Конохские ночи

Тело великого ниндзя Джирайи давно покоится на дне моря, но имени его можно поклониться у монумента Героев Посмертно. Для Шестого Хокаге это место — ежедневная точка маршрута, он знает каждый камешек и лист на колючих кустах вокруг лесной опушки с памятным камнем. И сразу замечает на сырой земле следы женских сандалий. А еще впереди слышится голос Цунаде-самы, выговаривающей неизвестному предмету, не желающему светить, словно это живое и притом — многогрешное существо. Вечерний ветер доносит до Какаши запах спиртного. «Уйти, пока не заметила, или остаться, чтобы чего не вышло?» — думает он, замедлив шаг, покуда заросли рододендрона разделяют двух гостей монумента. — Какаши-сан, хватит торчать там огородным пугалом, иди и помоги женщине! — властно окликает Пятая, даже не оборачиваясь. «Никогда нельзя недооценивать ирьенина. Даже нетрезвого! Особенно, если это — одна из Саннинов» — мысленно ставит зарубку Копирующий ниндзя и шагает навстречу Цунаде с коробкой спичек. Она улыбается то ли благодарно, то ли торжествующе, и протягивает погасший фонарик. — В храм дорогу осветили, на кладбище тоже иллюминация, а этот старый развратник так и будет мыкаться, не найдя пути, — кивает она на последнее имя на лицевой грани монумента. После Джирайи Коноха потеряла немало своих героев без вести и без погребения на поле битвы, но солдаты Четвертой войны заняли другую часть камня. А эти — сироты, пропавшие где-то на границе мира живых и мертвых. — Похожи мы с тобой, правда? — вдруг произносит Цунаде. — Два одиноких Хокаге, похоронивших себя со своими мертвецами. — Мы не одиноки. У нас есть целая Коноха, ученики, их дети… — Да, вот только своих детей нет, — с неожиданной тоской в голосе говорит Пятая, и зябко обхватывает себя за плечи. Не от холода. От холодной пустоты внутри, от безжалостной мысли о том, что ей скоро шестьдесят. А в памяти Какаши встает как живой Джирайя-сама и шепчет заговорщически: «Сто шесть сантиметров!». Красота Цунаде была пустоцветом, а стала и вовсе икебаной. Тронь — рассыплется пылью гендзюцу. — Не пялься, глаза сломаешь. Ох, Какаши, зря ты Мизукаге игнорировал! Был бы политический союз. Уж она и так, и этак намекала тебе, совсем извелась… — Цунаде отхлебывает из бутылки и смотрит укоризненно. Это только издали могло показаться, что у ног Пятой Хокаге стоит корзинка с поминальным ужином. Корзинка-то есть, но ее содержимое представлено шестью бутылками и одинокой шпажкой с надкусанным данго. — Выпьешь со мной? Чашек нет, но мы же не на торжественном приеме? В сгущающихся сумерках подлеска вдруг устанавливается какая-то совершенно уютная и домашняя атмосфера. К фонарику на памятнике слетаются ночные мотыльки и апатичные августовские комары. А у камня устроились отставная и действующий Хокаге и ведут нескромную беседу в память о самом веселом и распутном ниндзя-отшельнике Страны Огня. — Ты представляешь, ведь Орочимару, этот бледный выползок, тогда меня замуж звал! — смеется Цунаде-сама, глядя на Какаши, но обращаясь к Джирайе. — Лежу я, стало-быть, двумя частями, ногам своим издали подмигиваю, а он и говорит… Ха-ха-ха! Ой, не могу!.. С меня ведь тогда гендзюцу спало, ну, весь товар лицом предъявила, а он… Тьфу, извращенец подколодный!.. Какаши тянет мелкими глотками холодное сакэ и думает, что они и в самом деле ужасно похожи. Только Цунаде отдала всю свою любовь мертвым, закрывшись от живых, а он… Он навесил на сердце замки, чтобы охранять память о своих мертвецах. И оба они слишком поздно поняли, что были не правы. Наверное, Рин сюда сегодня не придет. Слишком неподходящая обстановка. — …А Мизукаге долго по тебе вздыхала, — вдруг меняет тему Цунаде-сама. — Только я ей сразу сказала, что нечего ловить в сухом колодце. Как же ты так ухитрился, Какаши-сан? — Хм-м? — пожимает он плечами, будто сам не знает ответа. Пятая не особо четко видит в сумерках, но лицо без маски и так ей знакомо. Копия Белого Клыка. Подбородок и щеки, никогда не видевшие солнца, совсем белые, глубокие морщины у губ. В маске Хатаке Какаши кажется моложе, без нее — чуть ли не ровесник Саннинов. На самом деле, ответ на ее праздный вопрос прост и ясен. Сначала не стало отца, и Какаши запретил себе думать о чем-то, помимо пути ниндзя. Потом он потерял Обито, а думать о Рин, зная, кто любил ее, было бы предательством. А спустя много лет он понял, что был глух и слеп, а его позднее прозрение уже ничего не изменит. Копирующий ниндзя расплатился с каждым из них частью своей души. И то, что осталось у него, уже ни на что не годно. Только замкнуться, замкнуть в себе и никому не показывать. Ничего там хорошего нет: два замка ржавых, а третий поновее, но тоже не открывается. — Сакэ кончилось, — печально вздыхает Цунаде, заглядывая в корзинку. — Пойдем, что ли? Глаза ее абсолютно трезвые, но ноги уже не верят в надежность земли. Шестой Хокаге подает ей руку, и они выходят на широкую просеку, откуда видна деревня, храм на холме, и дорога к нему, освещенная сотнями светильников. Фонарик на монументе мерцает тусклым светлячком, перемигиваясь с цепочкой огней. Если идти к храму, то по правую руку открывается вид на горячие источники. — Теперь дух Джирайя-самы точно найдет дорогу, — улыбается Какаши сквозь маску. Цунаде тоже улыбается. Они очень похожи. Так похожи, что кажется, стоит прислушаться, и услышишь металлический лязг, идущий от двух сердец. Полдуши похоронит шиноби, Три замка на второй половине. Улыбайся!