе руки марать, разумеется, не захотели, а потому русского, неизвестно кому в назидание, расстреляют сейчас и здесь. Конечно, это не совсем по правилам, но во всеобщей толкотне наступления и так ничего не понять. Да и кто считает убитых русских свиней? Пайпер понимающе кивнул и отпустил солдата. Закурил новую сигарету и задумался об оставшемся в Штутгарте сыне пилота... О том, что ему хочется спасти этого русского, он не думал совершено. Такая ересь и в голову не пришла бы. Не пришла бы, но тут русского снова вывели из издания и на пару минут оставили стоять посреди двора. Пайпер, уже собравшись уходить, остался и снова присмотрелся к нему. К его широкому лицу, которое напоминало то ли акулу, то ли бойцового пса... И всё же в этом безынтересном лице было что-то достопримечательное, не с первого, так со второго взгляда. Пайпер сам склонил набок голову, чтобы рассмотреть получше. Рассмотреть его тонкие прямые брови, слегка выступающие мягкие веки и не грациозную, но какую-то машинно выверенную линию носа. Всё его лицо в профиль напоминало покатую береговую скалу, исцелованную ветром, излизанную волнами и отшлифованную льдом... Вот в чем дело. Ни одного резкого угла. Все такое плавное и неспешное. Такое русское, как спокойная река, медленно несущая по топким равнинам свои массивные воды к северу, к северу, пока не обратится вечными ледниками... При большом желании в его лице даже можно было углядеть что-то арийски правильное. Да, такие вот, ровные, скульптурные и пустые лица, к которым так и хочется прибавить какую-то недостающую деталь красоты или уродства, бывали у некоторых чистопородных и бессердечных парней из Мюнхена... Против собственного желания Пайпер представил этого русского на улице старого Берлина. Он вписался бы в обстановку. Это точно. Но ещё сильнее Пайпер, забыв вовремя себя одёрнуть, представил этого парня рядом с собой. Представил, каково это, когда взгляд его неживых, а от того жестоких, будто стеклянных и совершенно невыразительных глаз не растерян, не распылён по осенней листве, а устремлен в глаза напротив. И как этот парень, наверное, силён и хорош. Как молод и полон медвежьим здоровьем и паровозной силой, которой его так щедро наделила природа, недодав, должно быть, кому-то другому. Не то что бы русский пилот понравился Пайперу, вовсе нет. Чему там нравиться, когда его внешность как полое изнутри стекло: смотришь, а смотреть не на что? Хотя... Если посмотреть вот так, со стороны, особенно в секунду как сейчас, когда парень тоскливо поднял лицо от земли и всмотрелся в теряющийся в верхушках ольхи край неба... Да, вот с такого ракурса русский пилот ещё ничего... Кроме того, губы у него немного посинели от холода, а нос и кончики ушей порозовели. Это делает его, такого мощного, твёрдого и сильного, таким милым и беззащитным. Пайпер подумал о том, каково будет обнять его. Каково будет спрятать лицо на его широком надежном плече. И носом уткнуться в наверняка теплую и мягкую шею, под которой перекатываются валуны и камни. ...И провести носом вверх до уха, до ровно прижатого к голове уха, уж чего-чего, а вездесущей лопоухости у русского героя не наблюдается. Как и вообще каких-либо видимых недостатков и природных неточностей. Это делает его похожим на горестную гаргулью, из которой скульптор лепил ангела и божьего воина, но ошибся в расчётах. Пайпер много бы ещё до чего додумался, но тут русского, подталкивая в спину, увели. Иоахим понял, что ещё в нём выглядело привлекательно. Его полнейшая покорность судьбе и отсутствие ярости и сопротивления. Кажется, это не типично для русских? Провожая взглядом его спину, Пайпер нехотя ощущал в груди нарастающее волнение и затаившую надежду опаску. Захотелось вдохнуть поглубже и посильнее выдохнуть. Захотелось потереть лицо руками и выругаться... Всё это расшифровать был нетрудно. Пайпер не хотел, чтобы этого русского расстреляли. Собственно, почему? Потому что красивый? Потому что спокойный? Было в этом заранее убитом спокойствии что-то раздражающее и радующее одновременно, что-то и позорное, и поднимающее ввысь. Ещё немного поразмышляв, Пайпер, нарочито стуча сапогами, поднялся на ступеньки крыльца. Дальше не пускала какая-то заслонка. Он с силой преодолел её и вошёл в здание. Вошёл, но тут же чуть не задохнулся от желания вернуться на крыльцо, что он и сделал. В груди крутило всё сильнее. Скручивало и жгло, даже больно делало... Это был страх, что опоздает. Что опоздает сделать что? Предотвратить казнь русского? Зачем? Ну зачем?.. Пайпер снова развернулся и пошёл обратно, но порог переступить не смог. Внутри раскатывалась пропасть, через которую с гиканьем перепрыгивали десятки мыслей и сотни «за» и «против». Нет это невыносимо! Пайпер сбежал с крыльца на улицу и снова остановился. Он уже один раз поддался своим нерациональным желаниям и что из этого вышло?.. Разве вышло из этого что-то плохое? Пайпер с шумом выдохнул и пошёл, стараясь не бежать, по той дорогое, по которой увели русского. Всё-таки, день был хороший, лёгкий снег холодил горячую голову, а под ногами хрустела смёрзшаяся косицами трава. С каждым шагом Пайпер чувствовал, что его неожиданно притихшее счастье снова к нему возвращается. Сердце одобряет. Доблестное, достойное доверия сердце похвально кивает и оборачивается в венок золотых роз. Заставляет улыбаться... Пайпер прислушался к молниевым рунам у своей шеи. Он из СС и сам рейхсфюрер любил его когда-то, а значит, ему всё позволено, даже отпустить пленного, пусть только попробуют возразить. Нет, ругаться и угрожать он не станет, он добьётся своего благодушным, ласковым и упрямым напором, который, как уже сотню раз выяснено, является более полезным способом. И ему и не такое сходило с рук. Кроме того, такой бессмысленный и великодушный жест пойдёт на пользу будущей репутации. ...И где-то под этим же снегом и солнцем любуется чужой рыжей землей Герхард. Пайпер улыбнулся и, расхрабрившись, подмигнул, проходя мимо бледного как полотно, испуганного и растерянного русского героя. Прекрасный день, чтобы спасти что-то красивое.
Примечания:
Герхард Плайс вот такой
http://en.wikipedia.org/wiki/Gerhard_Pleiss
